Катюша

"Чтоб с тоскою в пути не встречаться,

Вспоминая про ласковый взгляд,

Мы решили, друзья, не влюбляться,

Даже в самых красивых девчат."

      Здесь сейчас очень не хватало шоколадного мальчишки, чтобы подкинул ключ на двадцать.       — Старость не радость…       В очередной раз убедившись, что инструмента не было поблизости, Николай закряхтел, как старик, и принялся спускаться вниз.       Немного покопавшись в хаосе под верстаком и не вспомнив, что ещё собирался взять, он решил взять всё, чтоб не мучиться слезать ещё раз.       Поскрипывая кожанкой, пилот взгромоздил рабочий ящик себе на плечо, даром что защёлки, держащие крышку, уже два года как её не держали, и подошёл к компьютеру.       «…Thus far a long journey through my souls infinity It has been a journey far beyond mortality…»       Все здесь ненавидели Макарова, пересборку оружия, отчёты, террористов, жёсткие казарменные койки, но больше всего — музыку Николая.       «Надо сделать погромче.» — подумал Николай и крутанул колёсико мышки, пока ползунок не уперся в сотку.       «I have found what I wanted, tranquility…»       — Да чтоб я так жил, — пилот с пониманием покивал вокалисту, непонятно, каким чудом разбирая в адском крике отдельные слова. Его редко тянуло на блэк — он слушал обычно что-то менее депрессивное в своей сути, но завядший за командировочный месяц букет ландышей, который он как дурак собирал, не спав всю ночь, сегодня утром добил его.       — Ландыши, ландыши… — бормотал Николай на самый не подходящий этой песне мотив на свете, про себя считая ступеньки, потому что одну — восьмую по счёту — постигла участь защёлки. Всё вокруг старело, металл ржавел и гнил, а сердце Николая с уходом из советской армии — наоборот, будто замачивали в кока-коле. Особенно то время, которое Прайс выбрал тактику теснее работать с ЦРУ, и причину таких чудесный совпадений пилот предпочитал игнорировать с той же аккуратностью, с какой можно было бы игнорировать вертолёт посреди тесного ангара. «Променял родину на джинсы и колу» — так наверняка про него и говорили бывшие сослуживцы.       «Ну и пускай, — думал Николай, — русская душа везде русская, даже если от самой России ничего не осталось. И дело её доброе — беречь издалека. И пускай, что этот дурень взъерошенный думает про себя точно так же.»       Все ненавидели музыку Николая, даже тактичная и спокойная как танк Кейт Ласвелл, которой — какая досада! — аж из кабинета в другом здании было слышно, какое адище долбит у него в гараже.       — Ник!       На первый раз Николай сделал вид, что не слышит, потому что душа в пятки ушла.       — Николай!!!       На второй — перевёл дух и пригладил шевелюру, благо на чёрном было не видно машинное масло.       — Ась?       Когда пилот обернулся, Ласвелл уже не было в поле зрения, а громкий лязг гитары оборвался звоном в ушах, когда она нажала на пробел. День сурка какой-то.       — Зашла сказать, что у меня стены трясутся, и только по дороге вспомнила, что я не в гостях у японских спецслужб, — Кейт вышла из-за хвостового винта и прислонила ладонь ко лбу, пытаясь перебить свет прожектора без абажура, прячущего фигуру сидящего на вертолёте Николая. Она не понимала ни слова и даже не разбирала мелодии, но по ритму, как выяснилось после продолжительного наблюдения, можно было сказать, что он чем-то очень расстроен.       — Прости, заработался! — Николай почти кричал — за те полчаса, что Кейт сначала терпела, надеясь, что проблема молча решится сама собой, затем — путалась в коридорах импровизированного штаба, он почти оглох.       Кейт стояла и чего-то ждала, будто голос ошалевшего Николая нравился ей даже больше, чем факт того, что они наконец-то остались в тишине.       — Мне только интересно, где ты вообще это нашёл… Такое же даже подростки не слушают, — Кейт бросила взгляд на обложку только что игравшего альбома, но экран погас до того, как она успела понять, лошадь это, летучая мышь или море, — Я даже заволновалась за состояние твоей психики и спросила у мальчиков, — Кейт говорила так уверенно, что почти с издёвкой, играющей ровно против этой самой уверенности.       — Где нашёл? Ну, долгая история. Давно это было! Знаешь, хорошее место — Копенгаген. Положительное, — Николай сам не понимал, что и зачем молотит, — И статуя у ратуши такая милая: стоят мальчишки, обнимаются, и в дудку дудят.       — Наверное, это Джонни и Кайл на футболе, — Кейт тихо засмеялась.       — На футболе… А чего его смотреть, футбол этот? Играть надо! Я вот тут периодически развлекаю молодёжь. Если ещё пара сержантов подсуетится, — Николай закряхтел, всем весом налегая на заржавевшую гайку, — можно будет полноценный матч устраивать. Будешь судить?       Он говорил одно, а думал будто что-то совсем что-то другое, никак не успокаиваясь после цветов. Будто не сухой стебель увидел, а труп товарища.       Помимо всего, особая печаль нападала на Николая в начале мая, и враньём было бы сказать, что это была просто какая-то печаль, а не тоска по Родине. Не по громким речам Захаева и его последователей, тревожной новостной тоске из телеящика и угрозам сделать всё ещё хуже, а по яблоневому цвету в саду, бабушкиной стряпне и свету в окошке старенького ПАЗика, едущего по прохладным свежим сумеркам к одинокому развороту в тупиковой деревушке.       — Скучаешь? — тихо спросила Кейт, когда он надолго замолчал, будто читала его мысли. Во время майской тоски у Николая было особенное выражение лица, и голову он наклонял со скорбью — по-особому.       — У меня там сейчас праздники, — Николай грустно улыбнулся, вспоминая, как маленький с бабушкой носил цветы к вечному огню, — Цветы, ленты, памятные шествия, в Москве пышный парад…       — Не думаю, что твоя ласточка будет против вспомнить дорогу домой.       Николай печально вздохнул.       — Какие мне праздники, когда ещё не все дела сделаны. А на войне как на войне, Катюша, — пилот задумчиво постучал ключом по лопасти ласточки. Та жалобно-жалобно заскрипела. Плохо дело.       — «Катюша»? — она настороженно повела бровью.       Николай чуть не свалился, когда понял, что сказал.       — Зенитка советская. Она мою бабушку спасла во вторую мировую. А ты спасаешь меня.       Он прикусил язык, думая о том, как поменять не только масляный фильтр у стоявшей внизу двухклёсной колымаги, но и тот, который стоял у него между мозгом и языком. Уже не стоял. Зато… Вот же чёрт.       — Пока что не приходилось, — она тяжело выдохнула, — уж не знаю, какая сила тебя бережёт.       — Пока что от скуки. Кто ж ещё про меня вспомнит, кроме тебя, когда не надо никуда лететь?       — И от глухоты. Что же за кошмар ты слушаешь? — не успокаивалась Ласвелл, — Это даже не похоже на музыку… Скорее, на шум твоей птички.       — В точку, — «…Катюша». Он называл её так про себя и в редких записях в бортовом журнале, больше походившим на личный дневник, когда на позиции было делать совсем уж нечего. И — разговаривая с ней у себя в голове, в те моменты, когда его не дёргала мысль, что он просто свихнулся на старости лет.       — Всегда уверена была, что русский звучит очень грубо, — Кейт задумчиво, почти печально прищурилась, — и вдруг — «Катюша»…       — Ну… — Николай почесал ключом затылок, — если из русского слушать только бредни Макарова под грифом «секретно»…       Их обоих отвлекла вспышка зажегшегося монитора. Компьютер внезапно проснулся, затрещал дисководом, и оттуда опять застучало чем-то очень старым и очень тяжёлым.       — Чего это он? — Николаю впервые стало за это стыдно.       Ящик, который он с таким трудом затаскивал наверх, сполз по покатому железному боку ласточки и с кошмарным грохотом развалился, рассыпая ключи, болты, отвёртки и тряпки, измазанные соляркой.       «…Katjuscha, сlawing at the eyes of God Decrypted are the secrets of the war In a world of genocide…»       Чёрт, да такое нарочно не придумаешь. И лучше было бы его Катюше расшифровывать военные тайны подальше от гаража и песен, будто специально написанных для того, чтобы их не так поняли. Стыд-то какой!       Николаю пришлось спуститься.       — На слова реагирует. Ник, я же сказала всем выключить доступ к микрофону, — Николай мялся как школьник, которого ругали за двойку, — Стыдно, товарищ! — Кейт добила хитрой улыбкой и вдруг пристально смотрела на пилота, холодно, но участливо, будто что-то искала.       Молчание было таким невыносимым, что Николай даже не мог начать собирать свои несчастные ключи.       — Стой, — Ласвелл остановила его жестом за секунду до того, как он нервно потянулся рукой к своей щеке, и нырнула рукой в карман жилета, — Не три лицо. Сейчас в глаз попадёт.       Она оказалась рядом быстрее и тише, чем любая новая ракета.       — Стою, — пожал плечами Ник, — Куда же я денусь.       Кейт согнула бумажный платок уголком и аккуратно убрала масляный след под его глазом. Николай покраснел так, как будто ему лицо обтёрли наждачкой.        «— Спасибо, Кейт.       Она улыбнулась и погладила его по щеке.       — Можно Катюша.»       Одной только забежавшей вперёд наивной мысли было за глаза достаточно, чтобы ощутить, что давление прыгнуло как ящик с крыши вертолёта.       — Ладно, не буду тебя отвлекать, — Кейт кивнула Нику и тот с почти спокойной совестью всё-таки сел собирать разлетевшиеся инструменты.       — Кстати, — она вдруг остановилась и обернулась на пилота, — я тут случайно нашла цветы в кладовке…       На лице Николая читался смешанный со смущением немой вопрос. Кейт слишком очевидно всё понимала.       — Очень красивые.