Агональное вожделение

Приглушенный свет коридора окидывает теплом валяющуюся верхнюю одежду и две растрепанные макушки. Несс одной рукой опирается о стену, а второй хватается за чужую футболку. Кайзер накрест держит его голову и не дает даже вдохнуть. Еще минуту назад они стояли в проходе коридора, пытаясь разговаривать о конфликте, из-за которого не разрешали себе видеться несколько дней. Михаэль стоял со скрещенными руками, облокачиваясь на стену коридора. Глядел в потолок и раздраженно произносил слова; хотел то ли разобраться, то ли извиниться, то ли сделать хуже. Алексис, ломая пальцы, стоял рядом и смотрел в пол. Шатко пояснял то, что хотелось сказать, и еле сдерживал порыв разреветься. Как силы ушли — слезы выпали наружу, заставляя говор стать быстрее и невнятнее. Михаэль повернул голову на звуки причитаний, резко протянул руку к чужому воротнику и потянул на себя, самопроизвольно впечатавшись в стену. Сейчас они плавятся в неуместном порыве съесть друг друга по кусочкам. Кайзер кривится от давления в затылке, которое херачит по и так раскалывающейся голове, но никак не пытается поменять положение. Он держит волосы Несса сильнее некуда. Ограничения со всех сторон дарят ему попытку все концентрировать в одном месте и никуда не выпускать. Его воля — он бы в гробу сексом занимался. Это уже больше не поцелуй, это попытка наставить вмятин на черепа друг друга. Алексис лишний раз даже не дергается, боясь сейчас не так тронуть это изваяние из стали. Он позволяет себе только ударить стену и посильнее сжать ладонью ребра Михаэля с правой стороны. Ниже — пока рано. Размазня из слез начинает высыхать, и Алексис думает, что мигрень видимо передается воздушно-капельным путем. Слияние горечи и нахлынувшего возбуждения не умещается в психологическом состоянии в моменте, выдержать их одновременно нельзя никак. Нужно выбрать, на чем сосредоточиться, и Алексис за невероятно долгие секунды борьбы с самим собой выбирает не возбуждение. Потому что в голове сидит мысль, которая не дает погрузиться в процесс полностью, как бы не хотелось. Он пытается отстраниться, на что пару раз получает урон тяжелой хваткой по волосам. На третий раз Кайзер отпускает. Отдышка вяжет по легким и Несс решает задать вопрос, пока его снова не сделали копией стены, на которую они опираются. Он ломано начинает: — Слушай, я обратил внимание на… кое-что. И хочу спросить об этом… — Кровь из носа сейчас? Мы разве не наговорились еще? — Кайзер щурится в недовольстве, стоит на месте, но не отталкивает. — Если это что-то неважное, ты скажешь, и мы… продолжим… Просто если нет… — Не делай мне мозги. Спрашивай. — Сложно сформулировать… Возможно, смазанный будет вопрос, — Алексис уже жалеет, что начал этот разговор. Заранее ощущает напряжение, которое скоро усилится. Он понимает, что тоже не чувствует себя безопасно в ситуации, когда нужно ползать по закромам души. Но небольшая пауза в речи помогает подобрать подходящие формулировки и отпустить остатки желания снова впиться губами в недовольное лицо. — Ну? — Почему все наши ссоры кончаются в постели? У тебя… либидо вместе с эмоциональными всплесками растет? Или это просто совпадение? Кайзер приоткрывает глаза в том же недовольном взгляде, оторопев от заданного вопроса. Первый порыв — ответить что-то вроде: «Ты идиот? Не обращай на такие вещи внимания, дай и себе, и мне насладиться моментом». Но последующий порыв — ответить вопросом на вопрос — затмевает первый. — А тебя это больно не устраивает? Или что? Несс отводит взгляд с раздраженного лица напротив и в мягкой досаде думает: «Он как всегда съезжает с темы. Его раздражает, когда я пресекаю такие попытки, но это все было ожидаемо… Указать? Я добью до конца». — Это не жалоба, это… искренний интерес. Ответь мне, пожалуйста… — Что мне ответить? — Михаэль на несколько секунд заминается, но в итоге находит тактику. — Ну, видимо растет, да. Не совпадение. Закончили? «Нет, мне мало такого глупого ответа. Не съезжай…» — Меня выводят из колеи твои неожиданные действия. Я никогда не против, но чаще всего совсем не понимаю, как ты выбираешь время и настроение. У меня сложилось впечатление, что чем хуже я себя чувствую — тем выше шанс получить от тебя поцелуй, — Алексис говорит даже для себя неожиданно слаженно, видно, растущая в сознании тревога дает подзатыльник выдать все как можно быстрее и лаконичнее. Скинуть с себя. — …Поздравляю с такими выводами. Мне что сделать? Могу не целовать. — У тебя фетиш на слезы? «Ебать», — Кайзер с концами теряет уверенно-спокойный настрой и отслеживает в себе эмоциональную мешанину из удивления, возмущения и волнения. Возбуждение и жгучий интерес тоже туда входят, но в этом он вряд ли признается. Несс продолжает свою атаку спонтанным допросом: — Мне кажется, у тебя словно рычаг переключается. Это правда, или мои мысли не имеют отражения в реальности? Кайзер закатывает глаза вместе с нервным поднятием головы, сводя верхние зубы о нижние с таким давлением, что головная боль отдает с новой силой. Бесит. — Заиметь тебе бы чувство самосохранения. — Не думаю, что будет хуже, у меня еще прошлые слезы не до конца высохли. — Так хочешь дальше реветь? — Кайзер кидает кривую улыбку. — Может быть, да, — Несс переходит на шепот. — Просто ответь на вопрос. Улыбка продолжает держаться еще несколько секунд, но постепенно разрастается в раздраженно сжатые губы и сощуренные глаза. Красные стрелки горят даже в темноте — и так острому лицу добавляют больше остроты. Такой хмурый четкий взгляд изучающе смотрит недолго, а в какой-то момент слабеет. «Трижды попросил ответить? …Получай». Губы Михаэля сверкают в легкой боковой ухмылке, Алексис не отводит от них взгляд. Они двигаются. — Не на слезы. На них — не главным образом. И снова в словах привычная строгость. Снова Алексис чувствует себя так, будто пролез туда, где не ступала человеческая нога. Жар берет пуще прежнего. — На негативные эмоции. Во мне что-то и правда щелкает, когда у тебя выражение лица плывет. …Но ты не думаешь, что об этом странно говорить? — Кайзер слегка наклоняет голову, следя за чужой реакцией. — Не странно, потому что мне давно хотелось узнать. — Зачем? — Это объясняет мне многое. И… привнесет понимание на будущее, — Алексис нервничает, немножко бегая большими глазами вокруг лица Михаэля. — Ты что-то недоговариваешь, — этот разговор для обоих приобретает чуть больше значения, чем планировалось изначально. Кайзер исходит на колкость. — Ты сам начал этот диалог. Несс быстро продолжает, как по команде. — Ты же… специально меня изводишь, да? Потому что нравится? Знаешь, я… я просто хотел сказать, что если тебе нравится, когда я плачу, необязательно каждый раз специально доводить меня до слез. Я могу делать это и просто так, если тебе это нужно. Без всяких ссор, — и слова чуть спотыкаются друг о друга. — Что за?.. Нет, — Кайзер выпаливает протест очень неудовлетворенно. Игра ушла не в то русло? Теперь будет сложнее выпутаться. — Нет, Лекс. Не специально, сука, я не начинаю конфликты из этой мысли — это же идиотия. Ты меня за озабоченного держишь? Когда я злюсь на тебя, я злюсь не беспричинно, я ни разу не руководствовался желанием потрахаться после этого. Кайзер с психом толкается посильнее в стену сзади, резко ставя кулак на грудь Несса. Пытается оттолкнуть, но не разрывает близость с концами. Алексис приоткрывает рот в замешательстве, закрывает обратно и выпускает выдох не с той интонацией. — Не надо мне здесь смешки кидать, выкладывай. — «Не беспричинно»? Ты как будто рационализацией сейчас занимаешься, — «И я не смеюсь, это нервное…» — Браво. Хах. Я не записывался на сеанс психоанализа. Засунь эти мысли обратно в ящик подсознания, иначе мы поссоримся еще раз. У Несса сейчас нет сил отстаивать свой интерес, растущий вровень с желанием втащить затрещину собеседнику, чтобы потом со всей силой удариться уже своей собственной головой о стену рядом. У Кайзера хроническая мигрень, может, такой удар башкой об стену дал бы понять, что это за опыт — нести обидную херню, оправдывая нефильтрацию речи головной болью. И детскими травмами. Будто у них их не одинаково много, пусть и в разных местах. Будто Алексис хоть разок позволит себе позариться на такую роскошь — сделать Михаэлю что-то плохое. Нечто давящее витает сейчас в воздухе, жгучее и склизкое, что заставляет слезы немного выступить наружу. Снова. — Давай. Давай поссоримся, — Несс говорит не совсем первое, что пришло в голову, но то, что получилось сформулировать. А Кайзеру только дай, если бы все было, как обычно. Но вот так это сделать — слишком легко, и слишком глупо. И слишком унизительно, отвечать утвердительно на такую «просьбу», ведь это бы значило, что манипуляция сработала. Они оба даже не знают, что каждая их попытка навязать друг другу свое разбивается об один простой факт: они слишком хорошо чувствуют друг друга. «Ему ведь тоже нравится, когда я злюсь. Я знаю. Что, если не стану сейчас потакать?». Михаэль касается напряженной кисти, что все еще нервно впивается в его ребра через футболку. Невесомо ведет указательным пальцем к локтю, совсем не давит (а это было бы привычнее), проводя весь путь взглядом. Рисует дугу и возвращается обратно к кисти, которая никак не расслабляется даже после такого жеста. Алексис завороженно смотрит на это удивительно спокойное действие и резко вдыхает полными легкими от странного укола нежностью. Ждет, и не представляет — чего он вообще ждет. — Ты никогда не думал, что твоя красота раскрывается с болью? Несс недоверчиво смотрит в острые глаза, совсем не понимая вопроса. — Что… ты имеешь ввиду? — Тебе совсем не идет улыбка. Или смех. Глаза глупо щурятся, губы растягиваются по концам… Что-то похожее на обиду нагревает грудную клетку, но в сознании Несса сидит надежда на продолжение странного признания. «Это же не все?» — Ждешь утешительного комплимента? — Кайзер делает паузу, наслаждаясь маленькой победой: догадка верна. — …Эх-х, Лекси. — Я же говорил тебе, что… — Спокойно. Я помню, тебе не нравится, когда тебя так называют. Это же женская форма имени, да? «Да, но даже не в этом проблема. Будто кличка для животного, прости Господи». — Я и не зову тебя так. Просто вспомнилось вдруг, что тебе не нравится. Мысль вслух вырвалась. Я смотрю, ты не в восторге. Чего это? Ты же так хотел залезть в мою голову. Не устроит, если буду говорить все, что думаю? Тело Алексиса пропускает щекотную вспышку, вызванную слиянием тревоги и влечения. Влага ерзает в глазах, и ноги ноют от напряжения. «Хотел. Хочу». Он так хочет попросить рассказать больше, узнать еще. — Если твоя мотивация только в том, чтобы меня не обидеть, я обрадуюсь, — он говорит это, сам не зная, какой смысл вложил: серьезный или шутливый. — Неплохо, но мимо. Это скорее уже привычка: подбирать правильно окрашенные слова. Знаешь, как смысловая и эмоциональная нагрузка фраз влияет на впечатление окружающих? Я не порчу все слету, надо же держать лицо. У меня нет цели всегда, везде и всех оскорбить, это бывает бессмысленным и лишним. — Конечно знаю, мы с тобой как-то вели полемику на тему индивидуального развития. Ты тогда очень… противоречивые вещи говорил. Чувство ответственности и подотчетности у тебя есть, но оно не побуждает тебя действовать в чужих интересах. У меня был высший балл за этику. Поэтому… можешь говорить все, что захочешь. Если цена за твои настоящие мысли — пара минут дискомфорта, я потерплю, — Несс говорит уверенно, но очень аккуратным, тихим тоном, так, чтобы сильной злости на плохо прикрытую едкость не последовало. Думает: «Все равно опять слезы лезут, я пожертвую свои старания успокоиться». — Ненавижу, когда ты даешь мне фору, — Михаэль прикрывает веки и вздыхает, немного расслабляясь. Как будто раздражение уходит от взгляда на заплаканные глаза. Как будто меньше хочется сдохнуть, когда столько значишь для кого-то. — Ты спросил, что я там имел ввиду под красотой? Жаль, сам не видишь. Я бы тебе дал посмотреть моими глазами. Алексис почти не дышит. — «Красота в отчаянии» — подходящая фраза. У тебя глаза натурально сверкают с удивлением и слезами. В них читается вообще все, о чем ты думаешь. Глазища. Я таким, слава богу, не обладаю. Но со стороны выглядит до ужаса интересно… Глубоко. Все лицо наливается краской, так, вровень с волосами. И губы особенно; так же краснеют. Расслабляются от грусти. Поцелуи?.. Ты еще спрашиваешь. Как тут не тянуться? Такая экспрессия… и даже фотографии не делаешь. А я всегда обращаю внимание на то, как ты на меня смотришь. Снизу — любишь лишний раз отвернуться, но если глядишь, то очень жалобно, мазано. Сверху — почти так же жалобно, но обожаешь мной любоваться. Меньше отворачиваешься, больше сосредоточен. Если как сейчас, то вот… Что это? Куда ты смотришь? Рядом с тобой я выгляжу не так, как рядом с другими? Лезешь и лезешь. Глубже, вязче. С самого дня знакомства. В какой момент я решил, что меня тоже это устраивает? — Михаэль всматривается и видит именно то, что так хочет. Алексис тает в почти святом благоговении, издает резкий вздох. Думает: «Пиздец». Тело снова искрометно пронизывает возбужденная тошнота, заставляя вовремя уследить за равновесием. Теперь, оторвать руку от ребер Михаэля — точно умереть. Прохлада слез отдает по пылающему лицу. — Что в людях кроется? Это же немыслимо: столько всего умещать в обычном внутреннем органе. Как подумаю об этом… сравни экзистенциальному ужасу. Что там? Откуда берется и как развивается? Как на столь сложный и тяжелый механизм могут влиять обыденные, простые вещи? Как на чужое сознание могу влиять лично я? Что в тебе такого интересного, что я все еще стою здесь, говорю все это и до сих пор хочу вжать тебя в себя без остатка? Ты не задаешься такими вопросами? — Я сейчас… сдохну. — Я твой стояк сердцем чувствую. Это все мне так непонятно. Скажи, зачем ты однажды сказал, что останешься навечно? Всем было бы лучше, уйди ты тогда. Для чего я все это позволяю? Психоз. Кайзер замечает, что плохо отдает отчет своим собственным словам. Как необычно иногда разжать тиски контроля: мысли бьют через край, сами вяжутся в слова. Это когда два раза одно и то же повторить не получится. Несс в том же состоянии, потому сейчас они говорят на одном языке. — Мне слишком хотелось остаться и посмотреть, как на тебя влияю я. Я задаюсь… твоими вопросами. Тоже. Часто. — Ты даже не представляешь, насколько все это страшно привлекательно. Такой жалкий вид с такими смелыми мыслями за ним, — у Михаэля едет крыша. Он сам так думает. — Хочу услышать… Скажи мне что-нибудь, чего я еще не знаю. Что-нибудь, что я пойму. Что-нибудь… Но я не обещаю, что не разозлюсь. В Алексисе рвутся остатки спокойствия из-за этой просьбы. Он вспоминает идеально подходящий для ответа случай. — Помнишь первый раз, когда ты при мне заплакал?.. — …К сожалению. — В тот день тебе было словно смертельно плохо, и мне… мне казалось, что жизненных сил тебе не хватит, чтобы проснуться на следующий день. Мы несколько часов пролежали в несменяемой позе на кровати. У меня все конечности завяли, — Алексис каждое слово сканирует, прежде чем говорить. Хочет, чтобы все звучало идеально плохо. — Но… но мне искренне не хотелось, чтобы следующей день вообще наступал. Мне было мало даже такого — твоих… словно предсмертных объятий и моих отнятых конечностей. Хотелось впустить их в тебя, расслоить и заменить твои вены. Слиться. Замуроваться так… Чтобы археологи, найдя наши останки, даже не поняли бы — кто где, и что нас вообще… двое. — Уродство… — Кайзер внимает откровению, мысленно повторяя каждое слово. Он кладет руку на скулу Несса, не совсем нежно приставляя один из пальцев сильно близко к глазу. Кончиком ногтя слегка давит, зовя очередную слезу скатиться вниз, прямо по его руке. — Мне казалось, что только таким способом я смогу прочувствовать все полностью. Понять, принять, перенять… Унять твою боль, унять свое желание быть не просто рядом с тобой, но быть частью тебя, — и Алексис не врет ни единым словом. Он спорами бы разошелся по телу Михаэля в эгоистичном желании навсегда засесть в нутро. Он бы дал ему себя съесть, и даже не знает, с какого места было бы начать сексуальнее. И Михаэль бы тоже этого хотел: отрезáть по кусочку и поглощать вприкуску с любимым шоколадом. Что еще было бы слаще? «Унизительно хотеть быть чьей-то частью», — Кайзер хоть и думает так, не будет противиться. — «А мне наслаждаться его словами сейчас — не унизительно? Я тоже не чувствую себя целым». — Хочу тебя сожрать. Я бы начал с глаз. Все ревешь, откуда столько? — Я не против, они твои. — Дилемма. Так я больше никогда их не увижу. …Поэтому, все-таки, наделай мне заплаканных фотографий. — Что угодно для тебя. — Умница. Кайзер думает: «Почему я совсем не чувствую раздражения? Охренеть». Он просил чего-то неизвестного, но что получится понять. Он понимает. Его спина к стене как приросла. В итоге этот разговор — не попытка просто ради интереса поесть друг другу мозги, не попытка поделиться чем-то сильно личным. Это даже не способ вылить эмоции, не признание слабостей или недостатков. Этот разговор — признание в любви. Странное и очередное. Обоим стоится плохо, и окружение плывет вокруг них. Общий повисший вопрос: «Что это было?» заставляет их слегка доверчиво посмотреть друг на друга. Так, словно все это действительно можно как-то описать и чем-то объяснить. Очередной плаксивый вдох ртом Алексиса разбивает в осколки этот вопрос, и Михаэль возвращает их к самому началу, к первоначальной задаче. Да, наставить вмятин на черепа друг друга. Он бессчетное количество раз пожалеет об этом диалоге, но когда-нибудь потом. Только не здесь, не здесь и не сейчас, не пока сталь в душе плавится от натиска сумасшедшего возбуждения. Не когда впервые за долгое время получается поймать хрупкое желание жить, лишь для того, чтобы хотя бы прожить сегодняшний вечер. Губы обоих, и так искусанные от нервов, кровятся в еще большее месиво. Один не чувствует затылок и ребра, другой не чувствует целой головы, словно уже все волосы повыдирали. Их лица плавятся друг о друга, и пульс становится общим, интенсивно осязаемым в нескольких местах. В перерыве от укусов губы соприкасаются мягко и плавно, растягивая время поцелуя дальше и дальше. Есть во всем этом ужасе что-то до одури нежное. Алексис вырывается совсем ненадолго, чтобы сказать последние на сегодня слова в почти здравом уме. Михаэль разрешает. — Я хочу тебя. Везде. До смерти. — Приказываю. И только попробуй не исполнить. Иначе больше никогда не буду доводить тебя до слез.