nach lärm

Когда Юта, опьяневший от аплодисментов и света софитов, вернулся в свою квартиру, воздух вокруг казался всё ещё наэлектризованным от энергии, которую он выплеснул будучи с микрофоном в руках. Выступление стало настоящим триумфом. Его руки слегка дрожали от послевкусия адреналина, который бурлил в венах, смешиваясь с сладкой эйфорией. Всё портил единственный тревожный будильник на телефоне с кратким и лаконичным «Самолёт». Как же не вовремя! Его сердце всё ещё билось в ритме сценических прожекторов, и душа рвалась обратно — в клуб, где сейчас наверняка гремит афтерпати, и где он определённо не мог остаться со своей командой, к великому сожалению. Конечно, ему хотелось быть там. Хотелось пить эту ночь до дна, экспрессивно делиться эмоциями на родном японском, смеяться до хрипоты, ощущать плечо рядом и просто раствориться в шумной ночи. Но его путь — больше, чем один вечер, сколько бы он ни хотел остаться в моменте. Однако, вместо этого только чёрный чемодан, разбросанные по всей квартире вещи, где-то потерянные в этих вещах документы и наушники, а также вскоре типичные рутинные заботы: такси в аэропорт и бесконечно холодный терминал, где не будет ни одного взгляда, понимающего, что он проживал на сцене. Юта прошёлся по комнате, стараясь выровнять дыхание, но внутри всё ещё гремела его музыка. Он рассчитывал на тёплый приём, но реальность оказалась куда лучше, предвкушение оправдало себя и сегодня он ощущал себя не просто исполнителем — он был воплощением этой чёртовой рок-музыки. Каждое движение, каждая нота, каждая искра в глазах — всё было именно так, как он хотел, так что вполне резонно чувствовал гордость, чистую, неподдельную гордость за то, как раскрылся на сцене: смелый, дерзкий, живой. Квартира встретила его привычной тишиной, но даже она не смогла заглушить внутренний шум восторга. Усталость медленно начинала подкрадываться, как мягкое одеяло, накрывающее после долгого дня. Но даже сквозь эту усталость японец чувствовал себя окрылённым, хотя его тело просило отдыха, но душа ещё парила над залом, где только он был королём сцены. Юта только успел опустить голову на спинку дивана, чтобы немного перевести дыхание, когда тишину нарушил неожиданно громкий, чёткий стук в дверь. Чтож, это определённо последнее, что хочется слышать сейчас. Пришлось медленно подняться, будто возвращаясь с небес на землю. — Ты исчез слишком быстро. — неожиданный гость с наигранным недовольством протягивает ему пакет с ещё тёплой едой, купленной в излюбленном магазинчике около своего отеля. — Дори сказал, ты уехал домой, так что я был растерян. — Ты был там? Ответить у Джонни нет ни единого шанса — Юта его за горло прижимает к входной двери. Единственная мысль, которая мелькает в опустевшой голову — Пиздец. Ничего нового, конечно, жить с сенсорно-логическим экстравертом бывает и хуже, но сейчас... этот единственный «пиздец», собственно, занимает всю его черепную коробку, ибо на большее не хватает: голова болеть начинает кружится, а перед глазами белая пелена застилает, когда чувствует укус на своих губах. Юта слизывает его кровь, чтобы через секунду уже поцеловать вновь. Возбуждение расходится по телу медленно, накатывая рвано, от одного только вида этой новой версии Юты. У Ёнхо в глазах темнеет, и черти пляшут, когда его подхватывают руки холодные и впечатывают вверх к входной двери на выход к лестничной площадке. Ноги сами инстинктивно обвивают поясницу, пытаясь удержаться на весу, потому что сам Юта, очевидно, слишком занят тем, как стянуть него джинсы. Пакет с едой падает на пол глухо и уж точно их никто прибирать не будет, чёрт его знает, насколько фирменные контейнеры останутся там лежать. Старший двумя руками цепляется за ткань футболки на спине, сжимает до коротких рвущихся звуков нитей, всё же прижимая к себе как можно ближе. Джонни опаляет шею чужую усмешкой, находя в себе остатки совести, чтобы не завыть. У него жар, головная боль, а еще холодная металлическая дверь за спиной становится горячей чересчур быстро. В ранее ледяной пустой квартире духота неимоверная. — Мы бы могли сейчас быть в гримёрке, звезда моя, разве это не более подходит твоей эстетике? — Ёнхо усмехается, мысли свои озвучивая с такой тяжёлой одышкой, словно это даётся с огромным трудом. — В следующий раз дай мне хотя бы пять минут, подожди. — Пять минут — это много, у меня дела. Ты даже не можешь справиться с ролью групи, детка? Вдосталь раскалённое адреналином тело ещё сильнее плавится, когда Ёнхо слегка касается губами чужого носа, слишком нежно, словно пытался хоть немного извиниться. Блять, да что он ожидал, прилетев сюда! Юта думает, что с ума сходит, когда равными движениями ведёт бёдрами, наслаждаясь тихим шипением на ухо от грубой ширинки джинс, которая неприятно царапает чувствительную кожу. Юта не позволяет Ёнхо выгнуться, за отросшие кудри оттягивает, вновь нечаянно ударив об стену, и сильно сжимает щёки, за что мгновенно получает слабый удар ногой по спине. Настойчивый толчок к кровати, от которого старшего почти коротит с желанием противиться ради забавы, но ватные ноги не держат и он позволяет своему телу утонуть в мягких подушках. Он правда знал, на что шёл, поэтому и не может сдержать улыбку, прекрасно понимая, что только больше дразнит, обводя языком белые зубы. Взгляд невольно падает на настенные часы. Джонни хотел было выразить своё недовольство, что его любовь сегодня неоправданно грубый, но воздух из лёгких выходит последний с резким хлопком ремня по воздуху, и любые слова забываются. Юта резво оборачивает один из концов своего ремня вокруг чужой шеи пару раз и продевает через кольцо, сообразив себе хороший способ контроля. — Слишком туго. — Потерпи. — рявкает блондин, и его парень не понимает, чего в этой фразе больше: агрессивной просьбы принять свою участь или рваной банально заткнуться. Юта разводит чужие ноги широко и прижимает их к кровати коленями. Джонни хочет простонать от ноющей боли, что его суставы так не выворачиваются, но только давится вздохом от натянутого ошейника. — Юта, это слишком… — Предложение обрывается на полуслове, ибо Ёнхо вскидывается и стонет протяжно, чувствуя, как горячий член проникает в него полностью. — Ах ты сука! Терпения едва ли хватает, чтобы не передавить горло. Основная проблема заключается не в том, что Джонни его раздражает своим небольшим неудавшимся сюрпризом с опозданием, что пришёл такой заботливый отвлекает от дел и даже не дал знак, что видел весь концерт, а в извращенном садистском удовольствии, когда имеет полный контроль, ему нравится, как тот хватается за ремень на шее, но даже имея возможность не ослабляет, только аккуратно трогает, словно дорогущее ожерелье. Дышать кажется невозможным, ибо при каждом таком нужном вдохе грубая кожа выпивается в шею сильнее, не оставляя лёгким ничего, кроме как гореть с каждой секундой только ярче. Наблюдая сверху, Юта невольно вопросом задаётся почему кому-то ещё вообще позволено видеть Джонни. Старший губу закусывает, всеми силами пытается держать язык за зубами и не попросить отправить его в самый ад, хотя его лицо Юта понимает и без слов. Японец со вздохом останавливается, задерживаясь в старшем на секунду, а тот остатки призрачного контроля теряет, выгибается навстречу и вскидывает бёдрами, отчего под мягкой кожей движутся очертания рёбер, а мышцы и животе напрягаются. Он обделённый вниманием стонет протяжно, и медленно пропускает пальцы через чужие светлые пряди, рассеянно заглядывая в глаза. — Почему ты такая нетерпеливая шлюха? Это жалко. — внезапный шлепок по бедру оказывается таким звонким, что Ёнхо прежде пугается звука, а жгучая боль приходит секундой позже, разливается под отпечатком ладони колющим теплом. Джонни тихо ноет, закусив свою руку, потому что Юта без раздумий набирает темп, только рука с его бедра перемещается на шею, взбудораженное сердце бьется беспорядочно вместе с редким кислородом, и перед глазами ожидаемо начинает темнеть. Горячо, так жарко и протрясающе, а еще очень хочется умереть, когда ремень снова натягивается. Джонни тает. Юта упирается коленями удобнее, снова набирая темп размашистыми движениями, и руки своего парня перехватывает, сжимая запястья, чтобы тот не царапал больше спину. От такого жеста веет подобием нежности, сколько ее вообще может быть в данной ситуации, когда нет ни секунды остынуть горящей плоти, чтобы не прекратились влажные шлепки о кожу. Всё это до одури больно и приятно одновременно настолько, что язык вяжет от жажды, нормально говорить не получается. Слышится только бормотанме, что-то невнятное на родном английском, из случайных стонов ничего не разобрать, связки, кажется, сейчас порвутся от напряжения, поэтому звонкие восклицания заполняют всю комнату. Терпения не хватает. Смесь ощущений, что комком давит по накаленному сердцу, распирает и льётся через край, Джонни называет в честь своей звезды, чередуя «Юта, пожалуйста» и «Юта, не надо». Тело сводят частые и неконтролируемые судороги, заставляющие давиться сладким именем на языке, и провоцирует это возлюбленный, расположившийся между его ног. Юта обращает внимание на полуприкрытый, блестящий от глиттера слёз взгляд старшего, и не может не поиздеваться ещё немного, дергая за ремень, заставив любимого согнуться. Затекшие ноги отдают волнами боли в поясницу, но приходится терпеть, чтобы позволить японцу исполнить его маленькую авантюру. По крайней мере, всё в порядке пока Юта так его втрахивает в этот чёртов диван. — Смотри мне в глаза, когда кончаешь, шлюха. — Юта без проблем поддерживает темп, едва ускоряясь, чтобы позволить старшему кончить уже с болезненным вскриком и утянуть в поцелуй. Джонни с рвным вздохом ногами притягивает парня ближе и кладёт голову на плечо. Заплакать от распирающих эмоций, которые бьют волной, не позволяя выложить их, уже не кажется плохой идеей. И кончает бурно, извиваясь под возлюбленным, так часто сжимаясь, что тот прихватывает зубами нежную кожу над ключицей, кончая следом и слыша на ухо уже хриплое дыхание. Юта торопится поцеловать объект обожания в лоб сквозь темные мокрые пряди и совершенно не скрывает, что любуется тому затуманенному хмурому взгляду Джонни, его беспорядочному измотанному виду, близкому скорее к потери сознания, чем к оргазму. Стеклянные глаза мёртво упираются с сожалением, что Накамото себя со стороны не видит, ибо у самого выженные осветлением волосы торчат, словно рожки у дьяволенка, и даже так ему хватает сил улыбаться, показывая зубы. — Эй, не теряй сознание, мы ещё не закончили. — Рука доходит до нерно вздымающейся груди, приостанавливаясь, и вдруг резко, без всякий на то предпосылок, впечатывает пощёчину. Места, где касался Юта горят так, словно раскаленной кочергой его били, и тело кажется таким тяжелым и грязным. — Иди в спальню, я принесу воды. Конечно, он не даст всё закончить так просто.

***

11.45 6 пропущенный от менеджера. Солнечные лучи медленно пробираются сквозь тонкую щель между шторой и подоконником и тёпло ложатся на лицо и слепят глаза. Юта едва заметно морщится, пытается оттолкнуть навязчивый свет. Глаза всё-таки приходится открыть и мир предстаёт невыносимо яркий. Мокрые волосы падают на лицо, когда он всё-таки встаёт, чтобы закрыть раздражающие шторы окончательно. На губах ощущается сухость, а в висках — тупая тяжесть, как назло кружка на тумбочке пуста. Он медленно садится на край кровати, протирает глаза и зевает, ощущая, как осознание медленно накатывает. «6 пропущенных от менеджера.» — Блять, самолёт! — совершенно беспечно он улыбается, словно не переживает вовсе, и гладит горячую грудь парня, понимая сколько суеты их ждет в ближайшее время. — Мы опоздали. Очень сильно. — Да похуй. — Джонни поворачивается на бок, утягивая Юту к своей груди и громко вдыхает его запах. Все что они устроили здесь, и жаркие объятия не дают телам остыть, высохнуть и прийти в себя, но никто не жалуется. — Ого, выглядишь хреново. — Угадай, блять, из-за кого. Чуть позже они подумают над этим, чтр стоило бы встать прямо сейчас, а не в панике собирать вещи позже и первым же рейсом отправляться обратно в Корею, потому что один лишний выходной день среди недели не предусмотрен, а расписание, к сожалению, касается не только их двоих. Просто пока что не хочется лишаться тепла и не хочется что-то делать с полным пиздецом в таймингах, который с каждой минутой становился всё больше. Конечно, в идеале хотелось остаться вдали ещё немного, чтобы не возвращаться ни завтра, ни послезавтра, и не попадать на глаза к руководству. И постепенно голова пустеет, и мыслей становится меньше. Они не говорят, а просто лежат, лениво переплетённые, будто весь мир за пределами кровати банально не существует. Джонни думает, что ещё пять минут — это дозволенный им максимум. И время замирает, позволяя этим пяти минутам тянуться бесконечно долго, снова уснуть, послав к чёрту расписание.