Неназванный человек

6 ноября 1997 г.

      —Пожалуйста, нам нужно продержаться еще немного, — Гермиона с тревогой посмотрела на Рона. — Пожалуйста, ты же понимаешь, что этот чертов медальон говорит за тебя!       —Грейнджер, клянусь, еще слово и ты станешь человеком, виновным в моей смерти, — рявкнул он в ответ       Она никогда не хотела, чтобы это произошло с ними, чтобы это произошло вот так. Во всех сказках, что мама читала ей в детстве, всегда был хороший конец. Мама. Стоило этим буквам появиться в сознании, как слезы подступили сами собой. Гермионе казалось, что она уже никогда не оправится, точно не от такого. Её сердце было будто вырвано, в груди роилась зияющая пустота, которая лишь разрасталась по телу, проникая в каждую клеточку вместе с кровью. Мама всегда учила её быть сильной, быть смелой, принимать тяготы жизни с достоинством и смирением. Она учила её думать о других — но забыла научить думать о себе. В ту самую секунду Грейнджер проклинала свою преданность, честь — да и любые Мерлином забытые в этой войне качества, которые она положила на алтарь победы. Чего ей это стоило? И стоило ли?       — … Куда хуже, чем я думал. Ты совсем свихнулся. — голос Гарри вырвал её из омута собственных мыслей, возвращая на темную поляну леса.       — Пошел к черту, Гарри! Ты никогда не думал о нас! — Рон уже задыхался. — Ты всегда думал об этом блядском пророчестве и спасении всех, кроме своих лучших друзей, — сделав три шага в сторону Гарри, Рон сжал кулаки, — мальчик, который выжил, решил угробить всех сам.       Это был не он. Это были не его чувства и не его мысли. Рональд Уизли, верный друг Гарри Поттера, душа компании, никогда бы не позволил себе сказать или даже подумать о таком. В нем говорила часть души того, у кого души не было вовсе. Он медленно сводил каждого из троицы с ума, но с Роном у него получалось лучше всех. Младший из братьев Уизли больше не походил на того улыбающегося юнца, который вечно шагал невпопад и старался разрядить обстановку. Теперь он был лишь мрачной тенью того неловкого мальчика, которого Гермиона впервые увидела в Хогвартс-экспрессе. Его светлые глаза помутнели, та нежная и дурашливая улыбка давно не трогала его лицо. Он осунулся, стал чересчур угрюм и зол, а иногда и вовсе бормотал такие вещи, от которых у Грейнджер стыла кровь в жилах.       — … с этим всем сам! — услышала она обрывок брошенной фразы, которую прокричала удаляющаяся рыжая голова. — Что случилось? Куда он пошел? — в голосе девушки не было ни намека на понимание, но и тревоги там не было — лишь бесконечная усталость.       — Да куда угодно, перебесится и вернется, — со вздохом ответил Гарри. — Гермиона, честно, я больше так не могу, — и в тот самый момент, в этих зеленых глазах она заметила то, что напугало её больше всего — искренность. Это казалось невозможным. Гарри был самым упорным из них, самым преданным победе, самым оптимистичным… Но даже до его души добрался яд, сочащийся из крестража, и действовал он иначе, чем на них с Уизли — он убивал надежду. — Гарри, я рядом, слышишь? Я никуда не уйду, я буду рядом, — Гермиона с трудом выговаривала слова, пытаясь самой найти в них смысл. Её руки тряслись, но она так надеялась, что он этого не заметит. — Рон тоже всегда возвращается, ты же знаешь. Ему просто нужно немного времени. Медальон совсем не дает ему покоя. Опускаясь на походный стул, Гермиона потянула Гарри ближе к себе, приглашая его занять соседний.       — Помнишь, как на третьем курсе Невилл решил, что он точно сможет стать гениальным ботаником и вырастить Ядовитую Тентакулу сам? — Грейнджер устало рассмеялась. — Я тогда была уверена, что он останется без головы. Криков-то было, Мерлин.Он так быстро пронесся через гостиную, что я решила, что он сошел с ума. А потом я заглянула в спальню — и поняла, что спятила я. Тихий смех окутывал двух молодых людей приятной дрожью, отгораживая их от ужасов, что таились за пределами этого маленького штаба, состоящего из пары палаток и двух стульев. На секунду Гермионе показалось, что они снова обычные школьники, которые забежали в Запретный лес, чтобы пощекотать нервишки. Что война — это жуткое и тяжелое слово — абсолютно никак их не касалась. Ни её, ни смерти не существует, потому что это все выдумка. Есть лишь они втроем, против всех школьных бед. Жаль только, что третий голос сейчас не дополнял их общий смех.       — Честно сказать, я тогда думал, что лучше посплю в комнате девочек, — вздохнул Гарри. — Вытащить эту штуковину и не умереть казалось невозможным, понимаешь? Еще этот кричащий Невилл… — Но у нас получилось. И даже мадам Стебель добавила двадцать очков Гриффиндору за «излишнюю любознательность к травологии», — нежно сказала Гермиона. — У нас получится и сейчас, Гарри. Я обещаю тебе. У нас получится.       Поттер поднял взгляд, так нещадно цепляясь за уверенность этой хрупкой девушки напротив. Ему было мучительно стыдно за то, что именно она должна подкреплять его веру в победу, а не наоборот. Он, как никто другой, знал, как много Гермиона отдала в этой войне. Сколько она потеряла, чтобы иметь возможность продолжать эти сражения. Он был ей благодарен, хоть и не всегда публично отмечал, как много она делает. Гарри точно знал: если все вокруг возрадуются победе, Грейнджер первым делом вытянет руку и, как ни в чем не бывало, скажет: «Ну, кажется, я опять была права, но давайте сделаем вид, что бывает по-другому». Поттеру было необходимо знать, что она также искренне верит в победу, даже тогда, когда он забывает, что это вообще возможно.

10 ноября 1997 г.

      Сердце билось так тихо, что казалось — пульса и вовсе нет. Было ли это последствием всех принятых ею решений, которые привели к тому, что она медленно теряла связь со всем живым внутри неё? Или, может, это просто физиология: в такой дубак тело явно мечтает только о том, чтобы впасть в глубокий и нежный сон — сон, который будет лучше, чем все это. Но Гермионе так не казалось. Она уже давно не спала нормально. И «нормально» в этой ситуации приравнивалось к «без панических атак во сне». Лица родителей, смотрящие на неё непомнящими глазами — ровно за момент до того, как их начнут пытать до смерти; растерзанные тела её друзей, которые, находясь в сознании, стараются удержать свои внутренности на месте; грохочущий смех Волан-де-Морта, когда тот переступает порог павшего Хогвартса; крики и плач, которые эхом раздавались внутри её черепной коробки… Все это бесконечно догоняло Грейнджер во снах, не давая ей ни минуты спокойствия.       Но периоды кошмаров сменялись периодами тревожного бодрствования, в котором не было и намека на тишину. Казалось бы, Гермиона никогда не гналась за ней, привыкнув к шумной гостиной Гриффиндора, в которой всегда находились темы для обсуждения. А уж большим антиподом тишины были два юноши, верно окружавшие её в течение школьного пути, которые порой создавали такое количество шума, что позавидовал бы сам Дамблдор со своим Сонорусом. Единственным местом, где Грейнджер по-настоящему ценила и в полной мере ощущала тишину, была мрачная, но такая родная библиотека Хогвартса. Гермиона больше всего любила вслушиваться в шелест книг, который разносился по залу. Иногда ей казалось, что по звуку перелистывающихся страниц она безошибочно могла бы угадать книгу, находящуюся в руках школьника. Все это дарило ей такое спокойствие, что та самая тишина прочно укрепилась в её голове как гарант безопасности.       И именно сейчас Гермионе нестерпимо хотелось того самого всепоглощающего безмолвия библиотеки — того, что граничит с абсолютной отчужденностью. Вечный вакуум казался ей настоящим спасением, которого никогда не получится достичь. У неё не осталось даже сил плакать или сожалеть, а уж тем более — тосковать по такой вещи, как библиотека. Одному Мерлину было известно, как сильно истощила её эта война. И никакие обнадеживающие речи или похлопывания по плечу не могли бы успокоить ее или восстановить в ней способность ровно дышать. Но несмотря на все это, Гермионе хотелось лишь одного — той окутывающей, словно тяжелое одеяло, тишины, которую она ощущала и в голове, и в сердце, как только за ней захлопывалась дубовая дверь хранилища книг.       Но, как любят говорить: «Бойтесь своих желаний, ибо будут они исполнены».

11 ноября 1997 г.

      В тот день кругом стоял шум. Гарри и Рон опять устроили перепалку внутри своей палатки, а на улице тем временем разворачивался настоящий апокалипсис. Дождь барабанил по крыше её укрытия, а молния вот-вот норовила разорвать небо в клочья. Даже деревья стремились припасть к земле, сдаваясь под натиском ветра. Ко всему этому добавлялось растущее напряжение крестража, от которого стоял вечный звон в ушах. А если не было звона — был ужасный скрежещущий голос, который невозможно было заткнуть. Он проникал в каждый уголок сознания, заставляя тебя ломаться все сильнее. Он заставлял тебя кричать и умолять Мерлина о том, чтобы это все прекратилось, не давая покоя. Все это смешивалось в единую какофонию звуков, где один был тяжелее другого.       Но по другую сторону всего этого, внутри палатки, Гермиона находилась в абсолютном вакууме. В голове Грейнджер не было ни одной мысли — она, казалось бы, даже не дышала. Сидя на коленях, она держала в руках дневник. На нем не было никаких инициалов, отличительных знаков или чего-то, что намекало бы на принадлежность или на самого владельца. Можно было бы подумать: «Ну а чего такого? Всем нам нужно куда-то писать свои мысли. Может стоило бы вообще положить его на место». Но проблема была в том, что это был не её дневник — даже не инструмент для тайных переписок Гарри или Рона, который случайно оказался у неё. Это был абсолютно чужой дневник, который находился внутри её палатки. И его здесь раньше не было.       Кто-то прошел сквозь защитные чары, не потревожив сигнализацию, зашел в её палатку и положил его на видное место — так, чтобы он первым делом оказался замечен Грейнджер.       Тишина. Так ли она была ей нужна на самом деле? Та самая, о которой она мечтала перед сном еще вчера. Сейчас она не могла издать ни звука, не могла даже сделать вдох. Тягучее оцепенение стянуло каждую мышцу в её теле, не давая возможности контролировать себя. Она умрет. Она точно умрет прямо сейчас. И если не от «Авады» в спину, которую уже наверняка кастуют, то от разрыва сердца. Именно так чувствуют себя хомячки перед тем, как большой человек чихнет? По насмешке судьбы в эту же секунду ее лицо порезала улыбка. Это действительно будет последняя мысль перед смертью? Сдаешь позиции, Грейнджер.       Сделав два глубоких и болезненных вдоха, она все же смогла открыть дневник. «Было бы грустно даже не узнать, за что ты умираешь», — подумала Гермиона. Но тот оказался абсолютно пуст. Ни на одной странице не было даже пятнышка от чернил или какого-либо символа — только пустота. И тогда дышать стало ещё тяжелее. От осознания того, что это зачарованный дневник, ее кожа покрылась неприятными мурашками. Она ощущала, будто кто-то стоит за спиной, жадно смотрит на неё и ухмыляется, ожидая прозрения. Секундой позже начали вырисовываться символы, которые она не сразу смогла сложить в слова от волнения:       «Успокойся. Я не причиню тебе вреда. Я хочу помочь вам и положить всему этому конец. Я бесконечно устал от этой войны, но геройская смерть мне не светит, поэтому мой путь таков».       «Пиздец», — вот и все, что ей хотелось добавить.       Она не могла поверить в то, что это реальность, а не очередной кошмар, настигший её среди ночи.Конечно, Гермиона осознавала, что это происходит наяву, но казалась эта реальность такой чуждой, что ей хотелось кричать. Но она не могла. Она не понимала, как ей реагировать и что делать дальше. Было ли это ловушкой? На них уже направлены палочки, и с минуты на минуту произойдет нападение? Или это все-таки правда? Действительно ли в рядах Волан-де-Морта нашелся тот, кому претило правление этого мерзавца? Долго ли мог прожить такой человек? Все эти вопросы сменяли друг друга с бешеной скоростью. Анализ и логика всегда были сильной стороной Грейнджер — и именно сейчас они твердили ей поднять тревогу, сменить локацию и спасать Гарри от неминуемого разоблачения. Но было и что-то еще. Что-то более тревожное и терзающее душу. Что-то, что пускало глубокие корни в само сердце Гермионы — где-то в пустоте грудной клетки. Надежда. Как она ненавидела это чувство, как желала забыть его и вырвать из груди. Но именно оно поднимало её с постели каждый день. Именно оно давало ей силы выдерживать эти лишения. Она знала, что оно того стоит. Она надеялась на это.       В тот момент решалась не только судьба маглорожденной девочки по имени Гермиона Грейнджер. В этот самый момент решалась судьба всего мира. И вершителем этой судьбы поневоле оказалась она сама. Ей оставалось лишь сделать шаг — в одну из сторон.

15 мая 2000 г.

      — Я жалею, что не поверила тебе, когда ты сказала, что в Австралии не всегда светит солнце и приятно дует ветерок с океана! — насупилась Джинни. — Это нечестно, что весна тут нифига не весна! — младшая Уизли неустанно причитала по пути до входа в их жилой комплекс.       — Джиневра, я прекрасно осведомлена о степени твоего недовольства, но слушать это в десятый раз становится уже невозможно! — не выдержала Гермиона. — Ты сама согласилась переехать сюда, но каждую смену сезона мы проходим через одно и то же!       Со стороны могло показаться, что две девушки вот-вот накинутся друг на друга, но для них это было не больше чем регулярной забавой. Ни причитания Джинни, ни нравоучительный тон Гермионы не могли внести в их дружбу раздор. Не только потому, что их связывала общая жилплощадь и прошлое, но и потому, что они были друг для друга островком безопасности и спокойствия на протяжении последних лет. Они сбегали друг к другу, когда не знали, куда идти. Даже когда весь мир ополчался против них, они встречали это рука об руку. Конечно, борьба за этот самый мир осталась далеко в прошлом, и единственной (и самой страшной) угрозой для них в текущем периоде были разве что огромные пауки и нерадивый босс — но и через это они проходили вместе. Будь то вновь разбитое сердце Джинни после очередного ухажера или до невозможности страшное дело на работе Гермионы — все это лишь укрепляло их веру в то, что вдвоем они останутся непобедимы. И, к счастью, так оно и было.       Проходя по уже ставшим родным улицам, Гермиона невольно задумывалась: могла ли ее жизнь сложиться иначе? Сейчас, когда она находилась вдали от Британии, штат Виктория казался ей большим домом, чем два года назад. В июне 1998 года, совсем истощенная и пугливая, Гермиона приняла самое страшное, как ей тогда казалось, решение — она выбрала себя. Это было немыслимо. «Золотая девочка бросила друзей и Британию, скрывшись за горизонтом. Героиня войны позорно сбежала от прошлого», — такие заголовки писала Рита Скитер в «Ежедневном пророке», стараясь все больше пристыдить Грейнджер. Но та была непреклонна. Впервые за долгие годы она решила не оглядываться назад и сделать то, что велело ей сердце. Каково же было её удивление, когда за день до отъезда на пороге объявилась Джинни — и, со слезами на глазах, умоляла взять её с собой. Тот вечер был полон чемоданов, магловского вина и разговоров о том, какой бы им хотелось видеть свою будущую жизнь       Тем же летом они арендовали небольшую, но уютную квартирку в магическом районе города Мельбурн, штат Виктория. Она была вполне сносной по тем временам, но в косметическом ремонте все-таки нуждалась. Не передать, насколько удивленным был взгляд Джинни, когда Грейнджер принесла кисточки и ведра с краской спустя пару дней после заезда, предлагая подруге сделать все своими руками — а значит, без магии. Но как же это было весело. И пусть местами на неровно покрашенных стенах гостиной проглядывала старая желтоватая краска, они были бесконечно довольны возможностью спокойно жить эту жизнь, внося в неё такие глупые, но нужные моменты беспечности.       Пару раз к ним даже приезжали Гарри и Рон — когда те ещё пытались сохранить их отношения. С каждым новым визитом это были все более неловкие встречи, которые только укрепляли общее понимание: «как раньше» уже не будет. Но, признаться честно, никому из них этого и не хотелось. Последний раз ребята заезжали в прошлом ноябре — чтобы окончательно поставить точку и расстаться друзьями. Это был самый легкий и приятный приезд из всех, потому что никому из их квартета не приходилось больше тянуть на себе остатки прошлого, за которое они еле-еле держались. С тех пор Джинни начала отрываться на все сто, а Гермиона ушла с головой в работу в Министерстве.       Тем временем в Австралии в свои права уже практически вступала зима. Ветер завывал все сильнее, люди вокруг кутались в пальто и шарфы, а от смены сезонов у Гермионы ужасно болела голова. Ей хотелось поскорее завернуть за угол этой бесконечно длинной улицы, подняться на девятый этаж и закрыться в своей комнате — чтобы наконец избавиться от мучительно тянущего ощущения в висках. В такие моменты её спасало лишь одно — её собственная панацея, её медитация, которой не было объяснения.       Когда Гермионе было плохо, она закрывала глаза, ложилась на пол и представляла, как кто-то гладит её по волосам. Пальцы слегка застревали в спутавшихся прядях, а затем нежно разделяли их. Кожу головы монотонно массировали, заставляя напряжение ускользать. Это было её самое любимое и самое эффективное средство от боли. Она точно знала, что эта привычка появилась у неё во время войны, но не могла вспомнить, когда именно к ней так привязалась. Любые попытки восстановить в памяти конкретный эпизод были тщетны и только отвлекали от главной цели — успокоения. Со временем Грейнджер стало казаться, что её психика выдумала это, чтобы справиться со всеми переживаниями, которые не могла обработать. И, наверное, так оно и было. Гермиона никогда не могла ухватиться за эти воспоминания достаточно крепко: в них не было ни лица, ни запаха, ни даже голоса того, кто неустанно гладил её по волосам. Но самое главное — там было спокойствие. И ей этого в данный момент хватало сполна.