Кровавые связи.

От лица Кармелы Витиелло Я не просыпаюсь — я поднимаюсь. В 5:15 утра. Будильник срабатывает, но я уже сижу на кровати. Потолок над головой — белый, гладкий, слишком чистый для моего мира. Ни одна трещина, ни один намёк на слабость. Как и у меня. Я стою, как только за окном ещё горит уличный фонарь. Нью-Йорк ещё спит, но я уже в форме: чёрные леггинсы, кроп-топ, волосы в высокий хвост. Удары сердца в унисон с шагами по коридору. Тишина. Наш дом — это не просто особняк. Это крепость. И всё равно я двигаюсь, будто каждый шаг отслеживается. У нас всегда так. Слишком много охраны, слишком мало настоящей свободы. Я выхожу на улицу. За рулём — телохранитель, как всегда. Он знает: спортивный центр в Бруклине, два часа интенсивной тренировки, потом учёба. Я молчу, он молчит. Это идеальные отношения. — Сегодня финальная отборочная, Карми, — говорит мой тренер, как только я захожу в зал. — Скауты из сборной будут в первых рядах. Я киваю. Я это знала. Я готовилась к этому с тринадцати лет, когда впервые вбила мяч в пол и поняла, что волейбол — это не просто спорт. Это моя дверь наружу. Судьи. Форма. Взгляды скаутов. Всё расплывается, когда я выхожу на площадку. Я слышу только удары мяча, выкрики напарниц, и стук собственного сердца. — Подача! — и я в прыжке. Воздух рассекает кожу, мышцы натянуты, как струны, пальцы касаются мяча — и я уже в полёте. Раунд за раундом, мы бьёмся, как будто от этого зависит жизнь. Может, у других — нет. У меня — да. У меня нет права на ошибку. И я выигрываю. Нет, мы выигрываем. Но я знаю — сегодня смотрели на меня. Я видела их взгляды. Я слышала имя — Витиелло, — прошёптанное с уважением и страхом. И вот я уже в раздевалке. Пот, дыхание, руки дрожат от напряжения. Я смотрю в зеркало — и вижу не просто девочку в форме. Я вижу воинственную версию себя. Но эйфория длится недолго. Телефон вибрирует. Сообщение от брата: Амо: Папа хочет видеть тебя в офисе. Немедленно. Мир меняется. С волейбольной площадки — в логово. Мяч — на пол. Волки — вокруг. Двери из чёрного дерева распахиваются сами, как будто воздух знает, кого впускает. Я прохожу внутрь. Медленно. Сдержанно. Но внутри я всё ещё горю. Пот с тренировок уже высох, волосы стянуты в узел. В руке спортивная сумка. На мне — воля, как броня. Он сидит за столом, массивным, тёмным, как его взгляд. Лука Витиелло. Мой отец. Капо семьи, от имени которого дрожит половина Нью-Йорка. Я люблю его. Но я не боюсь его. Это наша вечная игра. — Тебя хвалят, — говорит он, не поднимая глаз от бумаг. — Говорят, ты летала сегодня. Как “ангел смерти”. — Это был просто матч, — отвечаю. — Нет, Карми. Для тебя — не просто. Я слышал, что скауты подошли к тебе лично. Он знает всё. Конечно, знает. У него свои уши повсюду. Даже в моём зале. — Я хочу попасть в сборную. Это всё, чего я хочу. — Ты Витиелло, — спокойно произносит он. — Ты родилась не для того, чтобы бегать за мячом. — Я не бегаю. Я атакую. Он смотрит на меня. Долго. Пристально. Его глаза не стареют. Лёд и пламя. Власть и разочарование. — Этот город ждёт, когда ты оступишься. Ты дочь Арии. У тебя фамилия, которой боятся. Тебе не дадут быть просто спортсменкой. — Значит, я стану лучшей. Настолько, чтобы никто не смел сказать, что я — «просто Витиелло». Пауза. В комнате тяжело дышать. Как перед бурей. — Я тебя уважаю, Кармела. Но однажды ты поймёшь — мир, в который ты лезешь, ничуть не чище, чем наш. — Я не прошу позволения. Я не прошу спасения. Я прошу только, чтобы ты не ставил мне подножки. Молчит. Я выигрываю. Или он просто даёт мне время. Я поворачиваюсь к выходу. — И да, — говорю, не оборачиваясь. — Я не выйду замуж ради фамилии. Не надейся. Я слышу его тихий смех. Горький. — В этом ты вся твоя мать. Дверь захлопывается за мной. А я иду — снова вперёд. Пока в венах стучит пульс. Пока моё имя — моё, а не оружие в чьих-то руках. В доме тихо, но я чувствую — он рядом. Валерио никогда не делает шагов просто так. Он появляется, как призрак, только когда хочет быть найденным. Я захожу на кухню. Ночью она пуста, свет мягкий, почти интимный. У плиты — он. — Ты не умеешь готовить, — говорю. — Зато умею разогревать, — отвечает Валерио, не поворачивая головы. Он достаёт контейнер с макаронами. Смеётся. — Что, папа снова пытался утопить тебя в фамильной ответственности? — Он всегда это делает. Только не понимает, что я научилась плавать. — Ты не плывёшь, Карми. Ты бьёшься против течения. Всегда. Я садусь за стол, вытягиваю ноги. Смотрю на него — и как будто смотрю в искажённое зеркало. Он такой же, как я… и всё же другой. Валерио — ярость в шелковой обёртке. Он умеет улыбаться, когда хочет ударить. И умеет ранить так, что никто не заметит крови. — Что ты хочешь, Вал? — Я зеваю. — Ты ведь не просто макароны греешь. Он ставит тарелку на стол, присаживается рядом. — Ты правда хочешь в сборную? — Ага. — Ты правда думаешь, что тебе дадут просто взять и уйти? — Я не ухожу. Я вырываю себе свободу. Он улыбается. Не весело. Улыбка волка, который уважает другого волка. — Тогда тебе лучше знать, кто будет против. И кто за. Я смотрю на него. Молча. Мы не нуждаемся в словах, но всё равно проговариваем. Иногда надо. — Ты за меня? — Я всегда за тебя, Карми. — Он встаёт, уходит к раковине. — Даже если однажды это будет стоить мне лояльности отцу. Эта фраза повисает в воздухе. Тяжёлая. Осторожная. — Ты ведь тоже хочешь уйти, да? — спрашиваю. — По-своему. — Я не знаю, чего я хочу. — Он качает головой. — Но если ты вырвешься — может, и у меня появится шанс. Он выходит, не попрощавшись. А я остаюсь. Смотрю в ночь за окном. Мы с Валерио — родились в тишине. Но, может, именно мы и разрушим шум, в котором живёт наша фамилия. Ночь. Особняк Витиелло. Ванная комната Арии. Иногда я ищу маму не по голосу, а по звуку воды. Это её личный ритуал — поздно вечером, когда весь дом замирает, она включает кран и просто сидит, завернувшись в полотенце, с чашкой чая, как будто горячая вода способна стереть грязь мира. Я стучу тихо. — Можно? — Конечно. — Её голос всегда как шёлк: мягкий, но не слабый. Я захожу. Она сидит на бортике ванны, волосы заколоты, плечи открыты, кожа чуть блестит от пара. Она красивая. Не как на фото, не как женщины в журналах. Она красивая, как оружие, к которому прикоснулись слишком нежно, но оно всё равно помнит, как убивать. Я сажусь на пуфик у окна, поджав ноги. — Папа снова начал? — спрашивает она спокойно. Я киваю. — Говорит, что я не для спорта. Что я — Витиелло, и мне нужно другое предназначение. — Классика. — Она усмехается. — Когда я вышла за него, мне тоже говорили, что моё предназначение — быть красивой тенью. Тихой, верной, послушной. — А ты? — А я выбрала быть собой. И если бы не выбрала — ты бы сейчас не сидела тут вот так, с огнём в глазах, с мечтой в груди, и с характером, который леденит кровь твоего отца. Я улыбаюсь. Улыбка вырывается непроизвольно. — Мам, ты правда думаешь… что у меня есть шанс? — В сборной? — Она смотрит прямо в меня. — Ты сильнее, чем они думают. И да, ты не просто «умеешь играть». Ты живёшь этим. Это видно. Я сглатываю. Грудь сжимается. Иногда, даже когда ты борешься каждый день, всё, что тебе нужно — чтобы мама сказала: ты справишься. — Он не остановит меня, мам. Я не дам. — Лука не твой враг. Он — твоя скала. Жестокая, неподатливая, но твоя. Он просто не умеет любить по-другому. Он думает, что защищает тебя. — Он запирает меня. — Знаю. — Она встаёт, подходит ко мне, опускается на корточки. Её пальцы касаются моих коленей. — Но ты уже не та, кого можно запереть. Ты выросла. Я смотрю на неё. В ней — всё, что я боюсь стать. И всё, кем восхищаюсь. — Мне страшно, — признаюсь шепотом. — И правильно. Настоящие вещи всегда пугают. Но знай: я за тебя. Всегда. Даже если однажды тебе придётся уйти из этого дома… и не оглянуться. Она целует меня в висок. Тихо. Без пафоса. И в этот момент я понимаю: у меня есть команда. Пусть всего два человека — Валерио и мама. Но этого достаточно, чтобы начать. Пляж Лонг-Айленда. Середина июля. Мы с Изой носимся по горячему песку босиком, как будто нам не по восемнадцать, а снова по девять. Она впереди, волосы огненные, будто поймала солнце и решила его не отпускать. — Карми, бля, догоняй! — орёт она через плечо. — Или я первая беру лёд и не делюсь! — Ты всегда всё сжираешь сама! — кричу в ответ, смеясь. — Даже не пытайся! Мы подбегаем к маленькой будке с мороженым, сдёргиваем по стакану с клубничным сорбетом и падаем в тень под пальмами — такие фальшивые, пластиковые, что впору снять сторис и назвать это “флорида вайбз”. Хотя мы всё ещё в Нью-Йорке. — Знаешь, — говорит Иза, облизывая ложку. — Ты всё время ходишь, как будто у тебя на спине рюкзак с кирпичами. Расслабься хоть сегодня. — Ага. А потом рюкзак открывается — и оттуда выпадает фамилия. — Кармела Витиелло, ты заслужила не думать хотя бы один день. Вон, смотри, — она кивает в сторону. — Нормальные люди валяются на полотенцах, целуются, нюхают солнцезащитку и не парятся, кто капо и кто кого застрелил. Я хмыкаю. — А если бы я вот так просто влюбилась в какого-нибудь серфера? Что бы ты сделала? Иза смеётся и валится на спину. — Пожалела бы его. Ты же его раздавишь, Карми. Ты не из тех, кто тонет. Ты из тех, кого лучше не выпускать в океан. Мы замолкаем. Слушаем плеск волн, смех детей, крики чаек. Ничего особенного. Но именно в таких моментах я чувствую: я живая. Не дочь Луки. Не волейболистка. Не солдат в юбке. Просто Карми. Иза щурится на солнце. — Ты поедешь с нами в Хэмптонс через неделю? Там будет вечеринка у Рози, может, даже кто-то из Мидтауна приедет. — Если отец не закроет меня в подвале после отбора в сборную. — А он правда против? — Он не готов меня отпустить. Не верит, что я могу жить без него. — Карми, ты не обязана жить, чтобы кому-то что-то доказывать. Ты имеешь право просто жить. По кайфу. Понимаешь? Я молчу. Иногда Иза говорит проще, чем думает. Но её слова проникают в меня глубже, чем длинные речи папы. Или даже мамины тихие поддержки. — Если бы ты не была моей кузиной, я бы влюбилась в тебя, — говорю. — Пфф. Кто сказал, что я не влюблена? — подмигивает она. — Ты ещё не видела мою фотогалерею. Там ты в каждом втором кадре. Мы смеёмся. До слёз. И солнце над нами больше не давит. Оно просто греет. Вечер. Комната Кармелы. Я лежу на полу, ноги закинуты на кровать, рядом раскиданы учебники по биологии и тетрадь с расписанием тренировок. Фоном гудит плейлист — чуть R&B, чуть итальянская классика, слегка бессмысленно. Но мне так удобно. Дверь даже не скрипит, когда он заходит. Я чувствую его, не поднимая головы. — У тебя бардак, как в урагане, — комментирует Валерио, усаживаясь у стены. — Мам бы сошла с ума. — Мам знает, что я живу по принципу «креативный хаос», — говорю, потянувшись за бутылкой воды. — Что хочешь? — Просто пришёл. Тут слишком тихо. А у тебя всегда гремит. Он берёт один из моих карандашей, начинает вертеть его между пальцами. Мы молчим. Но это — хорошее молчание. Спокойное. Я думаю, только с ним я умею молчать не неловко. — Ты волновалась на пляже, — говорит он вдруг. — Делала вид, что всё нормально, но я видел. — Нормально всё. — Я пожимаю плечами. — Просто иногда мне хочется быть обычной. — Ты и есть обычная. Просто никто этого не замечает. Я хмыкаю. — А ты? Ты тоже хочешь быть “обычным”? Он задумывается. — Я бы хотел быть кем-то, кто сам выбирает, с кем он хочет говорить, куда идти, и чем заниматься. Без фамилии на спине. Без взглядов. Без долгов, которые ты не просил. — Мы родились не в том месте, чтобы мечтать о простом, да? — Но мы можем это красть. По чуть-чуть. Я вытягиваю руку, и он без слов подаёт мне чипсину из пакета, который каким-то чудом оказался у него в руке. Мы хрустим одновременно. — Помнишь, как ты меня в бассейн столкнула в шесть лет? — вдруг вспоминает он. — Я чуть не утонул, а ты такая: «Не ссы, ты же мой брат». — Ну так ты же выжил. И с тех пор боишься только маминой пасты с артишоками. Он смеётся. Громко. По-настоящему. И в этот момент весь дом как будто замирает — не потому что боится, а потому что тут, в этой комнате, наконец, живут, а не просто выживают. — Карми? — Ммм? — Если однажды всё поедет к чёрту — ты возьмёшь меня с собой? — Конечно, — говорю я. — В одной палатке не пропадём. У нас одна ДНК. И он улыбается. А я понимаю: даже если весь мир решит, что я должна быть кем-то другим, рядом со мной всегда будет тот, кто помнит, как я училась плавать. И как в шесть лет научила его не тонуть. — Сделай лицо, как будто ты влюблен в учителя математики, — командую я, вскакивая с пола, хватает телефон. — Быстро! — Что? Зачем?! — Валерио, не задавай глупых вопросов, просто делай! — Я уже нацеливаю камеру, хихикая. — Это будет наша месть за восьмой класс. Помнишь, когда он сказал, что «у девушек мозги не для алгебры»? Валерио криво скалится, но потом всё же закатывает глаза и прижимает руки к сердцу, драматично вздыхая. Я ловлю кадр, и на фото он выглядит, как безнадёжно влюблённый герой дешёвой мыльной оперы. — Прекрасно. Идеально. Браво. За это тебе Оскар. Или как минимум заслуженный диплом “Лицо месяца”. Он фыркает, отбирает у меня телефон и начинает листать фотоплёнку. — Подожди… а это когда ты успела меня сфоткать, пока я ел нутеллу ложкой? Ты ненормальная, Карми. — Это искусство, — гордо заявляю я, ложась поперёк кровати, так что моя голова оказывается у него на коленях. — Фиксация момента. Как у всех великих — только вместо грусти эпохи у нас чипсы и липкий шоколад. Он поднимает бровь. — Ты снова читала Артуро Переса-Реверте перед сном? — Ага. И мне снилось, как ты в мантии по улицам ходишь, с томом «Истории сицилийской мафии» под мышкой. — Ужас. — Да, но в сне у тебя были усы. Такие в стиле восемнадцатого века. Пышные. Валерио смеётся, опрокидываясь на подушки. — Всё. Сдаюсь. Ты победила. Я перекатываюсь рядом, смотрю на потолок, а потом бросаю взгляд на него. — Помнишь, как мы построили палатку из простыней между нашими кроватями и притворялись, что сбежали на край света? Он качает головой, но на лице у него та же тёплая, чуть ленивая улыбка: — Конечно. Мы назвали это “Форт Свобода”, и туда нельзя было входить без пароля. — А потом ты забыл пароль и сам не смог зайти! — Потому что ты его сменила! Каждый день! Как я должен был помнить «арбуз-арбуз-заговор»? — Безопасность — прежде всего. Ты же мог быть двойником, отправленным шпионами Марселлы. — Или Крессиды, — добавляет он с заговорщицким видом. — Это точно её уровень шпионства: перелить нам суп на обед, чтобы мы всё забыли. Мы смеёмся вместе, один на один с этим безумием. Со всеми нашими странными шутками, понятными только нам, со всем этим годами накопленным запасом слов, взглядов, интонаций, которые делают нас нами. Я хватаю телефон снова и включаю фронтальную камеру. Прижимаюсь к нему. — Улыбайся, иначе мама решит, что ты депрессивный. — Я и есть. — Тогда делай вид, что ты на интервью у Джимми Фэллона. Щёлк. Щёлк. Щёлк. На одном фото он закрывает глаза, на другом — мы оба с гримасами. А на третьем мы смеёмся по-настоящему. — Слушай, — говорю я после очередного кадра. — Даже если всё… ну, ты знаешь, будет сложно — ты всегда будешь моим домом. — А ты — моим, — тихо отвечает он, не отрывая взгляда. Мы больше не смеёмся, но не потому что стало грустно. Просто иногда тепло — это не хаос, не фотки, не крики. А вот так. Молчание. Вздох. Плечо рядом. И на фоне шумного дома, тяжелой фамилии и будущего, полного «не знаю», я вдруг понимаю: если я могу смеяться с ним вот так — всё не так уж и плохо. С удовольствием — вот сцена, поздний вечер, всё стихло, но близнецы, как всегда, на одной волне. Я уже лежу в постели — свет выключен, только экран телефона светится в темноте. Где-то в доме скрипит дерево, кто-то идёт по коридору, возможно, мама. Или папа, вернувшийся с какого-то вечного совещания. Но в моей комнате — тишина. И знакомый, почти обязательный, вибрирующий толчок в ладони. Валерио: я забыл как дышать, когда ты сказала «арбуз-арбуз-заговор» Я: ну ты просто не создан для разведки Валерио: ты не создана для порядка, но мы как-то живём Я: просто я создала тебе хаос и дом одновременно. говори спасибо. Валерио: спасибо, мой личный шторм с сердцем из маршмеллоу Я хихикаю, прижимая подушку к груди. Я: если ты умрёшь раньше меня, я тебя выгоню с того света, ясно? Валерио: окей, но я заберу с собой все твои компрометирующие фотки Я: у меня есть видео, как ты пел под душем Justin Bieber в 11 лет. не испытывай судьбу Пауза. Потом вибрация. Валерио: ты — абсолютное зло. но ты моё. Я: а ты — катастрофа в человеке. но моя. Между нами — стена, но мы всегда были ближе, чем можно было бы объяснить расстоянием. И в этот момент, когда за дверями тянется ночь, а впереди снова день, в котором нужно будет носить фамилию, держать спину ровно, не ошибаться, — я знаю: он рядом. и я тоже. Мир может рушиться. Но у нас всегда есть Wi-Fi. И память. Я: спокойной ночи, мой двойник. Валерио: спокойной ночи, моя единственная бесящая близняшка. Экран гаснет. И я засыпаю не одна, даже если комната пуста.

***

Солнце заливало холл мягким светом, играя бликами на мраморном полу. День был один из тех — когда воздух будто с ванилью, а часы движутся ленивее. Я стояла у лестницы, в футболке, которую стащила у Валерио, и босиком — потому что пол летом был приятно прохладным. Марселла возвращалась домой. В дверь позвонили — один короткий звонок и три быстрых. Только она могла стучать вот так — как будто ритмом говорила: «Открой, я скучала». Я распахнула дверь. — Сестра! — крикнула я. И она сразу, не медля, бросила сумку, подхватила меня в объятия, крепко, будто я всё ещё пятилетняя Карми с растрепанными косичками, которая бегала за ней по дому. — Боже, какая ты большая… — Марселла отстранилась, провела ладонью по моим волосам. — Почти взрослая. И всё равно — моя маленькая девочка. Я засмеялась, уткнувшись носом в её плечо. За спиной Марселлы стоял Мэддокс — высокий, собранный, но с той мягкостью в глазах, которую он хранил только для семьи. В одной руке он держал чемодан, в другой — сына. — Привет, Карми, — сказал он. — Ты стала ещё выше. Что ты ешь, бетон? — Просто много спорта и немного Витиелло в генах, — отшутилась я и подошла к ним. Мальчик у него на руках уставился на меня огромными глазами. Голубыми, как у Марселлы. Чуть хмуро, как у Луки. — Ну привет, малыш. Помнишь меня? — Я осторожно протянула руку. Он спрятался за плечо отца, но всё равно оставил один глаз, чтобы следить. — Всё ясно. Ты в нашем клане. Мы все зашли в холл. Воздух наполнился другим запахом — чуть дорожной пыли, немного парфюма Марселлы, чуть-чуть детского крема. Как будто кто-то резко вдохнул жизнь туда, где всё было слишком ровно. На кухне, где уже ждала Ария с сервировкой, запахло лавандой и лимоном. Марселла сняла плащ, аккуратно повесила его, а потом села рядом со мной — не просто села, а притянула меня ближе. — Рассказывай. Всё. С самого начала. Кто тебя злит? Кто нравится? Кто не даёт дышать? — Начнём с конца, — ответила я. — Папа не даёт дышать. Ну, как обычно. — А кто нравится? Я закатила глаза. — У меня другие цели. В сборную попасть, а не на свидание. — Эй, — она ткнула меня в бок. — Ты умеешь мечтать слишком масштабно, ты это знаешь? Сначала сборная. Потом — космос? — Потом, может, и космос, если разрешат брать фамилию с собой, — фыркнула я. Мы говорили, перебивая друг друга, смеясь, отпивая чай. Я ловила каждый её взгляд, каждую интонацию. Она была моей первой подругой. Моим убежищем. И даже теперь, когда у неё семья, муж, сын — я не чувствовала себя оставленной. Никогда. — Я скучала, — сказала я тихо, когда разговор утих. Марселла обняла меня за плечи и не отпустила сразу. — Я всегда здесь. Даже когда далеко. Ты — моё сердце, Карми. Малыш подполз ко мне, облокотился на ногу. Я погладила его по волосам. И просто сидели. В комнате было тихо, уютно. Марселла рядом. Солнце в окне. Малыш на ковре. Дом — не тюрьма, а крепость. Такая простая сцена. А в ней — всё, ради чего хочется жить.

***

Я проснулась от чьего-то писка — тонкого, цепкого, почти обиженного. Моргнула. Потом снова. У меня перед лицом оказался плюшевый кролик, а над ним — серьёзное лицо моего племянника. — Карми. Вставай. Карми. Кааарми. — Господи, ты как будильник с душой, — пробормотала я, потянувшись. Он встал на цыпочки и ткнул кроликом мне в лоб. — Он говорит, ты проспала. Я не выдержала и рассмеялась. — Ты уже всё, взрослый, да? — Я умею надевать ботинки. Один раз. На кухне пахло гренками и клубничным вареньем. Марселла крутилась у плиты с полотенцем на голове — волосы мокрые, лицо уставшее. — Я не спала нормально три ночи. У него, по ходу, турбулентность, — сказала она вместо приветствия. — Ты можешь побыть с ним часа два? Пока я разберу чемоданы и хоть попытаюсь привести себя в порядок? — Конечно, — ответила я, беря ребёнка за руку. — Мы с ним уже договорились. Он командует, а я исполняю. Малыш вскинул руки вверх: — Я — капитан! А ты — пират! — Поняла, капитан. Мы построили пиратский корабль из подушек. Я надевала на голову миску (да, да, миску), он — шляпу деда, найденную в шкафу. Мы нападали на “моряков из вонючего берега” (так он назвал плюшевого мишку), спасали несчастных (его носок с дыркой) и звали подкрепление (в виде его мамы, но она отказалась вмешиваться в “морской бой”). Через два часа я лежала на ковре, с одной стороны — меч из банановой кожуры, с другой — ребёнок, уснувший у меня на животе. Дышал медленно. Пальцы сжаты в кулачки. Щека — на моей футболке. Марселла подошла тихо. — Ты справилась, — прошептала она. — Он тебя обожает. — Он — мой капитан, — шепчу я, чтобы не разбудить. Она села рядом, прислонилась к дивану, вздохнула. — Иногда я думаю, что не справляюсь. Что у меня всё валится. А потом смотрю на вас — и понимаю: мы всё-таки живём. Не просто выживаем. Я посмотрела на неё — такая же уставшая, но счастливая. И вдруг ощутила, как сердце стало тихим и лёгким. — Если тебе когда-нибудь нужно будет сбежать — приезжай. Я построю вам шалаш. Или пиратский флот. Или броневик. — Ты всегда была не по возрасту взрослая, — сказала она. — Но рядом с ним ты снова — моя младшая сестра. Моя девочка. И всё хорошо. Я прикрыла глаза. Малыш сопел. В доме было тепло. И на секунду — ни фамилии, ни обычаев, ни крови. Просто мы. Зал. 6:15 утра. Пот, слёзы, волейбол. Когда я захожу в зал, там только свет и тишина. Тренер ещё не пришёл. Остальные девчонки подтянутся ближе к семи, а я — как всегда — первая. Мои шаги отдаются гулко, как будто пол сам проверяет, достойна ли я его касаться. Кладу рюкзак у стены. Волосы затягиваю в высокий хвост — чтобы не мешали. Резинка тугая. Как и всё во мне в этот момент — натянуто, сосредоточено. Мяч в руке. Вес родной. Ладонь знает, как ложится. Раз — пас в стену. Два — приём. Три — резкий отскок, подхватить, не уронить, не дать воздуху победить. Я не думаю. Я делаю. В спортзале пахнет пластиком, потом и чем-то… правильным. Это место, где я не “дочь Луки Витиелло”, не “сестра Амо или Валерио”, не “девочка с большой фамилией”. Здесь я просто тело в движении. Потенциал. Стремление. Мышца. К семи уже мокра спина, у висков стекают капли. Ноги ноют, но я не останавливаюсь. Потому что в голове только одна мысль: Сборная. Я. Туда. Тренер входит — высокая женщина лет сорока с лицом, на котором нет ни капли поощрения. Только требовательность. — Ты снова пришла первой, Витиелло, — говорит она, не глядя. — Это плюс. Но сегодня тебе будет очень тяжело. — Я не ищу лёгкого. Она бросает мяч в воздух. — Тогда начнём. Разминка — бег. Круги по залу. Потом — отжимания. Потом — работа на реакцию. Мячи летят, отскакивают, нужно видеть всё. Всё. Ошиблась — ещё десять приседаний. — Руки выше, Кармела! Ты падаешь на подачах. Ты хочешь, чтобы в тебя били, как в дерево? — Нет. — Тогда двигайся, как животное. Быстро. Голодно. Умно. Она не церемонится. Я ей не ученица. Я кандидат. А в сборную не берут за фамилию. Там нужна скорость, хладнокровие. Выносливость. Мяч снова летит. Я прыгаю — как будто в прыжке могу оторваться от прошлого, от всего, что меня определяло. Удар! Гулкий звук. Правильный. Я улыбаюсь сквозь пот. — Лучше, — говорит тренер. — Но ты не в середине списка. Ты в конце. Тебе надо быть в два раза лучше, чтобы просто сравняться. Я знаю. Но в этом и суть. Я не хочу быть просто хорошей. Я хочу быть незаменимой. Когда тренировка заканчивается, на майке нет ни одного сухого места. В ушах — пульс. В горле — сталь. Ноги дрожат, будто подо мной не пол, а канат. Но я стою. Держу мяч. — Увидимся завтра, — говорит тренер. — Я буду раньше. Она на секунду смотрит на меня. — Посмотрим, как долго продержишься, Витиелло. А я иду в душ, в пустых коридорах моё эхо — как удар мяча. Ритм. Сила. Настойчивость. Я не брошу. Потому что там, на той площадке, я становлюсь собой.

***

Дом был полон звуков — какие-то разговоры из кухни, телевизор где-то далеко, шелест шагов. Я толкнула дверь плечом, зажав в одной руке форму, в другой — бутылку с водой. Волосы влажные, плечи натянуты, как струны. Хотелось упасть. Закрыть глаза. Забыть. Я не заметила сразу, что в холле сидит отец. Лука Витиелло. Капо. Отец, чья тень всегда казалась выше дома. Он сидел в кожаном кресле, с бокалом вина, в белой рубашке с расстёгнутым воротом. Смотрел прямо на меня. Я замерла. — Ты поздно, — сказал он тихо. Не укорительно. Просто как факт. Я сглотнула. — Тренировка. Осталась до конца. — Каждый день до ночи? — Почти, — ответила я и напряглась. Сейчас начнётся. Зачем тебе это? Ты Витиелло, не спортсменка. Дисциплина — хорошо, но ты не на войне. Но он вдруг медленно кивнул. — Ты пахнешь потом, как будто вернулась с боя. Я хмыкнула. — Почти так и есть. Он поставил бокал на подлокотник. Пауза. А потом — тихо, почти не в его стиле: — Я видел твои записи. Из тренировок. Валерио показывал. Я удивлённо моргнула. — Он был горд. И… я понимаю. Пауза. — Это не то, чего я хотел для тебя, — сказал отец наконец. — Но я понимаю, что это то, что выбрала ты. Моё сердце остановилось на секунду. — Ты не против? Он встал. Медленно подошёл ко мне. Его руки — большие, твёрдые, сильные — легли мне на плечи. — Я горжусь тем, что ты не бросаешь. Что стоишь. Что каждый день встаёшь — и идёшь туда, где трудно. Где тебя не уважают по фамилии, а смотрят только на твою игру. Я не могла ничего сказать. Только смотрела в глаза отцу, в которых впервые не было приказа — только уважение. — Я не прошу бросить. Не требую. Только одно: если станет по-настоящему больно — приходи домой. Не гордость — семья. Всегда. Поняла? Я кивнула. Сильно. Он обнял меня — быстро, крепко. Мужчина, который никогда не обнимал без причины. — Иди поешь, — буркнул он, отпуская. — Ты вся кожа да кости. Я прошла на кухню — где мама, Валерио и даже Амо уже сидели за ужином. Мама посмотрела на меня — и по глазам поняла. Просто взяла мою руку и сжала. — Он видел тебя, — прошептала она. — Он понял. Валерио поднял бровь, усмехнулся. — Добро пожаловать в команду непокорных. И я поняла — я не одна. Моя семья — она может быть жёсткой, трудной, сложной. Но она со мной. Матч. Подача. Семья в тени. Зал шумел. Шумел так, как шумит океан во время шторма. Свистки, крики, топот, скрип кроссовок по полу, гул голосов. Я стояла у линии подачи и старалась не смотреть на трибуны. Не смотри. Не думай. Игра — это только ты и мяч. Тренер кивнула с края площадки. — Работаем, Витиелло. Команда напротив была сильной. Высокие, цепкие, быстрые. В разминке они почти не промахивались. Девочка в синем №6 подавала с такой скоростью, что мяч шипел. Но я не боялась. Я готова. Мы начали. Первый розыгрыш — сумбурный, нерешительный. Девчонки на моей стороне нервничали, а я — нет. Я ловила мяч, как будто это был мой ритм. Моя территория. Подача. Приём. Прыжок. Удар! Мяч прошёл в линию. Первое очко за нами. Мы неслись по игре, как вихрь. Бывали ошибки, бывали падения. Где-то я промахнулась. Где-то — спасла мяч в сантиметре от пола. Пот на висках, дыхание рваное. На руках — ссадины от приёма. В какой-то момент я услышала имя: — Карми! Я обернулась. На трибунах — там, в тени, в последнем ряду — стояли трое. Валерио. Амо. И отец. Он был в чёрной рубашке, руки скрещены на груди. Амо хлопал, громко кричал что-то неразборчивое. Валерио свистел двумя пальцами — как всегда. Но глаза отца… Он не улыбался. Он просто смотрел. Словно искал, кем я стала — и признавал: да, это она. Я сделала глубокий вдох. Подача. Мяч летит — я бросаюсь под него. Подаю назад, быстро, точно. Блок! Мы выигрываем розыгрыш. Шум вокруг — как волна. Тренер кричит: — Вот это — твоя подача! Повтори! Я возвращаюсь на линию. Пальцы сжаты. Сердце гудит. Мой мяч. Моя команда. Моя жизнь. Снова — прыжок. Сила. Цель. Удар. Очко. С трибуны кто-то вскрикивает — и я знаю этот голос. Валерио. Он не умеет скрывать эмоции. Я улыбаюсь. Чуть-чуть. Только глазами. В финале — 25:22. Победа. Мы обнимаемся, тренер хлопает по спине, девчонки смеются. Я смотрю в толпу. Их там уже нет. Только пустые места в тени последнего ряда. Но этого — достаточно. Они были. Они видели. И они пришли. Я вышла через служебный вход — с мячом в руке, с лямкой рюкзака, впившейся в плечо, с коленями, которые ныло тянуло. На душе — какое-то хрупкое чувство, как после праздника, который ты не хочешь заканчивать. Я не думала, что они всё ещё здесь. Я не надеялась. Но они были. Чёрный «мерседес» у бордюра. Валерио сидел на капоте, болтая ногой. Увидел меня первым. — О, чемпионка идёт! — воскликнул он и поднялся. Дверь машины распахнулась, и из неё вышел Амо. В руках — бутылка воды и пакет с чем-то съедобным. — Ты выглядишь так, будто дралась с медведем. Голодная? — Как волк, — выдохнула я, подходя ближе. — Отлично. Мы взяли твои любимые сэндвичи из “Джо и Вика”. С двумя слоями сыра. Да, я помню. Они оба сделали шаг назад, и тогда вышел он. Отец. Лука Витиелло. Он не сказал ничего сразу. Просто посмотрел. В его взгляде не было строгости. Только спокойная гордость. Молчаливая, настоящая. Я замерла, не зная, что делать. Улыбнулась. Растерянно. И тут он подошёл. — Хорошая игра, — сказал он. — Уверенная. Умная. Ты не просто бежала — ты вела. Я видел. У меня вдруг защипало в глазах. Я так старалась держаться весь матч, а тут… Я бросилась к нему — обняла, как когда-то, в детстве. Его руки сомкнулись на моих плечах, осторожно, но крепко. — Я так рада, что вы пришли, — прошептала я. — Я не знала… — Мы не могли не прийти, — сказал Валерио, подходя ближе. — Ты же теперь наша звезда. — Я тебя снимал на видео, — добавил Амо. — Хотя половину времени просто визжал от радости. Мы смеялись. Там, на асфальте. В тёплой, пыльной тишине после матча. Машины проезжали мимо. Люди шли домой. А я стояла с ними — потная, растрёпанная, уставшая. Но счастливая. — Ну что, чемпионка, — сказал отец, открывая заднюю дверь машины. — Поехали домой. — Только с одной остановкой, — добавил Амо. — За мороженым. Сегодня официально твой вечер. Я села в машину. Сэндвич пах, как мечта. Сзади, в окне, я видела огни зала, где мы только что играли. Но теперь — всё было позади. И впереди — вся жизнь. Поздний вечер. Гостиная. Просто мы. Я лежу поперёк дивана, голова на мягком плече Валерио, ноги свесила на подлокотник. Волосы ещё влажные после душа, в одной руке — пульт от телевизора, в другой — ложка с остатками мороженого. Карамель растаяла и стекала по бокам, но мне было лень подниматься. Плед сбился у ног, и в комнате пахло чем-то домашним: то ли свежей стиркой, то ли остатками чая, то ли просто — вечером. — Ты помнишь, как на свадьбе Амо у Крессиды оторвалась пуговица на платье? — спросил Валерио с самым невинным выражением лица. Я прыснула в ложку от смеха: — И как она попросила меня её пристегнуть, а у неё в корсете был микрофон, и я случайно включила его в разгар её жалоб на цвет салфеток? — И весь зал услышал: «Они выбрали кремовый, потому что у Марселлы нет вкуса, я в этом уверена». — И Марселла ответила ей не сдержавшись: «А у тебя, Кресс, нет вкуса к мужчинам — но мы же не критикуем!» Мы оба хохочем. Без злобы, просто… вспоминая. — Мама тогда закашлялась от вина, — добавляю я. — А папа сделал вид, что срочно надо отвечать на звонок. — И только Элеонора хлопала, как будто это был номер с фокусами. — Да, но пик вечера — это ты. Когда ты, пьяный от сидра, встал в круг и крикнул: «В честь брата, давайте станцуем танец акулы!» Он прыскает смехом, хлопая себя по колену: — А ты же в этот момент пыталась запустить конфетти из сломанного шприца! И всё полетело в торт! Я смеюсь так, что у меня подскакивает ложка и падает на пол. Валерио пытается дотянуться, но мы оба такие ленивые, что просто смотрим на неё, как будто ждём, что она сама вернётся обратно. — Знаешь, — говорю я, глядя в потолок, — в тот вечер всё было безумно. Но я запомнила одну вещь. — Какую? — Что даже если свадьба была не про любовь… мы всё равно были там. Вместе. И умели смеяться. Мы умели дышать сквозь всю эту чёртову формальности. Валерио тянется ко мне, щёлкает меня по лбу: — Потому что мы умеем видеть суть. А не только костюмы и кольца. — И потому что у нас есть память. Одна на двоих. — А ещё — способность ржать в самых неподходящих моментах. — И бросать рис в лифчики чужим тётям. — Это был один раз! И то — случайно! — возмущается он, но смеётся. И я знаю — в этой гостиной, в этом уютном углу, с ночным светом из окна и остывающим мороженым — мы запомним и этот вечер тоже. Просто потому что мы вместе. Год назад. Свадьба брата. День, которого я ждала не ради романтики, а ради зрелища. И оно себя оправдало — с первых минут. С утра я проснулась с таким настроением, словно собиралась не на торжество, а на комедийный спектакль. Всё было слишком красивым, слишком организованным, слишком… показным. Даже цветы на арке пахли неестественно сладко. Как будто сама Крессида выбирала аромат — что-то между ванилью и дорогим мылом. Я стояла у зеркала в пудрово-розовом платье до колен, поправляя серьгу и украдкой хихикая, пока Марселла с Авророй обменивались взглядами заговорщиц. У Марс была такая ухмылка, какую она носила только когда что-то затевала. У Авроры — почти зеркальное отражение. А я, как всегда, была их радостной младшей соучастницей. — Видели, как она посмотрела на ту бабушку, что села не туда? — фыркнула Аврора, зацепляя колье. — Я думала, у Крессиды глаз дёрнется. — У неё всегда такой взгляд, — добавила Марселла, поправляя волны своих волос. — Как у аристократки, которую поселили в мотель. Постоянное страдание. — Или как будто в шампанском было слишком мало пузырьков, — подкинула я и тут же прыснула от собственного сравнения. — Из-за этого весь день испорчен! Мы захихикали в голос, быстро прикрывая рты руками, когда мимо прошла мать Крессиды с носом в стиле “я выше этого дома на метр”. Даже у гостей на лицах читалось: свадьба — это, конечно, да… но жених, похоже, смотрит не на невесту, а куда-то в сторону. А может, и внутрь себя. Как будто всё это — не его жизнь. Крессида появилась как раз в тот момент, когда мы уже выходили в сад. Свадебное платье — идеально сидящее, безупречное, с длинным шлейфом, будто слизано с глянцевого журнала. И всё бы ничего, если бы она не зацепила его каблуком на ступеньке. Я едва не поперхнулась от сдержанного смеха, когда Аврора шепнула: — Если это знак, то он в три метра ростом. Марселла грациозно прикрыла рот ладонью. — Не смейте, вы втроём на фото будете стоять ближе всех к ней, — предупредила она, но голос дрожал от желания самой взорваться. Кармела, Кармела — напомни себе, что ты взрослая. Я попыталась, честно. Но когда во время церемонии Крессида глянула на Амо с выражением: “Ты счастлив, потому что я рядом”, а он ответил взглядом “Ты не представляешь, насколько нет”, я вцепилась в Аврору так, что та чуть не выронила букет. — Она, наверное, выбирала выражение лица три недели, — прошептала Аврора. — И забыла выбрать живое, — добавила я. — Ну, знаете, настоящее. Не то, что на глянце. Марселла сделала нам строгое “шшш”, но сама едва не улыбнулась, когда Крессида сделала неуклюжий кивок матери, а та проморгала с таким видом, будто вручала дочь в жертву ради фамильного наследия. Всё это было не злобно. Просто… забавно. Крессида никогда не чувствовалась «своей». Ни в нашей семье, ни рядом с Амо. Она играла роль. Играла неплохо. Но мы — зрители, которые знали сценарий с первых строк. Мы — сёстры, у которых между фразами всегда было место для подкола, даже в самый торжественный день. Амо на мгновение взглянул в нашу сторону — и я поймала его взгляд. Он узнал этот тройной заговор. И что-то в его глазах — тёплое, усталое — словно благодарило нас за то, что мы всё ещё здесь. И всё ещё умеем смеяться. Если бы мне пришлось описать банкет свадьбы Амо и Крессиды одним словом, я бы сказала: гламурно-напряжно-смешно-до-слёз. Да, вот так. Всё вместе, неразделимо. Потому что с одной стороны — сверкающие люстры, белоснежные скатерти, официанты, словно вышедшие из глянцевого журнала, фортепианные вариации на тему Вивальди. А с другой — мы. Я, Марселла, Аврора, Изабелла и, конечно же, Валерио. Полный комплект: огонь, яд и немного абсурда. Мы сидели за одним столом, ближе к краю, но с шикарным обзором на всю сцену. И главное — на Крессиду. Не то чтобы кто-то из нас её ненавидел. Просто… она вызывала определённую реакцию. Как будто смотришь на слишком отполированную витрину и хочешь проверить, насколько прочное стекло. — Кто-нибудь скажите мне, откуда у неё эта причёска? — прошептала Аврора, делая вид, что поправляет серёжку. — Это же буквально свадебная пицца Маргарита. Слишком много начинки на один обруч. — Ну хотя бы помидоры свежие, — пожала плечами Марселла с самой невозмутимой миной, потягивая шампанское. — Моя училка по биологии в восьмом классе носила такой макияж, — добавила Изабелла. — Мы все были уверены, что это химическая защита от учеников. Я чуть не поперхнулась смехом. Склонилась к Валерио, который сидел между мной и Изой, как обычно делая вид, что он выше всего этого. — Ты молчишь, значит, одобряешь? — ткнула я его в бок. Он скосил на меня глаза, хмыкнул. — Я просто не хочу быть втянутым в ваши ведьмовские ритуалы, — сказал он серьёзно. — Но да, платье у неё как будто кричит: “Посмотри на меня, я золото, золото, ЗОЛОТО!” — Она сияет так, что мне нужны очки, — сказала Аврора, прикрывая глаза ладонью. — Причём солнцезащитные и душевные одновременно. В этот момент начался танец молодожёнов. Все притихли. Мы тоже. Крессиду вёл к центру зала Амо — красивый, серьёзный, всё по правилам. И хотя он выглядел, как всегда, собранным и спокойным, я знала — это была его жертва. Не любовь. Не жизнь. А просто часть сделки, обязательства. И на секунду стало не до шуток. Но тут Изабелла наклонилась и прошептала: — Я клянусь, если она сейчас уронит этот букет, я брошу в неё хлеб. — Только не булочку с чесноком, они слишком вкусные, — отозвалась Марселла. — А моцарелла мягкая, но летит точно, — задумчиво добавила я, поднимая вилку. Мы прыснули в кулаки, чтобы не заржать в голос. Валерио качал головой, но я видела, как у него дёргается уголок губ. Он наслаждался этим не меньше нас. Когда музыка сменилась, и люди начали выходить танцевать, мы тоже поднялись. Но не к центру — ближе к колонне, чтобы не слишком выделяться. И там начался настоящий прикол. Мы пародировали гостей — Аврора сделала впечатляющее лицо одной из тётушек, что рассматривала банкет, как римский сенат. Марселла изобразила крестную, которая уже трижды рассказывала историю о том, как встретила какого-то актёра в аэропорту. А я… Я надела салфетку на голову, как фату, и прошлась за Валерио, изобразив “новую невесту”. — Амо, подожди, я нашла твой настоящий путь! — воскликнула я с преувеличенной трагичностью. — Амо , забери наших, пока не поздно, — выдохнул Валерио, обращаясь в пустоту. Мы смеялись до слёз. Смеялись, пока кто-то не уронил бокал, пока нас не попросили быть “чуть-чуть потише”, и пока музыка снова не стала серьёзной. Но на фоне всех этих лаков, кружев, натянутых улыбок и политых шампанским пожеланий — наша пятёрка была настоящей. Живой. Такой, какая и должна быть семья, даже если всё вокруг пышет притворством. И я знала: в памяти останется не золото Крессиды, а этот смех, эти шутки, и то, как Валерио всё-таки сорвался на танец с Авророй, а Марселла показала, как надо зажигать, даже в платье от кутюр. Семья. Вот что это было. И мы — её самое весёлое и непокорное сердце.

***

От лица Невио Фальконе. Уроки власти. Утро в доме Фальконе начинается не с кофе. А с дел. — В семь в кабинете, — сказал отец вчера вечером. — Не опаздывай. Я не опаздываю. Никогда. Когда ты — сын Римо Фальконе, у тебя нет такой опции. Кабинет пахнет деревом, кожей, бумагой. Старый дубовый стол, на нём — папки, телефон, стакан с водой. За этим столом сидит человек, чьё имя произносится в Нью-Йорке тише, чем молитвы. Римо Фальконе. Он не смотрит на меня, когда я вхожу. Только откидывает голову чуть вбок, жестом велит сесть. Я сажусь. Сзади — книжные шкафы, окно зашторено. Свет — холодный. — Сегодня — Хендерсон, — говорит отец, перелистывая бумаги. — Подрядчики. Кэш. Доля. — Я помню, — коротко отвечаю я. Он переводит на меня взгляд. В нём нет одобрения. Но и разочарования тоже нет. Это… проверка. Всегда проверка. — Что ты скажешь, если кто-то сорвёт график? — Уведомим. Первый раз — устно. Второй — день простоя за их счёт. Третий — убытки компенсируют через черный фонд. — А если откажутся? — Заменим. Или напомним, с кем связались. Отец кивает. — Невио, ты не будешь капо, если будешь запоминать слова. Ты будешь капо, если люди поверят в твою тишину больше, чем в чужие угрозы. Он подаёт мне папку. В ней — список объектов. Подрядчики. Суммы. Даты. — Твоя работа — следить. Не просто ездить. Знать. Умей слушать, когда молчат. Замечай, кто переглядывается. И запоминай тех, кто слишком вежлив. Я киваю. Он откидывается в кресле, смотрит в потолок. — Я воспитывал тебя иначе, чем Джулио. Иначе, чем Грету. Ты — мой голос. Ты пойдёшь вперёд, когда я… — он замолкает, затем заканчивает: — …перестану быть тем, кого боятся. Тяжело. Не страшно — тяжело. Потому что я понимаю: отец не просто готовит меня. Он уже начал уходить в тень. И это — моё время. Я поднимаюсь. — Выйду через десять минут. Надо сделать пару звонков, — говорю. Отец смотрит на меня, чуть дольше, чем обычно. А потом — коротко кивает. — Хорошо, Невио. Без эмоций. Только расчёт. Я закрываю за собой дверь. И только тогда позволяю себе выдох. Я — Фальконе. И когда-нибудь я стану тенью, от которой не отвести взгляда. От лица Алессио. Машина остановилась в тени склада. Металлический ангар в порту, запах солёной воды, сталь и ржавчина. Всё должно было быть просто: встретиться с “контактами”, передать чемодан, подтвердить контроль над территорией. Быстро. Чисто. Но я сразу понял: Невио не в себе. Он сидел на переднем сидении, сжав руль так, что костяшки пальцев побелели. Челюсть — сжата. Взгляд — напряжённый, тяжёлый. Массимо что-то тихо шутил сзади, я молчал. Я знал, что сегодня опять может случиться не то. — Всё ок? — тихо спросил я, когда мы вышли. — Не лезь, — бросил Невио, не оборачиваясь. Он шёл первым — чётко, быстро, как всегда. Массимо следовал за ним с уверенностью. Я — с тревогой. Контакты стояли у грузовика — трое. Один из них начал говорить слишком громко. Второй усмехнулся. Третий… третий что-то сказал насчёт “внуков капо”, и это была ошибка. Невио остановился. — Что ты сказал? — холодно. — Расслабься, парень, мы же… шутим, — сказал тот, поднимая ладони. Я понял, что будет поздно уже через секунду. Невио ударил. Не рукой — кулаком, по лицу. Мгновенно, без предупреждения. Один раз. Второй. Парень рухнул на асфальт. Крик. Кровь. — НЕВИО! — закричал Массимо, подбегая. — Твою мать, ты что творишь?! — я бросился к нему, схватил за руку. Он вырывался, как зверь. Глаза… они были чёрные. Не просто злоба. Бешенство. — Ты слышал, что он сказал? — прошипел он. — Он говорил про отца. Про семью. Ты хочешь, чтобы это сошло ему с рук? — Мы не за этим здесь! — выкрикнул я. — Ты думаешь, Римо бы одобрил это?! Мы пришли договариваться, не убивать! Массимо держал второго. Третий уже убегал. Парень на земле — застонал, кровь текла по щеке. Я понимал: если его сейчас не увезти — он может не выжить. Невио вытер кулак об куртку. Дышал тяжело. — Я не позволю им плевать нам в лицо. Ни один из них. Он пошёл к машине. Я стоял посреди дороги, глядя на кровь, капающую с асфальта. Он не просто вспыльчив. Он — опасен. Даже для своих. От лица Массимо. Тот разговор, который должен был случиться раньше. Квартира на Уильямс-стрит была укрыта в тишине. Окна вели на чёрный город, и только неон дальнего билборда делал всё в комнате жёлто-белым. Мы сидели с Алессио на кухне. На столе — сигареты, пепельница, остатки буррито. Ночь. Я заговорил первым: — Так больше нельзя. Алессио не ответил сразу. Он смотрел в окно, подперев лоб ладонью. — Я думал, он уже прошёл этот этап, — тихо сказал он. — Мы же дети Фальконе, не уличные психи. — Фальконе держат всё под контролем. А Невио — нет. Он всё чаще срывается. Помнишь, как в прошлом месяце он врезал тому охраннику на складе просто потому, что тот на него не так посмотрел? — Помню. Тогда я сказал Римо, что это был несчастный случай. — А сейчас? — я поднял бровь. — Что ты скажешь Римо сейчас? Алессио сжал челюсть. — Что Невио — нестабилен. Я выдохнул. Сказано. — Он может сорвать сделку. Погубить всё, что мы строили. А если он сорвётся на своих? — Он уже сорвался, — тихо сказал Алессио. — Ты видел, как он на меня посмотрел, когда я его остановил? Не как на брата. Как на препятствие. Молчание. Только тикающие часы и скрип ветра за окном. — Мы должны поговорить с отцом. И с Римо, — сказал я. — Пока не поздно. Не чтобы убрать Невио. А чтобы… поставить границы. Или хотя бы не давать ему такие задания. — Или всегда быть рядом, — добавил Алессио. — Как минимум вдвоём. Всегда. Я кивнул. Мы оба знали: если один из нас сейчас промолчит — это может стоить кому-то жизни. Не чужой. Своей. А может и всей семьи. От лица Нино Фальконе. Я не кричал, когда узнал. Я не Римо и не буду срываться за нестабильность его сына. Я сел. И просто попросил их повторить. Алессио говорил ровно. Массимо — сдержанно. У обоих было одинаковое выражение лиц: усталость, разочарование и… страх. Не за себя. За Невио. Когда они ушли, я позвонил. — Приди. Сейчас. Он пришёл через двадцать минут. В чёрной футболке, с лёгким запахом табака, со взглядом — упрямым, злым. Как будто я уже обвинил, хотя даже не начал. — Садись, — сказал я спокойно. Он сел. Медленно. Вызывающе. Я взял в руки старую деревянную чётку, прокручивал бусины. — Ты знаешь, зачем я тебя позвал? — Да, — ответил. — Из-за того идиота на порту. — Он жив? Молчание. Потом — кивок. — Жив. — Ты думаешь, это главное? Что он выжил? Он пожал плечами. — Я защитил имя. Семью. — Нет, — сказал я. — Ты защитил своё эго. Свою обиду. Не семью. Он напрягся. Губы сжались. — Ты не знаешь, что он сказал. — Не важно, что он сказал. Важно — как ты ответил. Ты дал им слабость. Им, Невио. Врагам. Потому что теперь они знают: тебя легко дёрнуть за ниточку. Он хотел возразить — я поднял ладонь. — Ты хочешь стать капо. Хоть на секунду подумай, что бы сделал Римо в такой ситуации. Или я. — Вы бы не дали себя унизить, — тихо сказал он. — Мы бы не дали себя втянуть в примитивную провокацию, — поправил я. — Мудрость — не в кулаке. А в умении выбрать, когда ударить. И зачем. Он опустил взгляд. Молчание. Снова. Я встал. Подошёл. Положил руку ему на плечо — не как командир. Как отец. — Ты не зверь, Невио. Но если ты будешь так себя вести — ты станешь им. А зверей… в этом мире не боятся. Их убивают первыми. Он сглотнул. Потом — кивнул. Медленно. Осознанно. — Что мне делать? — спросил. — Учиться. Дышать. И когда чувствуешь, что рвёт — выходи. Один звонок — и кто-то из братьев будет рядом. Но ты не имеешь права потерять контроль, когда на тебе фамилия Фальконе. Он поднял на меня глаза. — Я постараюсь. — Не старайся. Стань лучше. От лица Невио . Взять под контроль — значит победить. Раньше я ломал кости, когда было больно. Теперь я считаю до десяти. Один. За отца. Два. За Нино. Три. За Алессио и Массимо, которые остановили меня, потому что не хотели потерять. Четыре. Потому что я хочу большего, чем страх. Я хочу власть. Я стою у входа в клуб на Нижнем Манхэттене. Наш объект. Наши люди. Но один из дилеров — тот, что за стойкой, с новым кольцом и дешевым лоском в глазах — сказал то, чего не должен был. — Я слышал, Витиелло контролируют Бронкс. У них порядок, дисциплина. У нас бы такого не помешало. Я слышал это. Он знал, что я здесь. Он специально это сказал. Раньше я бы ударил. Теперь — я смотрю. И улыбаюсь. — Правда? — тихо спрашиваю, подходя ближе. Он оборачивается. За его спиной — шум, музыка, но в радиусе двух метров всё как будто затихает. Люди чувствуют. — Да, ну… так, разговоры. Я просто… — Витиелло — не порядок. Витиелло — марионетки, которые ходят с гордо поднятой головой, потому что верят, что страх даёт силу. Я делаю паузу. — Но знаешь, в чём разница между нами и ими? Он не отвечает. — У нас нет лишних слов. Только действия. А когда я захочу, чтобы ты исчез, ты не услышишь ни угроз, ни предупреждений. Только тишину. И ночь. Он сжался. — Простите… — Не проси. Работай. И запомни, — я опираюсь ладонью на стойку, — пока ты под крышей Фальконе, ты не выносишь восхищения чужими. Даже вслух. Даже в шутку. Потому что честь семьи — это не абстракция. Это твоя работа. И твоя жизнь. Он кивает. Я отхожу. Не ударил. Не сломал. Не сорвался. Пять. Я вырос. Шесть. И стал опаснее. Позже, дома, Грета смотрит на меня с чашкой чая в руках. — Что? — спрашиваю. — Ты другой, — говорит она. — Но теперь мне от тебя по-настоящему страшно. Я улыбаюсь. — Хорошо. Страх — значит уважение. — Или одиночество, — тихо добавляет она. Но я не отвечаю. Потому что я Фальконе. И потому что у нас нет времени на одиночество.