Серьезная химе

Сжимать губы, для химэ — непозволительно. Её ока-сан отвечала коротко, в двух словах: «Это некрасиво». А уважаемые тётушки с отцовской стороны и вовсе изводили за подобное поведение. Твердили, что губы станут тоньше веток тростника, покрывшись паутинками трещин на розовой глади. Говорили, что в этом жесте проявляется истинный нрав женщины, ее непреклонность, жестокость и не женственность. Но, чёрт побери, ей так хотелось их сжать, и она это делала. Для Мадары Учиха контролировать собственные желания всегда было непосильной задачей. А поэтому сдерживать порыв уберечь эту прекрасную, белоснежную Сенджу-химе было для неё невероятной мукой. Ей точно нужно напиться. Саму Мадару назвать принцессой ни у кого язык бы не повернулся. Она была больше воином, от макушки до пят. Крупная, пышнотелая, не высокая, но и не низкая, с вихрями чёрных колючих волос и огрубевшими в боях пальцами. Своенравная. Грубая. Под её сильными руками сгибались клинки, ломались мужские хребты, а гунбай сотрясал землю, дробя её на воронки и осколки. Во дворце Дайме многие презрительно цокали языками, прищуриваясь на её вольные действия, но… предпочитали помалкивать и прикусывать язык, держась от неё подальше. Ведь никто не хотел потерять ни конечности, ни своего статуса. Тобирама Сенджу-химе же наоборот… Была совершенно другой. Настоящая лунная химэ, благословенная поцелуем самого Цукиёми. Белоснежные, как первый снег, волосы и рубиновые глаза, таящие в себе ярость Аматерасу. Статная, высокая, с длинной шеей, подобно журавлю и лебедю, она парила как небесная дева, но вместе с тем в её теле чувствовалась скрытая сила, которую невозможно было не ощутить. И в голове не укладывалось, как такая женщина могла так долго скрывать себя под личиной мужчины? Неужели в клане твердолобых Сенджу совсем не уважали женщин?! Впервые узнав об этом обмане, Мадара не сдержала своей ярости. Разумеется, она бросила этот вопрос прямо в глупое лицо Хаширамы, требуя объяснений. Но тот лишь пожал плечами и ответил: — Сестра считает, что так безопаснее. В клане как химе она вольная носить, всё что захочет, но в бою предпочитает мужские доспехи. Чтобы ничего не стесняло движений и никто не отвлекал. И уж тем более никто не смел глумится над ее полом. Я уважаю её выбор. Что сказать? Если Тобирама Сенджу решила так, значит, так тому и быть. Но… Что оставалось делать ей самой? Прятать чувства за маской безразличия, стиснуть кулаки в бессильной нежности и скрывать смущение, которое так жгло изнутри? Да, приходилось. Постоянно, особенно когда алые пятна распускались на её щеках, и сердце бешено колотилось в груди. Изуна, последний идиот, катался от смеха на земле, стоило ему застать её в таком состоянии. Но независимо от обстоятельств лицо Мадары горело, настолько что казалось, что кожа вот-вот расплавится. Мадара ловила себя на том, что предательски краснела на глазах, стоило этой девчонке начать причитать своим умным ртом наглых мужчин, увлеченно обсуждая устройство деревни, бюрократию и академию. Невидимыми прикосновения слова Тобирамы баловали её слух, подталкивая к полной потере концентрации. А когда в спарринге эта бестия, с силой и грацией, пыталась зажать её шею своими крепкими бедрами, Мадаре оставалось напрягать все мышцы. Отступать от чистой страсти пронзающей каждую клеточку и лишающей способности думать о чём-то либо ещё. Без всякой мысли, Мадара была готова наплевать на все последствия. Готова была перевернуть белолицую принцессу на лопатки, несмотря на её хрупкость, забрать в свои руки. Тобирама была прекрасна даже в секунды усталости. Поскольку она продолжала с упорством делать свою работу, складывать ручные печати, отчего, Мадара приглядывалась, задерживая дыхание. Ками, если бы кто-то услышал бы её мысли… Хаширама точно взревел бы разъяренным медведем, узнай он какие картины его лучшая подруга строит в своей голове. Он опекал свою сестру с пеленок, что, порой казалось, был готов лично растерзать голыми руками любого, кто посмеет хотя бы пальцем тронуть Тобираму. Впрочем Мадара прекрасно его понимала — сама была такой. В собственном клане ей выпала роль старшей, и она была обязана защищать всех вокруг. Благо, сегодняшний день выдался не таким трудным, как обычно. Лето медленным шагами уходила на убыль, уступая место плодородной осени, и деревня почти была построена. Мокутон Хаширамы действительно сотворил чудо, а ресурсы и ремесленники Учиха помогли улучшить остальное — от канализации до жилых и административных построек. Густой лес на глазах превратился в место, которое можно было с гордостью назвать родным домом. Мадара только, что вернулась из патруля. Всё её тело болело и требовало отдыха, поэтому она решила провести вечер наедине с природой, подальше от клановой суеты. Она приземлилась возле спрятанного от чужих глаз изгиба реки Нако, где не было человеческого шума, только тихий шелест листвы и журчание воды. Вечерело. Солнце уже клонилось к горизонту, его последние лучи просачивались сквозь кроны деревьев, царственно украшая землю мягким золотом. Листья, саваном, надёжно укрывали её от мира, даря уединения и покой. Она скинула тяжёлую обувь и ступила босыми ногами на мягкий мох, чувствуя, как он тянет усталые ноги, обнимая их прохладой своего живого ковра. Вольная речная вода омывала её ладони, послушно смывая с собой остатки долгого дня и дневного стресса. Всё вокруг, переплетенного из необузданных звуках природы, создавало идеальный мгновение для того, чтобы отпустить, а потом забыть обо всем и просто дышать полной грудью. Внезапно её слух уловили едва заметный хруст ветки, а затем намеренный кашель. Химе с красными глазами, похожими на раскалённые угольки, прибежала сюда по-лисье, предупреждая. Тобирама Сенджу была пугающее быстрой. Её длинные, сильные ноги говорили об этом лучше всяких слов. В их последнем бою она фактически разорвала воздух, оказавшись лицом к лицу с самоуверенным Изуной, быстрее ветра. И вот теперь, в вечерней тишине, она возникла возле реки, будто заранее зная, где именно её искать. Не зря она была лучшим сенсором этой эпохи. — Что-то случилось Сенджу-химе? Неужели твой непутёвый брат снова что-то натворил? Мадара даже не обернулась, стоя к белолицей лисичке спиной. Неторопливо снимая громоздкие доспехи и верхнюю одежду, она небрежно бросала их к кромки воды. Мышцы всё ещё было горело, а тело покрылось липким потом после патруля. В эту секунду единственным её желанием было с головой окунуться в ледяную глубь, а спустя время вернуться домой, к сытному ужину из горячего мисо, приправленного риса и скумбрии. Спина у Мадары была широкой, разукрашенной шрамами, которые она носила с гордостью. Это была видная, статная спина воина. И пускай, не велика беда, на боках угадывался небольшой жирок. П-ф-ф. Чепуха. Она любила своё тело, и что скрывать, ей нравилось смущать серьёзных химе. Не дождавшись ответа, Мадара почувствовала пристальный взгляд, который прожигал насквозь, как огонь. Верно. Это было то, что нужно. — Я… гхм… Вовсе нет. Брат просто просил напомнить, чтобы вы не забыли сдать отчёт по патрулю и обязательно явились завтра на церемониальный ужин. Он боится оплошать перед своей будущей женой, Мито-сан… Учиха-сама. — Тобирама произнесла её имя с некоторым напряжением — Вас долго не было. Мы… волновались Её громкий смех эхом разнёсся по лесу, заставив вздрогнуть ветви деревьев. Без колебаний Мадара развернулась лицом к этой сильной куноичи, не обращая внимания на то, что стоит полуголой. Тьфу, всё равно обе женщины, чего тут стесняться! Она шагнула вперёд, оказываясь с ней совсем вплотную. Лицо серьёзной химе осталось неподвижным, стойким, но вот её уши покраснели так, словно они пылали под светом божества. — Твой брат… ха-ха-ха… Великие Ками, он никогда не изменится! — её смех был заразительным, будто она разделяла все забавы этого мире. — Ладно, подожди пару минут, вернёмся вместе. Сегодня на границе пришлось дольше патрулировать. Тобирама заторможено кивнула, шустро скользнув своим вниманием по её пышной груди. Впервые Мадара увидела, как сжались тонкие губы Тобирамы, а глаза округлились от чуждого удивления. По-настоящему мила была эта химе. Мадара невольно сглотнула, шумно, и, не сдерживаясь, развернулась, рванула и птицей нырнула в реку. Ледяные брызги веером разлетелись повсюду. Штаны она решила все-таки не снимать. Приличие главы клана не позволяло. Взглянув на сестру Хаширама, Мадара обомлела. Тобирама смотрела на неё, как на изящное произведение искусства в стиле укиё-э, с сокрытым восхищением, что казалось, эти ясные глаза подернулись туманной дымкой на фоне воды. Одно была явно, Сенджу не отводила взгляда, фиксируя каждое движение. Вот же чертовка. Гордая химе. Взгляд непоколебимый, спина прямая, и даже сейчас, когда смущена, держится достойно, будто над ней не властны сами боги. Мадаре до боли захотелось коснуться пальцами её лица, прижаться губами к беззащитной шее, оставить там след, едва заметный, но дерзкий, как вызов. Но нельзя. Нельзя. — У вас красивые шрамы, Учиха-сама, — прозвучало вдруг, и речная вода потеряла свою прохладу, не в силах унять пламя под кожей. Тобирама смывала с ладоней грязь и ил, пытаясь избавиться от наваждения, украдкой поглядывая то на нее, то на воду. Эти слова застали Мадару врасплох. Она зарделась. Нет, вовсе не от смущения. Это было острое чувство, похожего на победоносную радость. Опять эти проклятые красные пятна на лице и шее выдавали её с головой… Хорошо хоть речная вода остужала кожу. — Зови просто Мадарой. Чины тут не нужны, — фыркнула она небрежно, пряча изо всех сил минутную слабость и дрожь в голосе под показной бравадой. — Что, любуешься? Эти отметины я получила, когда в одиночку сражалась с отрядом из Мизу. Те ослы, думали, что перед ними хрупкая женщина. В итоге каждый из них лишился пары конечностей и скулил у моих ног, как побитый щенок. Неслышное хмыканье выдало реакцию Тобирамы. Но Мадара чувствовала: та улыбается. Наверное, мягко, чуть приподняв уголки губ и стыдливо прикрыв их ладонью, как всегда. Мысленно представив её в лёгком кобальтовом кимоно, с узором пенных волн и с чарующей улыбкой, Мадара осознала, как внутри заклокотал жар. Захотелось украсить эту женщину: облачить тончайшим шёлком, осыпать серебром и драгоценностями… сделать её своей и заставить до последней капли вкусить всё богатство, которое способна подарить лишь любовь Учиха. — Мужчины слишком самоуверенны, — нарушила тишину Тобирама, не отрывая глаз от бегущей воды. — У меня тоже есть шрамы. Мать при жизни всегда ругалась, твердила, что благородной химе не к лицу подобные отметины. Многие из них аниджа по моей просьбе свёл своим ниндзюцу… но кое-что я сознательно оставила. Как память. Как доказательство того, чего сумела добиться сама на поле боя или на миссии. Раздался едва слышный всплеск воды, и рядом, в ночной полутьме, раздалось дыхание Мадары. Луна уже почти поднялась в зенит, заливая речную гладь и прибрежную тень бледным светом. Тобирама стояла по колено в воде прямо в одежде, величественная, как древняя статуя. Под лунным светом её лицо казалось неземным. Упрямым, цельным, и вместе с тем… прекрасным. Чересчур прекрасным. Глаза мерцали, отражая серебро небес, а уши и бледные щёки вспыхнули глубоким румянцем, будто лунная богиня была застигнута врасплох. Мадара сглотнула. Что-то внутри неё болезненно-сладко дёрнулось. Ей до безумия захотелось подойти поближе и изучить каждую линию этого лица. Повалить эту серьёзную девицу прямо здесь, на берегу, в густую траву, спрятать лицо между её бедер и заставить напрочь позабыть про клановые принципы, про гордость и сдержанность. Хотелось подарить ей настоящие, дикое наслаждение. И тогда Тобирама заговорила снова: — Хотите… я вам их покажу? Слова прозвучали как вызов, как признание и как искушение. Мадара не знала куда себя деть. В груди лопнул, натянутый до предела, сосуд. Сдерживать себя, вот оно правило для высокородной химе. Но разве сама Мадара была химе? Ни капли. Ни черта. Ужасно сильная. Коренастая. Пышная, грубая женщина. Рождённая сжимать других в железной хватке, словно держит в ладонях весь мир. На правила ей плевать, а на благопристойность — тем более. И потому в эту дрожащую от лунного холода минуту она решительно вытащила их обеих на берег. Её кожа всё ещё полыхала, точно благословлённая огнём самой Аматэрасу. Мадара крепко прижала к себе серьёзную химе, не позволяя ни отступить, ни вздохнуть, чувствуя, как Тобирама вибрирует от волнения. Высокая, но сейчас, удивительно хрупкая и лёгкая в её властных руках. Ладонь скользнула к затылку, вплелась в шелковые волосы, и потянула на себя. Их лица сблизились, дыхание смешалось. И тогда, опаляя губы жаром низким голосом Мадара выдохнула: — Хочу. И поцеловала её, с животной силой, до синяков на нежной коже. До укусов. До стёртых границ.