бред собачий.

Ветер жалобно раскачивал антенны и выл, как зверь, забытый под кожей города. Лондон под ним казался светящимся, гудящим, глухим к любым крикам, что ворошили деревья. Он стоял на самом краю крыши, силуэт, втиснутый между серым небом и бетонным безразличием многоэтажного здания. Тонкая фигура в чёрном пальто, которое ветер раздувал, как знамя давно забытой войны. Щёки в полутени, острые, почти прозрачные. Губы сжаты, как замок. Один глаз прикрыт повязкой, другой — смотрел вдаль, тускло, упрямо, с последним отблеском того холодного пламени, которым он когда-то приказывал дьяволу. Он казался "застывшей статуей", живой гравюрой на фоне города. Памятником. Но в его позе не было мольбы. Только высокомерно запрокинутый подбородок, пропитанный опытной выдержкой из жизни. И каждый вечер он поднимался сюда. И каждый вечер — тишина. Ветер трепал его волосы, небо сгущалось, крыша холодела под подошвами. Но он не сдвигался с места. Потому что если уйти сейчас — это будет признанием. А он никогда ничего не признавал. Даже боль. Он не должен был быть здесь. Лорд Фантомхайв — наследник, глава дома, заключающий контракт. Но в эту ночь всё было иначе. Он оставил поместье — с его старыми часами, суетливыми слугами. Уехал в Лондон один, как часто подобало ему поступать вместе с дворецким, пропади он пропадом, демоном. — Ты слышишь меня, Себастьян? — Тихо, но ровно произносит фигура в шляпе. — Я стою здесь, на вершине этого гнилого города в одиночестве, по твоей вине. Гнетущая тишина не отвечала, но Фантомхайв будто сам чувствовал: в темноте — шевеление. Где-то там, под черепичной мглой, ещё дышит нечто, заключившее с ним договор. — Сколько времени прошло? Неделя? Больше? Я позволил тебе уйти. Молчал. Наблюдал. Ждал, что вернёшься сам. Он шагнул ближе к краю. Неуверенности не было — ни в движениях, ни в словах. Только давно ускользывающее терпение и злость, упакованная в холодную оболочку. Губы невольно сжимаются в тонкую линию, слова сами вырываются наружу: — Значит, я приказываю. И голос его, до этого спокойный, жестоко прорезал ночь, как клинок свежую плоть: — Себастьян Михаэлис. Я приказываю тебе явиться. Именем контракта. Слово «контракт» сотрясло воздух, и в тот же миг ветер осёкся, как будто запнулся. Город замер на вдохе — мгновенно, едва уловимо, точно сам воздух прислушался, вздрогнув от силы произнесённого. — Ты связал свою душу с моей. Обещал служить, пока я не получу свою месть. Пальцы сжались в перчатках, дыхание разрывалось на куски, но он удерживал его, пытался заглушить, как последние нити собственной воли. — Вернись. Я твой господин. И я зову тебя не по памяти, а по долгу. Далеко внизу проехала машина, фары мазнули по стенам, оставляя за собой отчётливые яркие свечения, зайчики. Время растекалось, будто вязкая тьма, молчание становилось глубже, тяжелее, словно море, в котором тонет одна и тысяча надежд. Он стоял там — час за часом, ночь за ночью, месяц за месяцем — неотступно. Лондон под ним жил своей бессмысленной суетой, а он — один, сжимал в руках невидимую нить надежды, что когда-нибудь знакомые шаги, тень, голос появятся в темноте. Каждые шорохи, каждый отблеск огня, каждый звук — он ловил, пытаясь разглядеть знакомую фигуру. Звал без устали, взывал без надежды, ждал, хотя разум давно кричал, что это пустая трата времени и сил. Но он не мог уйти. Не мог перестать стоять. Это ожидание стало частью его — горьким призванием, неотёсанным камнем в груди, который не даёт забыть. Ждать было больно, ждать было трудно. Увы, недоигранная партия оборвалась. Больше миры на звук не отправят дары. Его зов остался без ответа, голос растворился в пустоте, среди тысячи зданий, унося за собой мотив надежды на лучшее. Мотив надежды на возвращение, оставляя за чертой только холод и темноту.