Бездна

— Если бы я знал раньше, то убил себя ещё тогда.

      Тёплая, насыщенная бордовым оттенком кровь стекала с тела, пропитывая землю. Грудь вздымалась тяжело, поверхностным дыханием. Из горла вырвался тихий хрип, а затем саднящий кашель, отдавшийся тихим звучанием. Но в тот же миг в грудь вошёл клинок. Во взгляде застыло удивление — и тело, обмякнув, с глухим грохотом упало. Навсегда.       На лице Чайлда появилась еле уловимая ухмылка, но взгляд был пропитан недовольством. Этого было недостаточно. Убийство одного, второго, третьего — не приносило облегчения. Он вонзил клинок в труп, и кровь брызнула на рубашку, оставляя некрасивые пятна, которые придётся отстирывать самому. Ещё удар. Скучно. Нет сопротивления, нет жалостливого крика и умоляющих глаз.       На языке горечью обжигало тошнотворное чувство собственного бессилия. Бессилия от безумия, которое, словно скверна, распространилось по телу, подчинив и плоть, и разум. Хотелось крови. Хотелось больше страха в чужих глазах. Хотелось выплеснуть ненависть — к миру и к себе. По телу прошлось зудящее неудовлетворение.       Если бы Чайлд знал, что в какой-то момент своей жизни бездна поглотит его полностью, без остатка, не оставив ни следа от той личности, что была способна на сострадание и понимание, он бы убил себя ещё тогда. Но в день, когда все отвернулись от него, вместе с ними ушла и человечность. А его сожрало яростное желание кровопролития и жестокости. Он наслаждался мучениями других, затмевая свои собственные. Помнил каждый крик, каждый взгляд, каждый последний издаваемый хрип. Призраки прошлого приходили к нему каждую ночь, напоминая, кем он был раньше, и кем стал сейчас — безжалостным, бесчувственным убийцей.       Он хотел силы. А получил безумие и одиночество. Теперь для него в жизни имели смысл лишь бои. Жаль только, что те, кто осмеливался бросить ему вызов или принять ответный, были слишком слабы. Они не облегчали голоса, которые яростно шептали днём и ночью: больше крови. Больше жестокости. Больше ненависти. Больше. Больше. Больше. — Заткнись, — выкрикнул Чайлд, не выдержав, и, схватившись за голову, выронил меч.       Он опустился на колени и зажмурился, пытаясь успокоиться сам и успокоить голоса в голове. Но они не утихали и, словно обволакивая коконом тьмы, нашептывали указания. «Убей его». — Он уже мёртв. «Найди другого и убей». — Помолчи. «Убей. Убей всех». — Они все уже мертвы. «Но ты ведь ещё жив».       Мир вокруг замер. Не было слышно, как ветер покачивает деревья, как шелестит листва. Птицы словно исчезли, а речка застыла. А ведь правда. Он ещё жив. Но разве это правильно? Жить, когда все вокруг мертвы.       Голоса не стихали, становясь громче и настойчивее — они требовали крови. И неважно чьей.       Если бы Чайлд раньше понял, насколько глубока бездна, поглотившая его, он бы не допустил этого. Все были бы живы. И друзья. И семья. И он.       Он нащупал клинок рядом и, не раздумывая, вонзил его себе в живот. Рухнув на спину и захлёбываясь собственной кровью, он наблюдал за кристально чистым, голубым небом, думая о том, что если бы не он — они бы жили. «Интересно, простят ли они меня, когда мы снова встретимся?»       Но последнее, что он услышал, — это голос, вечно шепчущий в его голове. Слабый, тихий и, кажется, до боли родной. Это был его собственный. «Нет».