Один день на двоих

      Снег шёл с самого утра — вязко, неторопливо, как будто не просто падал с неба, а опускался в воздух, растворяясь в нём, хотел стать частью выдохов, мыслей, трещинок в бетонных стенах и едва уловимых прикосновений, что так и не произошли. Он заполнил собой всё пространство, изменил звук шагов, смягчил уличные голоса, сделал даже коридоры школы как будто тише, приглушённее, а в голове — только назойливое эхо собственной мысли: зачем ты это делаешь.       Чуя не знал ответа. Или, точнее, он знал слишком много ответов сразу, и ни один из них не звучал разумно. Он шёл по коридору, не чувствуя подошв, не разбирая лиц, сгорбленный под грузом собственных мыслей, в которых каждое второе слово было «Дазай». Он шёл так, будто каждое окно наблюдало за ним, будто каждый шорох — это следствие его идиотского решения, а школьный потолок вот-вот рухнет и похоронит его под тяжестью необдуманной смелости.       Он сделал это. Он, Чуя, написал ему валентинку. Не девочка с вечно сверкающими глазами, не чей-то тайный поклонник из младших классов, не наивная дура с пудровыми руками и коленками, дрожащими от восторга — а он, у которого руки дрожали от страха, не от мечты. «Без понятия, когда и каким образом влюбился в такого идиота, как ты. Но, наверное, в идиотов как раз-таки и влюбляются. P.s: сожги это.»       Он не знал, зачем. Если быть честным, он знал — потому что тот невыносим, потому что та неосторожная улыбка, брошенная ему через плечо однажды в коридоре, выжгла в нём дыру, в которую теперь проваливались все попытки остаться равнодушным. Потому что каждое «тебя опять вызывали», каждое «сними, наконец, эту идиотскую резинку с хвоста», каждое «ты выглядишь так, будто кого-то убил» — всё это не было просто словами. Это были удавки, в которых Чуя задыхался с благодарностью, как идиот, и только глубже вдыхал. Он ненавидел себя за то, что ждал этих фраз. Ждал взгляда. Ждал, что его опять выведут из себя. Ждал, что кто-то — тот самый, чьё имя он старался не произносить вслух, потому что в нём было слишком много власти — заметит.       И вот теперь он стоял, прислонившись к шкафчику, как человек, которого собираются расстрелять. Валентинка уже передана. Уже внутри ящика. Уже в ловушке. И теперь он мог только ждать, пока всё взорвётся — или растворится. Хотя нет, второго не случится. Не с этим человеком. Не с тем, кто читал людей, как расписание звонков — без ошибок, без запинок, без попыток приукрасить. Он найдёт его. Он всегда находит. Даже если бы Чуя писал левой ногой в темноте под одеялом, даже если бы вместо слов были только обрывки дыхания и комки чернил — он всё равно бы понял.       Чуя зажмурился. Он ненавидел это. Свою беспомощность. Свою… слабость. Это была не любовь, это было нечто неправильное и колючее, что с каждой секундой рвалось наружу, оставляя на внутренностях занозы. Он хотел, чтобы это прекратилось. Чтобы он снова мог дышать, как раньше. Чтобы его желудок не сжимался в комок, когда слышал знакомые шаги за спиной. Чтобы кровь не стучала в висках, когда тот вдруг вставал слишком близко, и всё, что оставалось — это надеяться, что он не чувствует, не замечает, не знает, что ему страшно, как ребёнку, не потому что обидят, а потому что слишком хочется, чтобы наоборот — обняли.       Иногда он мечтал. Не часто — слишком опасно. Но бывало. Мечтал, что однажды они задержатся в классе одни, и он повернётся к нему и скажет что-то бессмысленное, небрежное, а тот вдруг станет серьёзным и — протянет руку. Просто так. Просто… возьмёт его ладонь. И всё станет ясно.       Но каждый раз, когда Чуя ловил себя на этом, ему хотелось разбить себе голову о парту. Потому что он знал, чем всё кончится. Потому что он видел уже — как все эти девчонки, милые, смелые, уверенные, в красивых пиджаках, с выпечкой в коробках, с цветами — как они исчезали. Дазай смотрел, читал, молча возвращал. И каждый раз — точно. Он знал, кто, когда, зачем. Он всегда знал. И он никогда не отвечал. Чуя не знал, чего боится больше: того, что его высмеют — или того, что он будет смотреть и молчать. А потом уйдёт — навсегда.       Он опустил голову, уткнулся лбом в металл ящика. Снег за окнами продолжал идти, и казалось, что весь этот день застывает внутри узкой стеклянной коробки, где всё происходит медленно, мучительно, но неумолимо.       Они не были друзьями. Ну, то есть — нет, конечно. Друзья — это когда ты делишься завтраком, спрашиваешь, как дела, носишь чужой шарф и сидишь рядом на подоконнике, обсуждая, как достали эти контрольные. А они — не это. Они делились подколками, не завтраками. Они спрашивали «где арматура?», но не «как дела?».       Чуя говорил, что он его раздражает. Постоянно. Дазай соглашался — с усмешкой, с видом, будто это комплимент. Они спорили. Спорили о литературе, о музыке, о погоде, о смысле жизни. Чуя швырял в него тетрадкой, Дазай лениво отодвигался, продолжая говорить. И каждый раз, когда Чуя думал: «всё, я сейчас просто уйду», — он почему-то оставался. Они были как два камня, что бесконечно сталкиваются на дне одной реки, скользят друг по другу, шлифуются, но не могут стать гладкими — потому что внутри всё ещё остры.       Иногда Чуя думал, что это наказание — сидеть с ним в одном классе. В одном пространстве. В одном воздухе. Потому что было бы куда легче, если бы он просто не знал его. Если бы это был кто-то из параллельного. Если бы он не видел каждый день, как тот закидывает ноги на парту, как смотрит в окно с ленивым скучающим выражением, как что-то царапает в тетради, притворяясь, что слушает. Если бы не знал, как звучит его голос, когда он действительно смеётся. Не фальшиво, не язвительно — а искренне, неожиданно, почти мягко. Если бы не знал, что у него руки тёплые — хотя выглядят холодными. Если бы не знал, что он всегда видит. Всех и всё.       Особенно — в такие дни, как этот. День святого Валентина. Смешной, жалкий, дурацкий день, который весь год пыжится казаться особенным, а потом приходит, как надоедливый родственник, которого никто не ждал, но все всё равно накрывают на стол. И в этот день Дазай, как по расписанию, начинал своё любимое развлечение.       — Ну что, — говорил он, откидываясь на стуле с тем самым выражением, от которого хотелось врезать, — начнём охоту?       «Охотой» он называл традицию — вычислять авторов валентинок. Ни одна не проходила мимо. Хоть сердечко в карман, хоть открытка в ботинок, хоть письмо в задней парте — он находил. Всегда. Каким-то дьявольским способом, непостижимым, пугающим, противоестественным — он вычислял всех. Даже если в школе было тысяча человек. Даже если валентинка была написана фальшивым почерком. Даже если это была просто конфета с ленточкой и ни единого намёка. Даже если это был… кусок дерьма. Он всё равно знал. Никто не понимал, как. Никто не знал, что он делает — анализирует запах чернил, сравнивает буквы, следит за движениями глаз? Но каждый год он тратил максимум день. Один день. И к вечеру всё было решено. А дальше — он просто спокойно подходил, с этой идиотской, небрежной, лениво-жалостливой улыбкой, и говорил:       — Это было мило. Но нет.       Иногда Чуя думал: может, он делает это ради власти. Ради игры. Ради того, чтобы почувствовать, как легко можно разрушать чужую влюблённость. А может, он просто не умеет иначе. Может, в нём что-то сломано.       И в этом году всё должно было повториться. Дазай уже с утра щёлкал валентинки, как орешки, с тем же равнодушным азартом, будто щёлкает пальцами по клавишам пианино, играя свою извечную мелодию разочарования. Чуя видел — как он с лёгким наклоном головы принимал очередное письмо, мельком глядел на бумагу, и будто уже знал — уже видел этот человек, его тетрадь, его подпись на контрольной по биологии. И Чуя знал, что теперь его очередь.       Он представлял это: как он получит своё письмо, откроет, мельком проведёт глазами — и замрёт. А потом пойдет, встанет рядом с этой своей дурацкой полуулыбкой, в которой будет не издёвка — хуже. И что он скажет? «Ты удивил меня»? «Это было неожиданно»? Или просто — «ты»? А Чуя… Чуя не знал, что он сделает. Возможно, ударит или захочет исчезнуть. Потому что он парень, и этого категорически не должно было случиться. И как бы сильно он ни ненавидел Дазая за его улыбки, насмешки, умение влезать под кожу и доводить до бешенства — он ещё сильнее ненавидел себя за то, что всё равно ждал. Пусть и боялся, но всё равно ждал. Ждал… чего?       Чуя и сам не знал. Не того, чтобы Дазай подошёл и сказал: «Ты особенный». Он вообще не был из тех, кто ждал признаний. Или улыбок. Или — чёрт возьми — милых фраз. Но… он всё равно чего-то ждал. Может быть, взгляда или того самого полуобернувшегося жеста через плечо — когда кто-то смеётся в ответ именно тебе, а не всему классу. Может, просто момента, когда не будет этих дурацких щелчков валентинок, не будет розовых ленточек, а будет тишина. Хотя кого он обманывал, Дазай даже булку ест так, будто это часть плана. Он не умеет «просто». И всё-таки иногда случалось нечто странное, почти пугающее. Например, вот это.       Всё началось в самый обычный день, на самом унылом уроке — кажется, химия, или история, или какое-то другое занудство, которое так и просится на то, чтобы уснуть лицом в учебник. И именно в такие моменты мысли уносятся в самые нежелательные стороны. Чуя просто посмотрел на него. То есть чуть-чуть, ничего такого. Просто Дазай, как обычно, сидел, будто на обложке какого-то нарциссического журнала: нога на ногу, подбородок на ладони, глаза усталые, как у кота, что знает слишком много про этот мир. Он смотрел не на Чую. Конечно. Он вообще редко смотрел прямо на кого-то — обычно сквозь. Но даже такой взгляд… Чёрт, почему это действует? Чуя не хотел думать. Но мозг — гадина — сам включился в режим предательской визуализации. Всё началось с обычного «а что если». А что если… вот так — подойти, как в фильме, и приобнять сзади. А что если чуть ближе. А что если он вдруг, без всякой причины, сам потянется? А что если… Щелчок. Сбой. Error.       Чуя встряхнулся, как будто кто-то хлопнул по нему мокрым полотенцем. И в попытке вернуть себе остатки самоуважения… въехал лбом в парту с глухим стуком. На весь класс. Сначала настпуила тишина: тот самый неловкий момент, когда даже мухи в воздухе замирают. Потом — учитель:       — Накахара, всё в порядке?.. Потом — одноклассники: полувозгласы, фырки, кто-то уже начал ржать. И наконец — конечно, кто же ещё — Дазай. С другого ряда, не моргнув, громко и чётко:       — Приземлился неудачно? Планета отвергла?       Весь класс — взрыв. Смех, фразочки, кто-то захлопал, кто-то начал повторять. Чуя — вскинулся, морда красная, как у переспелого помидора, и прошипел:       — Зато не притворяюсь планетой!       — Я не планета, я космос, — невозмутимо добавил тот, уже вытягиваясь на стуле, как кошка. Ещё один взрыв смеха. А Чуя… сидел и думал, что, если бы кто-то сейчас сказал: «А ты ведь врезался об парту, потому что подумал о нём». Он бы умер, сгорел, испарился. Улетел на ту самую планету, которая его отвергла. Но, к счастью, никто не знал. Даже учитель просто покачал головой — мол, ещё один со странностями. А вот если бы Дазай знал… Если бы понял, что это из-за него… Если бы догадался, что Чуя подумал про объятия — про них, его и Дазая — и от этой мысли решил вмазаться лбом в дерево знаний… Если бы узнал, что даже это жалкое «приземлился неудачно» Чуя потом прокручивал в голове вечерами — не потому что это смешно, а потому что это его голос. Если бы узнал — Чуя бы сменил школу. Континент. Фамилию.       А сейчас он просто шёл — и сгорал. Не в переносном смысле — на самом деле. Будто от кожи шёл лёгкий, еле уловимый дым, как от горящего угля, скрытого под пеплом. Сердце не колотилось — оно жгло.       Он вошёл в класс с самым невозмутимым видом, по пути протискиваясь сквозь высоких одноклассников. Конечно, Дазай уже был там. И, конечно, творил какую-то чёртову дичь — то ли расставлял чужие рюкзаки в форме сердечка, то ли строил башню из учебников, то ли просто лежал на двух стульях, как на шезлонге, — кто вообще знает, что именно он делает, когда никто его не спрашивает.       Чуя не посмотрел. Ни единого взгляда. Не потому, что это выше него. Не потому, что гордость или злость или обида. А потому что — страх. Да, он до ужаса боялся. С этим невозможно было спорить. Не отвертеться, не отбиться сарказмом, не закопать под слоем слов. Он боялся. Того, как тот посмотрит. Того, как скажет что-нибудь вслух. Того, как весь класс рассмеётся — как обычно. Того, что он узнает. Того, что не узнает.       Чуя лишл тихо сел, старась не направлять свой взгляд в чужую сторону, как будто опасался, что даже стул может понять, что он натворил. Он не слышал, как продолжается суета, кто с кем болтает, смеётся, хрустит конфетами, пересматривает подарки. Мир, казалось, стал приглушённым — будто затянут плёнкой, как старое окно в дождь. Он просто ждал. И, может быть, это было самым страшным.       Звонок прозвенел резко и чётко, будто приговор или начало чего-то «страшного», как бывает в фильмах. Вот теперь — начинается. Та самая игра — «Угадай, найди, кинь в лицо тапком (ну или чем-то пострашнее), развернись и уйди». С фирменной ироничной улыбкой. С невыносимо ясным взглядом, который видит всё. С этим его голосом, будто специально выверенным, чтобы разрушать баланс, — с тихим, почти ленивым злорадством, которое он даже не скрывает. И Чуя понял, что больше совсем не дрожит. Не потому, что ему легче. А потому что… начался тот самый момент, когда уже ничего не поделаешь. Когда стоишь посреди пустыни, и пыль летит в лицо, и ты даже не заслоняешься, потому что знаешь — не поможет. Когда вода уже ушла, корабль утонул, кислород закончился, а ты просто сидишь, дышишь… и всё. Когда всё проиграно — и именно от этого становится спокойно. Не в хорошем смысле. А в том, где ты уже отчаялся. Чуя даже смотрел в никуда, словно он не здесь, а где-то глубоко внутри себя. И в этой странной, полной внутреннего выдоха тишине — осталось только ждать, пока он найдёт валентинку. Пока поймёт. Пока поднимет взгляд. Пока… скажет.

***

      Это было даже не удивительно. Скорее, как… ну, как штамп в паспорте: Дазай пропал во время урока — всё, оформили, прошли, распишитесь. Учитель уже к двадцатой минуте начал сверлить взглядом пустую парту, а потом — как обычно — начал угрожать.       — Я, клянусь, сверну ему бошку. Голыми руками. При всех. Даже если директор будет рядом — не остановит, — бурчал преподаватель, размахивая журналом, как будто собирался вызвать Дазая на дуэль этим самым журналом.       Чуя лениво склонился над тетрадью, делая вид, что записывает формулы, но на деле он… представлял очерелную картину. Как Дазай влетает в какой-нибудь соседний класс посреди урока, буквально врывается как ураган в костюме из самоуверенности и пофигизма, и с этим своим:       — Здравствуйте, а Мисако тут? Ты, кстати, не очень впечатлила меня, — и щёлк, — уходит, как будто ничего не было. Или ещё хуже — зайдет с гитарой и споёт о невзаимной любви, если ему взбредёт.       Учителя — в гневе, девочки — в панике, Чуя — в нервном тике. Но самое страшное — даже после таких выкрутасов его никто не наказывал. Никто. Ни-о-дин. Он уже давно понял, что вокруг Дазая существует антикармическое поле, защищающее от последствий. Как он это делает? Пудрит мозги учителям? Подкидывает шоколад? Подкупает манипуляциями, как в детективах? Нет. Даже искать ответ — бесполезно. Чуя давно смирился. В этой стране две загадки: куда деваются носки в стирке и почему Дазай Осаму — бессмертен в глазах администрации школы.       И да, он знал, что тот, возможно, вернётся. Вот так вот, на расслабоне, откроет дверь ногой, обведёт всех взглядом, кинет короткое «Чуя, как тебе не стдыно, я был лучшего мнения о тебе» — и уйдёт, громко захлопнув дверь, оставив после себя шлейф хаоса, гнева учителя и влюблённых вздохов половины класса. Чуя вздохнул.       — «Посрать.» — мысленно подытожил он, с философским равнодушием, достойным какого-нибудь монаха, пережившего три землетрясения. Пусть всё идёт как идёт. Хоть метеорит на крышу. Главное — чтобы этот идиотский день закончился.       Хотя, если честно, была в этом дне одна положительная сторона. Дазай, этот… маньяк с харизмой катастрофы, ошивался где-то по школе и, судя по всему, был в хорошем настроении — достаточно хорошем, чтобы заглядывать в классы и рушить чью-то самооценку за секунду.       Боже. Ну что они находят в нём?! Этот ленивый взгляд, эта небрежная причёска, эта манера говорить так, будто ему скучно жить, но ты — возможно — чуть менее скучный, чем остальные. Чуя поджал губы. Справедливости ради, тот же вопрос стоило задать себе. Что ты сам в нём нашёл, а? Ответа, к сожалению, не было. Точнее, он где-то крутился, прятался, моргал из-под сознания, как яркий маяк, к которому Чуя не хотел подплывать. Ну и ладно. Не сегодня. Не сейчас. Подумаешь, пришло четыре валентинки. Да, конечно, рядом с Дазаем это детский утренник, но всё же — хоть что-то. Можно, так сказать, взбодриться. В конце концов, рыжеволосый, голубоглазый, с характером, даже слегка огрызающийся. Ну, просто мечта для тех, кто любит, чтобы парень был как закат: красивый, опасный и с вероятностью дождя. А в Японии такие — редкость. Прямо скажем — экзотика. Вот и интересуются. И, да, Чуя нравился. Не все, но нужным. А главное — не ему. Или… Хватит.       Он вышел из класса без определённой цели — не потому, что его кто-то позвал, не потому, что это было нужно, и уж точно не потому, что на это был какой-то официальный повод. Просто… душно. И не в том смысле, что кислорода не хватало — скорее, в том, что весь воздух внутри, казалось, был до отказа заполнен ненужными взглядами, фальшивыми полутоновыми разговорами, приторными поздравлениями и этим липким, неловким ощущением, что кто-то вот-вот решит сделать «милый» жест, от которого потом будет хотеться биться головой об ближайшую стену.       Он шагнул в коридор — и тот встретил его тишиной, прохладой и призрачной надеждой, что можно будет просто прогуляться до конца этажа и обратно, не встречая ничего и никого, особенно его. Ни фанатов валентинок, ни вездесущих парочек с ленточками на запястьях, ни этих девочек, шепчущихся в углу так громко, будто специально репетировали голосом театра оперы и балета. Однако — как это обычно бывает, когда хочется тишины, — он вышел в центр персонального апокалипсиса. Первое, что он увидел — это не просто толпа. Это была… толпа из толп. Слои. Уровни. Слои уровней. Девушки, юноши, кто-то из параллельного класса, кто-то с младшего, даже учителя — те самые, что пять минут назад вели уроки — стояли в коридоре, уткнувшись взглядами в одну точку. И в этой точке, конечно же, как ядро странной, хаотичной планеты, как солнце, слишком яркое, чтобы на него смотреть без защитных очков здравомыслия — стоял он. Дазай.       Легко опираясь на подоконник, с выражением скучающего богемного поэта, в окружении цветочного хаоса из картонных сердечек, ленточек и шуршащих фантиков, разговаривая сразу с пятью людьми, улыбаясь, кивая, жестикулируя, и каким-то образом умудряясь удерживать в зубах одну из валентинок, словно это была роза, а он — участник театрализованной постановки «Соблазн и бесконечная бессмыслица». Одна девочка смеялась, вторая снимала на телефон, третья — явно собиралась упасть в обморок, а где-то сбоку учитель химии, тот самый, что на контрольной обычно молчит, как сфинкс, сейчас смеялся так, будто ему выдали новую молодость и выходной в подарок.       Чуя стоял, глядя на это зрелище, не двигаясь, будто его разум на мгновение завис, как старый компьютер, не в силах обработать абсурд визуального сигнала. Он же просто хотел выйти из класса. Просто вдохнуть. Просто побыть. И вместо этого — наткнулся на этого разгильдяя, который даже в День святого Валентина умудряется устроить политическое шествие имени себя самого. Сначала он стоял неподвижно, как будто втайне надеялся, что если не двигаться, то система его не засечёт. Потом, медленно, почти театрально (но от усталости, а не желания драматизировать), закатил глаза. И, ни слова не говоря, развернулся и пошёл прочь.       Шёл он быстро, как будто пытался убежать не от Дазая, а от всей этой глупости, от приторной праздничности, от ощущения, что его затянуло в мыльную оперу, на которую он точно не покупал билет. Каждый шаг отдавался лёгким звуком по полу — почти бесшумно, отточенно, привычно, как у человека, который слишком часто предпочитает тишину словам и молчание участию. Прошёл шаг, второй, третий. Уже почти миновал лестницу, когда — хлопок по плечу. Не грубый, не агрессивный. Но абсолютно бесцеремонный.       И прежде, чем он успел вздохнуть или мысленно выругаться, за спиной раздался знакомый до отвращения бодрый голос — слишком весёлый для этого дня и слишком уверенный для кого угодно:       — Вот тебя-то я и ищу, — протянул он, с той самой фирменной полуулыбкой, в которой пряталось всё: издёвка, игра, искренность, что-то опасное и неприлично знакомое.       Он медленно развернулся, словно специально тратя лишние секунды, будто надеясь, что пока он поворачивается — Дазай исчезнет. Но нет. Он не исчез. Стоял, сияя, вертя перед его глазами… ту самую валентинку. Ту самую, на которую ушла ночь. Ту самую, в которой было слишком много лишнего — чувств, слов, мыслей, страха.       — Мог бы что-нибудь пооригинальнее написать, — начал Дазай, делая вид, что разглядывает бумагу как искусствовед старинных экспонат. — И вообще, давай-ка я сразу раскрою карты. Во-первых, я узнал об этом ещё неделю назад. А во-вторых — сегодня утром, когда ты вошёл в класс, стало понятно, что ты не спал всю ночь. Шёл медленно, как будто нёс на плечах кирпичи, а взгляд — тяжелее, чем обычно. Зашёл, между прочим, на семь минут позже. А сегодня четырнадцатое февраля, так что вывод очевиден: ты сочинял валентинку. А ещё…       — Заткнись, — бросил он резко, коротко, не срываясь, но с такой злостью, что воздух, казалось, дрогнул. И тот — замолчал. На пару секунд. Лишь на пару, конечно.       — Какая скучная, но, признаться, ожидаемая реакция, — почти вздохнул он. — И всё равно… знаешь, ты ведь не как они. Те, кто по кругу таскают одинаковые коробочки с шоколадом, кто мило хихикает и повторяет одни и те же фразы. Продажные и лживые. Надёжности — ноль. Всё — для вида. А ты… другой. Ты всё пишешь сам. И даже если потом делаешь вид, что это неважно — всё равно остаёшься настоящим. В этом… в этом, наверное, и есть причина, по которой ты отличаешься. Потому что ты — ты, а не один из них.       И Чуя, наверное, как минимум растрогался бы от этих слов, но то, с каким драматизмом высказывался Дазай, сразу погубило в нем всю надежду. Или ему просто показалось. Он сжал руки, снова закатил глаза, но в этот раз — тише, без силы. Будто попытался выдохнуть всё раздражение и не смог. Потому что в глубине, за всем этим слоем колкостей и упрямого раздражения, он чувствовал — не до конца понимал, но чувствовал — что-то важное.       Ведь любовь… она никогда не была про валентинки. Не про шоколад в блестящей обёртке, не про назойливые признания, не про массовый психоз с ленточками и сердечками. Всё это было… поверхностным, ложным, смехотворным. По-настоящему любить — значит молчать, но помнить. Значит не касаться, но бояться потерять. Значит не нуждаться в подтверждениях, а просто… знать.       И он знал — ни одна из этих девчонок в коридоре, ни один мальчишка, бегающий с открытками, даже учителя, наверное, не понимали этого, ибо не чувствовали. А он — чувствовал. И, как ни странно, Дазай, кажется… тоже. Именно поэтому всё было так трудно. Так невыносимо. Потому что любовь, эта чертова любовь, оказалась слишком глубокой для таких, как они. И если кого-то останавливало то, что он — парень, то… пусть, блин, сядет, выпьет воды и перестанет страдать ерундой. Какая, к чёрту, разница, кого любить, если ты действительно любишь?       Накахара всё ещё смотрел на него. Неотрывно, будто пытался разглядеть за этими лукавыми глазами что-то настоящее. А может, не пытался — просто не мог отвести взгляд. Он стоял, чуть выпрямившись, руки опустились, лицо расслабилось — но не от усталости. Его взгляд стал живее, яснее, будто из тумана. И тогда он заметил, что Дазай тоже смотрит на него. Спокойно, внимательно. И… иначе. В этот раз в его глазах не было привычной иронии, не было маски хищного интереса или скучающей насмешки. Только тёплая, немного мягкая искренность, от которой у Чуи заломило дыхание. А потом Дазай, чуть приподняв уголки губ, едва заметно улыбнулся. Не как обычно — не по-дразнивающи, не театрально. Тихо. Почти устало, но с какой-то бесконечной теплотой.       — Знаешь, Чуя, — сказал он, будто между прочим, легко, как будто это было чем-то самым обыденным в мире. — Может, кого и нужно любить — так это тебя. По крайней мере, ты… умеешь любить.       Всё внутри Чуи застыло одним мгновением. Всё, что он держал в себе, весь свой страх, все сомнения, всю усталость, которую он прятал за раздражением — кто-то мягко снял с него. В груди что-то потеплело, приятно, неожиданно. В глазах потемнело — не от грусти, нет — от оглушающего, почти нереального осознания. Он ведь почти не рассчитывал на взаимность. Ни разу. И уж точно не в такой форме — простой, невесомой. Без театральности, без торжественных признаний. Как будто Дазай сказал не «я тебя люблю», а «пошёл дождь». Но именно от этой простоты слова попали в самую суть. Без предисловий, без украшений. Как будто это всегда было правдой.       Мир вокруг будто сжался до одного только взгляда. До пространства между ними. Ни учителей, ни шумных коридоров, ни школьного двора — ничего больше не существовало. Только они. И оба, кажется, не знали, что теперь делать. Потому что никто из них никогда не сталкивался с этим — с настоящим, не высмеянным, не подавленным, не сделанным ради игры.       Обниматься? Кидаться словами? Визжать, как в фильмах? Боже упаси. Они стояли, молча, с пустыми руками и переполненными сердцами, и этого было достаточно.       Дазай внезапно мягко рассмеялся — не ехидно, не с надменной ноткой, а так, как смеются в тот момент, когда внутри вдруг распускается всё то, что долго сдерживалось. Его смех был лёгким, свободным, искренним. Такой смех, который мог бы звучать в самых беззаботных, теплых днях. И вот, когда Чуя ещё не успел до конца понять, что происходит, Дазай резко потянул его за руку.       — Пошли, — сказал он, как будто не было ничего странного в том, что они бегут, а вокруг всё еще наполнялось белыми облаками пара.       Чуя лишь успел моргнуть, пытаясь взять в голову происходящее. Это было настолько неожиданно, что на несколько секунд он просто не знал, что делать. Он оглянулся по сторонам, и они, похоже, были совершенно чужды этому бегу, этому весёлому беспорядку. Шумные коридоры, разбегавшиеся друг от друга люди, его друзья и даже несколько учителей, смотрели на них с недоумением. Но это было не важно. Важным было то, что они теперь бежали вместе. И в этот момент всё казалось частью чего-то значительного. Чуя пытался переварить все, что только что произошло, но в голове всё еще был один вопрос, который не мог от него отцепиться: куда они вообще идут? Почему он вдруг потянул его так, будто не было никаких преград? В смысле… они что, правда только что так всё сказали? Он даже не знал, что чувствовать. Это было как погружение в ледяную воду — сначала холодно, а потом вдруг приходит ошеломляющая ясность, будто дыхание замедляется, и ты начинаешь понимать: всё, что ты думал до этого, уже не имеет значения.       Они остановились прямо в коридоре, где его плечо почти коснулось стены, и Чуя тут же почувствовал, как его рука, ещё держимая Дазаем, словно вырывается на свободу. Тот резко перевёл дыхание, а потом, с той же лёгкостью, выдавил, что-то вроде:       — Одевайся.       Чуя был немного ошарашен этим мгновением, но молча пошел. По пути он заметил, как они оба ускоряют шаг, как его дыхание становится всё более равномерным.       Вскоре, спустя пару минут, они оказались в раздевалке. А когда они наконец вышли из помещения, перед ними открылся новый мир. Снег. Снег, что падал, покрыл землю нежным, белоснежным покрывалом, будто сам мир замер. Лёгкие снежинки стремительно вились вокруг, порой затмевали видимость, словно не позволяя разглядеть, что происходит. Это была абсолютно зимняя картина — тишина, свежесть, белоснежные просторы. Каждый шаг отдавался мягким скрипом под ногами, а воздух был чист и морозен, что в этот момент казалось даже волшебным.       Чуя замер, глядя на всё это. Вроде бы, такая простая зима, но всё в ней было иначе. Снег с лёгким ветром, солнце, скрывающееся за облаками. И в этом снегу… всё было так сильно, так тянуще важно. Будто, между ними и всем, что происходило вокруг, был какой-то невидимый барьер.       Он не знал, почему его так потянуло к этому моменту, к этому всему, что они создали, просто бежав по коридору. Но было понятно одно: сейчас ничего не важно. Всё, что раньше казалось непреодолимым, — теряло значение. У них был этот момент. Момент, когда они снова и снова могли не спешить, не заглядывать назад, не объяснять. Просто идти и быть.       Заметив, как Дазай в это время расправляет воротник куртки, Чуя заметил, что он больше не чувствует того беспокойства, что раньше сидело в груди. Вместо этого он просто вдыхал холодный воздух, ощущая, как снежинки касаются его лица. Стоя рядом с ним, Чуя не знал, что делать. Он не привык к этим моментам. В голове было много мыслей, но всё как-то сливалось в одну беззвучную картину.       Дазай вдруг сделал шаг вперёд и, не сказав ни слова, достал из кармана какой-то снежок, сгрёбанный в тот момент из сугроба. Он подбросил его в воздух, а снежинки начали кружить вокруг, словно сам Дазай, как в этот момент, мог бы изменить что-то в мире.       — Что, ты не собираешься быть частью этого? — с хитрой улыбкой спросил Дазай, который, кажется, развлекался больше, чем был серьёзным.       Чуя просто молча вздохнул, но вместо того чтобы ответить, осторожно скинул с плеча рюкзак и, не раздумывая, подкатил к нему сугроб, слепив снежок и запустив его прямо в плечо Дазаю. Это было довольно неожиданно, и моментально раздался смех Дазая, лёгкий и незатейливый, а его взгляд был полон удивления, как если бы он не ожидал такого от Чуи.       — Ты ещё попробуй, — бросил Дазай, присматриваясь к окружающему пространству, словно ищя, где бы устроить новую «снежную атаку». Он будто забывал, что они на самом деле могут быть серьёзными.       Чуя, почувствовав себя немного легче, пошёл за ним и уже сам приготовил снежок, подготавливая свой следующий ход. Без слов, без того давления, которое всегда висело над ними, они внезапно начали играть в эту беззаботную игру. Снег, холодный, но освежающий, казался для обоих не просто элементом зимы — это был момент освобождения от всей этой напряжённой атмосферы, которая так часто их окружала.       Когда они, наконец, остановились, смех постепенно утих, и вместо этого пришёл какой-то момент тишины, когда оба, всё ещё слегка посмеиваясь, остались рядом. Всё казалось таким простым. Никаких слов. Никаких обязательств.       — Не замёрз? — вдруг поинтересовался Дазай, стоя рядом и снова чуть касаясь плеча Чуи. Чуя посмотрел на него, и, почувствовав, как его сердце всё ещё бьётся немного быстрее, чем обычно, ответил:       — Есть смысл оправдываться? Ты ведь и так всё вычислил по выражению моего лица.       Дазай хохотал, глядя на реакцию Чуи. Смех его был лёгким, весёлым, как будто весь мир сгинул куда-то далеко, оставив только двоих. Он вытянул руки и сделал паузу, дождавшись, когда снег, замедленно, но верно, пробился за шиворот Чуи, оставив тот лишь недовольный взгляд и шумный выдох.       — Да-да, ты прав, — не смог сдержать свою ироничную улыбку шатён.       Чуя, только что разогнавший снег в его сторону, уже собирался снова попытаться что-то с ним сделать, но вдруг откуда-то изнутри возникло странное тепло. Дазай вдруг наклонился к нему, быстро схватил его за локоть, прижимая его к себе. Казалось бы, пустяк — всего лишь жест, но этот момент был таким непривычным, что Чуя едва успел понять, что происходит. Он даже растерялся на мгновение, но затем понял, что как-то не хотел убегать. Не хотел и не мог.       — Иди ко мне, — кратко бросил Дазай, как всегда, с лёгким смехом в голосе.       — Что? — Чуя даже не успел отреагировать на это, всё ещё не понимая, что именно имел в виду Дазай.       Он не просто взял Чую за руку — он взял за локоть, почти словно обнимая его, прижимая его к себе, несмотря на мороз, несмотря на холодный ветер. Даже в снегу, даже когда они оба были промокшими до костей, Чуя вдруг почувствовал странное тепло, которое исходило от Дазая.       В это время рыжий, хоть и не мог выразить, что творилось в его душе, вдруг ощутил, как его щёки стали розовыми от этого простого жеста. Перчатки промокли, шапка и шарф — тоже. Но это всё не имело значения. Они шли, шаг за шагом, через белый, сказочный двор, не обращая внимания на остальной мир. Всё было так естественно, так легко. Как будто это уже не первый раз, как будто так и должно было быть.       — Ну что, теперь не холодно? — спросил Дазай с улыбкой, обратившись к Чуе, как будто они просто разговаривали о погоде.       — Нет, успокойся, — коротко ответил Чуя, лишь слегка прищурив глаза.       Дазай сново засмеялся, заметив, как Чуя старался держаться. И вот этот смех — он звучал как обещание, как знак того, что они теперь, действительно, могут быть собой, что все те недосказанные слова и взгляды, что сидели в их головах так долго, наконец-то начали превращаться в нечто настоящее.       Но всё равно, в этот момент, его сердце немного замерло. Что за странная лёгкость? Что за чувство в груди, которое, словно тёплый поток, начало разливаться по всем его венам? Это было не просто какое-то мгновение. Это было нечто большее. Чуя, который всегда боялся привязанности, которому никогда не позволялось мечтать о подобных моментах, вдруг понял, что он не хочет никуда уходить.       — Слушай, ты, может, в следующий раз тоже снега не жалей? — ещё с каким-то наигранным упрёком сказал Дазай, шутливо тряхнув головой. И Чуя не мог не ответить, как и сам Осаму, с лёгкой иронией:       — Я не виноват, что ты слишком быстро реагируешь.       — Тогда ко мне? — внезапно спросил Дазай из ничего.       Чуя, кажется, застыл внутри. Он кинул короткий взгляд на Дазая, но этого было достаточно, чтобы резко опустить голову. А затем тихо, словно шепотом ответил:       — Ладно.

***

      Они и правда не сразу заметили как оказались у здания, а потом уже — перед дверью квартиры Дазая. Все будто шло само собой, шаг за шагом, как будто какая-то тихая сила вела их, не позволяя задуматься, не давая времени испугаться или притормозить. Они просто шли, рядом, молча, но не в тишине — в особом, почти волшебном уюте, в котором слова были бы лишними.       Дверь с лёгким щелчком поддаётся под пальцами Дазая. Он пропускает Чую первым, и уже внутри, в прихожей, чувствуется резкая смена атмосферы. Снег остался по ту сторону стены — здесь было по-домашнему тепло, даже слишком. Воздух обволакивал мягкостью, пах чем-то простым, будто чаем, пледом и временем, которое здесь останавливается.       Чуя, ни разу не бывавший в квартире Дазая, вдруг ощущает странное чувство: будто всё здесь — знакомо. Будто он уже был здесь когда-то, может, во сне, может, в фантазии. Полумрак коридора, брошенные на крючки шарфы, пара книг у стены, чей-то пиджак — всё дышало уютом. Уютом и… чем-то очень личным.       Он только собрался стянуть шарф, когда вдруг ощущает, как Дазай останавливается прямо рядом. И, прежде чем Чуя успевает что-либо сказать, руки Дазая ложатся ему на плечи, мягко, но уверенно, и он притягивает его ближе. Движение — молниеносное, но не резкое. И прежде чем Чуя успевает спросить, прежде чем вырывается хоть слово, губы Дазая мягко, коротко касаются его губ, после чего вновь отстраняясь.       Это не страсть. Это… почти детский жест. Лёгкий, как дуновение. Как будто просто — прикоснуться. Только на мгновение. И Чуя вдруг всё понимает. Понимает, почему Дазай так спешил. Почему не дал времени думать, почему просто взял и повёл. Видимо, ему нужно было место, где не надо будет притворяться. Где можно будет… быть. Быть рядом, в уединении. Без взглядов, без сдержанности. Для них обоих.       Чуя молчит. Не от удивления — от чего-то гораздо более глубокого. От лёгкой, тёплой растерянности. И в этой тишине он, сам того не замечая, делает шаг ближе и в ответ — тоже касается губами. Так же коротко и безмолвно. Не поцелуй — прикосновение.       Руки Дазая, скользнув с плеч, теперь держат его ближе. Тепло от ладоней ощущается даже через одежду, как будто он действительно притягивает Чую не только физически, но и в самом глубинном смысле. В то же время руки Чуи тянутся вверх и, почти неосознанно, касаются щёк Дазая. Осторожно, как будто Чуя боится спугнуть этот миг.       Они обмениваются ещё одним мягким чмоком. Потом — ещё одним. Где-то между ними проскальзывает тихое, почти детское хихиканье. Лёгкое, чуть смущённое. Будто оба не до конца верят, что это происходит.       И вот в какой-то момент — всё. Они не отстраняются. Не делают следующий шаг. Просто остаются в этой точке, в этом крошечном прикосновении. Губы к губам.       И уже потом, когда дыхание становится чуть глубже, их губы начинают двигаться. Медленно, мягко. Почти несмело. Будто учатся — не только поцелую, но и тому, как быть честными. Без иронии и всего прочего. Губы Дазая — тёплые. Не просто потому, что в квартире тепло. Нет, его губы будто хранят в себе всю ту весну, что Чуя так долго искал, не находя. Губы мягко двигаются в ответ, и Чуя, кажется, забывает, где он. Забывает, как дышать.       Он никогда не позволял себе думать об этом. О том, как это может быть. О том, что это может быть с ним. Если бы он думал — сошёл бы с ума, наверное. Потому что это слишком. Слишком много чувств. Слишком близко. Слишком… настоящее. А сейчас — вот они. Стоят в прихожей, даже не сняв обувь. Шапки, перчатки, всё ещё на них. Но это уже не важно.       Их губы медленно отстраняются. Совсем чуть-чуть. Лбы почти соприкасаются. Они оба смотрят друг на друга. Тихо и смущённо. Чуя не знает, кто первый отводит глаза. Возможно, оба одновременно. Щёки пылают. В груди — нежность, какая-то необъяснимая лёгкость, словно сердце вдруг перестало весить столько, сколько раньше.       Дазай хмыкает. Чуя глотает воздух, будто после нырка. И они оба понимают — да, это было. Это — не случайно. И да… это приятно. Настолько, что хочется остаться в этом состоянии. Ещё немного. И, может быть… навсегда.       Они почти синхронно захлопывают за собой дверь, и в прихожей сразу же становится тише — будто весь уличный шум остался за пределами квартиры. Зимнее молчание, такое плотное, почти звенящее.       Дазай первым тянется к Чуе — неторопливо, с какой-то неуловимой мягкостью. Берёт двумя пальцами край шарфа, медленно разматывает, как будто это не просто аксессуар, а лента с каким-то смыслом. Чуя, не отводя взгляда, повторяет за ним — развязывает шарф Дазая, и тот послушно опускается вниз, оголяя шею, всё ещё чуть покрасневшую от мороза.       Следом — шапка. Сначала с Чуи. Рыжие волосы тут же распадаются на спутанные пряди. Дазай усмехается едва заметно. Потом — с него. И вот уже лица по-настоящему открыты. Без зимних заслонов, без многослойной обороны.       Дазай берёт того за руки. Не сразу, сначала просто касается пальцев, а потом сжимает их чуть крепче — неуверенно, будто проверяет, можно ли. Тепло растекается по коже Чуи, как если бы это были не руки, а что-то куда более уязвимое. Они медленно перепоетают пальцы, снимая друг другу перчатки. Один палец за другим. На грани смущения, но в этом есть что-то трогательное и простое.       — Знаешь, — вдруг говорит Дазай, не отпуская руки. — Я всегда мечтал, чтобы в День святого Валентина… не устраивать ничего. Ни ресторанов, ни букетов. Просто… поваляться с любимым человеком. Обниматься, нежиться… заснуть рядом. — Он говорит это легко, почти равнодушно, но в голосе — нечто глубже. Что-то, что не укладывается в простую мечту. Чуя не отвечает сразу. Просто смотрит. А потом, тихо, ласково говорит:       — Тогда, может… пора начать осуществлять мечты?       Накахара тянется, коротко целует его. Без напряжения, без намерения — просто, как знак согласия. И в этом поцелуе куда больше смысла, чем можно было бы вложить словами.       Они проходят в комнату. Всё там… какое-то родное. Простая комната подростка, но будто насыщенная самим Дазаем. Книги, чуть хаотичный порядок, простынь скомкана у края кровати. Тепло. Дазай вдруг останавливается, глядя на форму Чуи.       — Должно быть, неудобно. Подожди.       Да, он порой так заботится — невзначай, не акцентируя, будто это просто «дело по пути», и Чуя давно об этом знает. Шатён достаёт из ящика футболку и свободные брюки. Чуть большие — по плечам, по талии, по длине, — но мягкие. Домашние.       Чуя молча берет одежду, переодевается, немного стесняясь, отвернувшись. Но когда поворачивается обратно, то видит, как Дазай уже лежит, откинув одеяло, будто ждал.       — Идёшь? — просто спрашивает он. Чуя кивает.

***

      Под одеялом мир сжался до одной точки, до тихого дыхания, до ритма сердца, до тяжёлого, приятного тепла, что тянет ко сну, но не отпускает друг от друга. Дазай укрыл Чую так, чтобы всё тело оказалось под одеялом, чтобы ни один порыв ветра не коснулся. Их ноги соприкасаются — сначала чуть неловко, потом будто бы нарочно. И тогда Чуя, почти не задумываясь, аккуратно закидывает одну ногу на бок Дазая, прижимаясь ближе. Это движение кажется ему слишком откровенным, но оно — не про страсть. Про близость. Про то, что хочется быть рядом целиком, до конца.       Дазай, не говоря ни слова, реагирует только тёплым выдохом и мягким движением — тянется вперёд, ловит губами уголок рта Чуи. Потом чуть выше — к щеке. И дальше, до скулы, почти невесомо.       Он скользит носом вдоль шеи, зарываясь в волосы, как будто ища самое тёплое место, — и находит его у самого уха. Останавливается там. И прежде чем поцеловать, слегка касается губами мочки. Легко, почти щекотно.       Чуя вздрагивает — не от неожиданности, скорее от острого ощущения. Его рука, до этого лежащая на груди Дазая, поднимается, касается щёки, замирает. Пальцы дрожат чуть-чуть.       — Ты такой… тёплый, — шепчет Дазай у уха, обвивая его талию. Голос хрипловатый, тихий. Будто боится разрушить хрупкость момента.       Чуя отвечает не сразу. Сначала — только короткий вдох, который касается губ Дазая. А потом — тоже шёпотом, у самого уха:       — Ты теплее.       Дазай улыбается. Нежно, легко, прижимается ближе. Его ладонь ложится на затылок Чуи, чуть поглаживая, а другой рукой он мягко обводит линию плеча. Никакой спешки. Только тепло, только то, что можно разделить.       Чуя не отстаёт. Его губы теперь находят мочку уха Дазая в ответ. Осторожно. Почти застенчиво. Это странно — ощущать, что можно, наконец, быть таким: тихим, мягким, настоящим.       — Осаму… — выдыхает он. — Почему ты… предложил пойти к тебе? Дазай замолкает на мгновение, а потом прижимает губы к его виску.       — Потому что хотел быть с тобой. Не рядом — именно с тобой. Чтобы ты не сбежал. — Он усмехается, но с замиранием в голосе. Чуя поднимает глаза.       — А ты боялся, что сбегу?       — Всегда боюсь. Всё, что дорого, всегда может исчезнуть.       Они замолкают. Только дыхание. Только касания под одеялом. Чуя прижимается лбом к щеке Дазая. Его нога остаётся на боку, рука — на груди. Дазай держит его обеими руками, прижимает чуть крепче, и вдруг шепчет:       — Ты слишком родной.       Чуя не отвечает. Только тихий выдох. Он снова целует Дазая — не в губы, а чуть выше. Потом — в подбородок. Потом вновь в шею, туда, где особенно тепло.       Долгий поцелуй в висок, и наконец они замирают. Всё словно растворяется — шум города, школа, утренний холод, мысли. Остались только они двое. Под одним одеялом, с одним дыханием. Чуя прижимается к нему плотнее, почти сливаясь. Дазай находит губами его лоб.       — Спасибо… за валентинку. Чуя хмыкает:       — Сам не понимаю, зачем написал. Наверное… если бы не написал, я бы с ума сошёл.       И они замирают. Молчание больше не кажется неловким. Оно как плотное одеяло — греет. Дазай ещё раз целует Чую — теперь медленно, едва касаясь, чтобы не разбудить, если вдруг заснёт.       Они засыпают. Вместе. Как будто так было всегда.