Grapefruit

      Еще на прошлой неделе, когда Ки Хун ткнул ему под нос старый флакон геля и спросил, не выбросить ли, Ин Хо принюхался, прищурился и бросил небрежно: «Неплохо, но что-то поживее бы.» Поживее, так поживее. Ки Хун тогда фыркнул, закатил глаза, но через два дня в ванной появился новый набор — гель и лосьон с грейпфрутом. Когда-то в арсенале уже был такой аромат, который, помнится, нравился мужу.       Дверь ванной хлопнула чуть громче, чем обычно. Ки Хун вышел из душа, где пробыл добрых полчаса или больше, Ин Хо не считал. Кончики волос еще влажные, липнут к шее. Капли скользят по чуть покрасневшей от горячей воды коже, впитываются в ворот старой футболки Ин Хо, что едва прикрывает бедра.       Ин Хо тут же уловил цитрусовую резкость, живую, с легкой горчинкой, цепляющуюся за кожу Ки Хуна, что смешивалась с теплом, становясь чем-то до одури знакомым и притягательным. Он сидит на кровати, лениво развалившись, смартфон в руках, пальцы скользят по экрану — какая-то ерунда, новости или чат, Ки Хун даже не вникает. Но стоит ему пройти мимо, как Ин Хо, не поднимая глаз, бросает между делом:       — Вкусно пахнешь.       Ки Хун так и замирает, собираясь вообще-то еще раз промокнуть кончики волос. Голос у Ин Хо низкий, чуть хриплый, Ки Хун ловит это сразу. А еще ловит, как уголок губ мужа дергается вверх. Сердце делает лишний удар, и жар заливает щеки, как будто его поймали на чем-то постыдном.       — Что?.. — Ки Хун хмурится, пытается казаться равнодушным, но голос дрожит, выдавая смущение.       Он тянет полотенце с плеча, начинает вытирать волосы, лишь бы занять руки и не стоять столбом.       — Специально для меня купил, да? — Ки Хун в этот момент оказывается совсем близко, бросает полотенце на кровать, переступая с ноги на ногу и тянет подол футболки вниз.       Ин Хо тепло усмехается и, наконец, кладет смартфон на прикроватную тумбочку, сосредотачивая все внимание на муже, которого, кажется, смутила невинная фраза. Ну как невинная… Ин Хо не то чтобы вкладывал какой-то подтекст изначально, но теперь… Теперь можно и поиграть. Он тянет руку, касается чужого бедра, пальцы скользят по коже, еще влажной от лосьона, и чуть сжимают.       — Ничего я не… просто так взял, — запоздало отвечает Ки Хун. Отводит взгляд, но голос чуть дрожит, и Ин Хо знает, что попал в точку. Или в несколько, соединив их кривой.       Ин Хо, конечно, кивает на такую, мыльной воды, ложь, прищуривается, но не спорит. Зато похлопывает по кровати рядом с собой. Терпение у Ин Хо железное, но не в таких делах. Еще пара секунд, и он сам потащит его к себе, не спрашивая. Так всегда происходит, ну или в большинстве случаев.       Ки Хун, естественно, делает вид, что противится и вообще не до этого сейчас. Делает вид, но забирается на кровать, неуклюже, колени подгибаются, и Ин Хо ловит его за бедро, пальцы мажут по еще лоснящейся коже. Запах грейпфрута становится сильнее, обволакивает, и Ин Хо вдыхает глубже, не скрывая удовольствия.       Ки Хун не отстраняется, только щеки пылают сильнее, когда чужая ладонь скользит выше.       — Серьезно, вкусно, — шепчет Ин Хо без тени усмешки, а в следующее мгновение пальцы забираются выше, даже слишком. Проходятся по скрытой кружевом ткани, чуть надавливают, пока Ки Хун готов провалиться сквозь землю. Ин Хо… — Устраивайся.       Ки Хун шумно выдыхает, но все же послушно перебрасывает ногу, оказываясь сверху. Не совсем так, как хотел Ин Хо, но уже что-то. Ладони оказываются на бедрах, пальцы сжимают нежную кожу — не сильно, но достаточно, чтобы почувствовать, как напрягаются мышцы.       — Не туда, — тянет чуть выше, к себе, и Ки Хун замирает. Глаза округляются, дыхание сбивается, а щеки заливает краска — не от принятого душа, уже время прошло, а от того, что он явно понял, чего от него хотят.       — Ты серьезно? — голос становится тоньше, почти жалобным, таким, что Ки Хун сам раздражается на себя. Или на Ин хо, или на разливающееся по телу желание, наткнувшееся на чувство стыда и неловкости, которое не давало спокойно жить.       Ин Хо тепло улыбается, тянет ладони выше, к талии, в попытке подтянуть ближе, побудить к действию. От Ки Хуна пахнет сочным грейпфрутом так сильно, что хочется вдохнуть глубже, прижаться носом к коже и не отпускать.       — Что? — Ин Хо приподнимает бровь, улыбка, уже скорее похожая на ухмылку, не исчезает с губ. — Стесняешься?       — Не стесняюсь, — бурчит в ответ Ки Хун, но голос выдает.       Стесняется, да еще как. Это странно, да? Что Ин Хо там не видел за это время, что они вместе? Да все видел, во всех планах, позах и подробностях. Смешно, конечно. Они женаты уже сколько? А все равно каждый раз, как в первый.       Ки Хун замер, зависнув над Ин Хо в какой-то нелепой, полусогнутой позе. Ноги подрагивали, колени подгибались, и он неловко пытался найти равновесие, чтобы не рухнуть сверху. Руки вцепились в изголовье кровати, костяшки побелели от напряжения, а влажные пряди волос — все еще пахнущие грейпфрутом после душа — лезли в глаза. Он чувствовал себя глупо, до ужаса неуклюже, будто впервые оказался в такой ситуации, хотя это было отнюдь не так. Щеки горели, и Ки Хун упорно смотрел куда-то в сторону, лишь бы не встретиться взглядом с Ин Хо, что лежал под ним спокойный, как дохлый лев.       — Расслабься, — но вместо того, чтобы послушаться, Ки Хун неловко качнулся, будто собираясь упасть, и Ин Хо без лишних слов, схватил его за бедра, удерживая от падения, а потом потянул на себя.       Ки Хун пискнул коротко и нелепо, теряя равновесие вконец, и рухнул коленями на кровать, по обе стороны от головы мужа.       — Ты что творишь?! — легкая паника и стыд ожидаемо подступили к горлу.        — Сиди, — коротко бросает Ин Хо, голос стал ниже, таким, от которого все переворачивается внутри, а сойти с ума можно в два счета. — Меня все устраивает.       Ин Хо никогда не скрывал, что ему нравится запах грейпфрута. Терпкий, свежий, с легкой горчинкой — он цеплял что-то глубоко внутри, будил почти звериный инстинкт, который Ин Хо и не планировал подавлять.       Ладони сами собой возвращаются на бёдра Ки Хуна — горячие, чуть влажные, пахнущие цитрусом. Пальцы скользят медленно, с нажимом, разминая кожу, оставляя лёгкие красноватые следы, и Ин Хо не мог оторваться от этого ощущения мягкости, податливости и самого аромата.       — Ин Хо, я… — начал он, но голос утонул в судорожном вдохе, когда горячее дыхание коснулось кожи.       Ин Хо не ответил. Губы коснулись внутренней стороны бедра, медленно, оставив пару поцелуев, а потом поднялись выше и Ки Хун вскрикнул, когда зубы сомкнулись на нежной коже бедер, оставляя след. Ин Хо — зараза.       Ки Хун все еще пытался поёрзать, не привыкнув к позе, и дышал через раз, пока Ин Хо гладил его, будто успокаивая. Но в этом была не то чтобы нежность, а предвкушение. Рука Ин Хо сместилась, и Ки Хун не успел даже моргнуть, когда два пальца скользнули в него — легко, без предупреждения, прямо в истекающую смазкой дырочку, пачкая полоску белого кружева. Мокро, горячо, тесно. Ки Хун замычал, низко и протяжно, и тело подставлялось — рефлекторно, неосознанно, будто оно знало, чего хочет, в отличие от головы.       — Ин Хо… — имя срывается с губ жалобно, но Ин Хо нравится. Бедра инстинктивно подаются вперед, навстречу. Неловко и это видно по тому, как Ки Хун жмурится, как пытается хоть что-нибудь контролировать, но тело предает. Хочет большего, и Ин Хо это знает.       Не тянет. Проводит языком — медленно, с нажимом, от входа вверх, чувствуя, как Ки Хун вздрагивает всем телом. Вкус грейпфрута смешивается с чем-то терпким, естественным, и это сводит с ума.       — Течешь так, будто я не касался тебя неделю, — Ин Хо оставляет пару влажных поцелуев на гладковыбритом лобке, мажет языком вниз, обратно.       Ки Хун что-то невнятно мычит, видимо, попросив Ин Хо помолчать, но только в более грубой форме. Щёки вспыхнули, кончики ушей запылали багровым, а жар разлился по груди, стекая вниз, туда, где пальцы Ин Хо двигались, чуть изгибаясь внутри. Язык всё ещё лениво лизал, скользил по складкам, касался клитора, и от этого двойного напора Ки Хун задрожал, вцепившись в изголовье так, что лакированное дерево заскрипело под влажными подушечками пальцев.       Ин Хо ласкает его с каким-то откровенным, почти садистским наслаждением. Язык скользит медленно, с нажимом, обводит клитор, то дразня легкими касаниями, то втягивая его губами так, что Ки Хун невольно дергается, закусывая кожу на запястье. Он хнычет — жалобно, тихо, но звук все равно пробивается сквозь сжатые губы, и это бесит. Бесит, что не может заткнуться, что Ин Хо это слышит и, судя по всему, упивается каждым всхлипом. Ки Хун ерзает, бедра дрожат, скользит по чужому лицу, оставляя влажные следы, и от этого только хуже — жар заливает щеки, грудь, даже кончики ушей.       — Ин Хо, я… — голос срывается, дрожит, и Ки Хун даже не знает, что хотел сказать. Пожалуйста? Хватит? Продолжай? Он не успевает додумать — Ин Хо втягивает клитор сильнее, проводит языком по самому чувствительному, и Ки Хун мычит, громко, отчаянно, прикусывая запястье так, что остается след от зубов. Хочется спрятаться, хочется перестать быть таким громким, таким открытым и уязвимым, но Ин Хо не дает. Никогда не дает.       Ин Хо знает, как его довести. Знает и делает это с каким-то извращенным удовольствием, растягивая момент, смакуя каждую реакцию. Пальцы впиваются в бедра, удерживают, не дают отстраниться, хотя Ки Хун пытается — рефлекторно, слабо, как будто это что-то изменит. Он чувствует, как язык ныряет глубже, как губы сжимаются, всасывают, и это выбивает воздух из легких. Он мычит приглушенно, кусая запястье сильнее, до красных следов, лишь бы не дать Ин Хо услышать очередной стон. Но тот все равно слышит. Конечно, слышит.       А потом Ин Хо отстраняется — резко, с пошлым, влажным причмокиванием, выпуская клитор изо рта. Звук бьет по нервам, громкий, неприличный, и Ки Хун замирает, чувствуя, как жар между ног становится невыносимым. Ин Хо смотрит на него снизу вверх, и это зрелище — чистый кошмар. Губы блестят, мокрые от его соков, подбородок тоже, смазка стекает, оставляя липкие следы, а взгляд… темный, жадный, с этой чертовой ухмылкой, от которой хочется провалиться сквозь землю. Или ударить его. Или и то, и другое.       — Что, опять стесняешься? — голос Ин Хо хриплый, насмешливый, и он нарочно проводит языком по нижней губе, слизывая влагу, будто дразнит еще больше. Ки Хун отводит взгляд, резко, почти панически, щеки горят, глаза блестят — то ли от стыда, то ли от переизбытка ощущений.       — Перестань, — бормочет Ки Хун, но выходит тихо, неубедительно, больше похоже на просьбу, чем на приказ. Он пытается зажать рот ладонью, спрятать дыхание, которое срывается рваными выдохами, но Ин Хо не дает. Хватает за руку, оттягивает от лица, прижимает к своему плечу. Пальцы сильные, цепкие, и от этого прикосновения Ки Хун вздрагивает еще сильнее.       — Нет уж, — Ин Хо почти рычит, обдавая горячим дыханием влажную кожу между ног. — Хочу слышать. Всё.       Ин Хо хочет. Хочет слышать все — каждый всхлип, каждый рваный выдох, каждый стон, который Ки Хун так отчаянно пытается задушить. Он тянется снова, медленно, намеренно растягивая момент, и горячее дыхание обжигает чувствительную кожу. Ки Хун напрягается, бедра дрожат, он сжимает их, будто это поможет, но Ин Хо не дает — раздвигает их шире, пальцы впиваются, оставляя багровые следы, что останутся на теле.       Он снова приникает губами, жадно, ненасытно, и Ки Хун уже не может себя сдерживать — стоны срываются один за другим, рваные, с хныканьем, с мычанием, которое он так ненавидит в себе, но которое Ин Хо, кажется, готов слушать вечно. Пальцы впиваются в бедра, тянут ближе, вынуждая буквально усесться сверху, и Ки Хун чувствует, как все рушится — контроль, стыд, дыхание. Он хрипит, выгибается, и Ин Хо, черт бы его побрал, только рад этому.       Трясло от смущения, от жара, от того, как Ин Хо вылизывал его, не оставляя ни шанса собраться с мыслями. Влажные волосы липли к шее, запах грейпфрута кружил голову, а язык Ин Хо задвигался быстрее.       — Ин Хо, хватит… — бормочет Ки Хун, но слова тонут в очередном стоне, громком, неприличном, который он тут же пытается скрыть, сжимая ладонь в кулак. Не выходит. Ин Хо только ухмыляется, оттягивает клитор губами, выпускает с еще одним влажным звуком, и смотрит.       Ки Хун выгибается, пальцы судорожно сжимают простынь, стараясь удержаться.       — Какой ты громкий, — Ин Хо тянет слова с издевкой, но голос дрожит от возбуждения.       Он снова ныряет ближе, язык скользит, проходится с такой настойчивостью, что Ки Хун уже не может сидеть ровно. Бедра дергаются, он цепляется за волосы мужа, сжимает пряди, тянет, но это только подстегивает Ин Хо. Грейпфрут смешивается с запахом пота, смазки, и это сводит с ума обоих.       Ки Хун стонет уже не сдерживаясь, не в силах. Дыхание сбивается, превращается в судорожные вдохи, и он чувствует, как все внутри натягивается. А потом Ин Хо смещает ладонь. Быстро, уверенно, туда, где жарче всего, где смазка уже течет так обильно, что блестит на внутренней стороне бедер и давно пачкает лицо Ин Хо влажным блеском. Ки Хун не успевает сообразить, не успевает даже дернуться, когда два пальца — длинные, чуть грубые — скользят внутрь, легко, без сопротивления. Он мычит, низко, с хрипотцой, и это звучит так жалобно, так откровенно, что у Ин Хо в груди что-то сжимается от удовольствия. Ки Хун рефлекторно подается навстречу, сам насаживается на пальцы, на язык, который Ин Хо тут же подключает, лаская клитор.       Все же пытается снова что-то сказать, но слова тонут в очередном неразборчивом звуке, сдавленном, рваном, и это только подстегивает Ин Хо. Тот двигает пальцами медленно, глубоко. Растягивает, чувствуя, как стенки внутри дрожат, обхватывают его, горячие и скользкие. Язык скользит по клитору, кружит, надавливает, и Ки Хун дергается.       Хнычет, ерзает, бедра дергаются навстречу, и это стыдно, невыносимо стыдно, но он ничего не может с собой поделать. Жар заливает грудь, стекает по позвоночнику, и он чувствует, как все внутри сжимается, как пальцы Ин Хо находят то самое место, от которого ноги сводит судорогой.       Грейпфрут витает в воздухе, терпкий и сладкий, смешивается с запахом пота, смазки, и это сводит Ин Хо с ума. Он двигает пальцами резче, надавливает языком, доводя до исступления.       Рот Ки Хуна приоткрывается, но вместо звука только немой стон, заглушенный судорожным вдохом. Тело пробивает дрожь, резкая, почти болезненная, и это приятно, жутко приятно, до мурашек, до колющего жара внизу живота. Он кончает, не успевая даже осознать. Соки брызжут, пачкают лицо Ин Хо, стекают по подбородку, блестят на скулах, и Ки Хун чувствует, как щеки горят от стыда, но Ин Хо даже не думает отстраняться. Не брезгует. Наоборот — ловит, смакует.       Ин Хо проводит языком по складочкам, медленно, с каким-то садистским удовольствием, скользит к клитору, чуть надавливает, и Ки Хун дергается, хнычет, уже не в силах это выносить. Муж сглатывает — раз, другой, слизывает все, что может, и этот звук, влажный, пошлый, бьет по нервам, заставляет Ки Хуна сжиматься еще сильнее. Он куда-то проваливается, выпадает из реальности, теряет ощущение времени, пространства, себя. Ноги дрожат, подгибаются, мышцы мелко подергиваются, и он еле находит в себе силы отстраниться — чуть приподнимается, цепляясь за спинку кровати, и падает рядом, тяжело дыша.       И всё-таки Ки Хуну идет запах грейпфрута. Терпкий, сочный, но по-своему сладкий.