Μνημοσύνη

Когда все дни слились в одно бесформенное нечто, Готье было всё равно. Его мало волновала жизнь вокруг. Даже встать с кровати порой казалось настоящим достижением. Конечно, он всем твердил, что всё в порядке: временная хандра, ретроградный Меркурий или что там ещё приходит неожиданно и проходит быстро — что угодно, лишь бы не копаться в правде. Лгать даже самому себе вошло в привычку сразу после случившегося. Только за закрытыми дверями он позволял тоске поглотить себя без остатка. В одиночестве комнаты, в тишине пространства не было места для фраз «Я в порядке» и «Всё нормально». Там была только удушающая пустота и противные неприятные воспоминания. Вместо помощи психолога он часами пролистывал однотипные видео и картинки в соцсетях, считая это своего рода утешением. Очередной пост в ленте рекомендаций заставил его вздрогнуть.

«Как лунный луч, он тонок и далёк,

Но манит в омут неземной тоски.»

Несмотря на все попытки отрицать этот слог, этот почерк — Готье знал его идеально. Тошнота подступила к горлу. Сделав несколько глубоких, прерываемых спазмами вдохов, он открыл профиль. Ни намёка на личность автора, только цитаты и стихи, являющиеся его отражением. Он перечитывал и перечитывал строки, которые, казалось, уже выучил наизусть. Лабиринт памяти, состоящий из обрывков прошлого, не давал настоящему спокойно существовать, а теперь, словно обретя второе дыхание, воспоминания целиком поглотили его. Достав из-под кровати потрепанную коробку, Готье дрожащими руками откинул крышку. Тут же прошиб холод. Множество листков, тетрадей, фотографий лежали в идеальном порядке — слишком часто к ним прикасались, пересматривали. И сейчас, выбрав одну из самых исписанных записных книжек, он сразу открыл на нужной ему странице. Слово в слово. Сверяя каждый пост с написанным на бумаге, Готье чувствовал, как сердце колотится всё сильнее, отдаваясь гулом в висках. Это было либо чудо, либо проклятие, и он не мог решить, чем именно для него являлось. Разгорячённый разум отказывался верить в происходящее. Он хотел написать, спросить, узнать… но комментарии были закрыты, как и личные сообщения. Злая ирония судьбы. Словно всё в мире было против него. Но он продолжал надеяться. Пару дней, прошедших после открытия этого профиля, подтвердили его активность. Несколько постов в день, выходящие идеально в те моменты, когда Готье был один и мог погрузиться в них целиком. Никогда — днём, когда он был на учёбе. И это становилось странным. Каждый раз, когда он пытался показать свою находку кому-то, аккаунт словно исчезал. Все скриншоты постов тоже пропадали из галереи. Как будто ничего и не было. После очередной безуспешной попытки показать всё Оливеру, тот не выдержал: — Готье, хватит. Ты… — Оливер прикусил язык, проведя рукой по лицу. Сделав глубокий вдох, он поднял голову и глаза говорили о многом. — Отпусти его. Прекрати терзать себя мыслями о том, что он бросил тебя, не сказав ни слова. Ты ведь и сам понимаешь, что это ложь, так? Тогда он не ответил. Пробормотал что-то вроде: «Ты не понимаешь. Это правда он. Я докажу» и ушёл, оставляя Оливера позади и игнорируя его печальный, полный сожаления взгляд. Однако дома, вновь увидев новое уведомление от ставшего за такое короткое время родным аккаунта, слова, сказанные Брумом, ударили с новой силой.

«Отпусти, отпусти эту скорбь на волю,

Развей её пеплом по ветру забвенья.»

Последнее. Это было последнее, что Скэриэл написал ему перед тем как покинуть. Эти строчки таились на прощальной записке, которую Лоу оставил на столе. Они растеклись по измятой бумаге, которую Готье перечитывал чаще, чем ел, спал и в целом жил. Тогда его жизнь словно остановилась, разделившись на болезненные «до» и «после». И сейчас, вкупе с утренними словами Оливера, это сломало его — открыло дверь туда, куда, казалось бы, он обрушил все мосты и оборвал возможные пути. Заходя в эту развилку памяти, так долго скрытую множеством коробок с вещами, которые должны были его остановить, он остро ощутил причину, по которой когда-то замуровал проход в это место. Пустой коридор, освещённый лишь тусклым светом из открытой двери позади, давил на него. А когда и этот свет погас, разум Готье захлестнул водопад воспоминаний. Общие мгновения счастья сменялись острыми вспышками боли. Он пытался отсеивать плохое, оставлять только хорошее, но мысли были непослушны, увлекая его всё глубже в густую смолистую тьму. Каждый шаг давался всё труднее. Пространство вокруг искажалось, расширялось, открывая новые картины прошлого. Музыка, голоса, обрывки разговоров смешивались с противным чавкающим звуком его шагов по вязкой, липкой субстанции под ногами. — Готи! Сковывающая усталость мгновенно отступила. Резко развернувшись в сторону звука, Готье замер, не в силах выдавить ни слова. Вдалеке стоял он. В отличие от всего этого слизкого и противного места, Скэриэл был чист и излучал свет. Во всём этом он походил на путеводный маяк, огонь для мотылька, да что угодно, тянущее к себе. И Готье тянулся. Ноги, которые до этого переставлял с огромным трудом, неожиданно стали двигаться куда быстрее. Словно боясь, что сейчас этот образ пропадёт, он не спускал с него глаз, даже не моргал. И на него смотрели в ответ. Этот игривый взгляд карих глаз следил за ним, наталкивая продолжать идти. И он шёл, игнорируя тянущуюся по ногам неприятную боль от перенапряжения мышц. Чем ближе он был к Скэриэлу, тем легче становилось. Густая масса под ногами никуда не исчезла, но словно стала больше походить на воду, расступаясь перед шагами Готье, пропуская вперёд. Остановившись на расстоянии вытянутой руки, он застыл, слова застряли в горле. Схватившись за чужую футболку, Готье прижался к Скэриэлу словно тот был спасательным кругом, который вытянет его из этого кошмара. Словно не он и погрузил его в этот ужас. — Тише-тише, — Лоу гладил его по спине, шепча. — Я тут. Последняя фраза ударила слишком сильно. Втянув воздух, Готье сильнее сжал кулаки, стараясь не дать волю эмоциям, не замечая, что уже плачет. — Зачем опять доводишь себя до этого? — мягко вопрошал Скэриэл. — Давно уже стоило забыть об этом месте, а не топиться тут из раза в раз. Готье не мог ничего ответить. С каждым произнесенным словом тепло тела, к которому он так отчаянно жался, угасало. А вскоре и вовсе стало такой же температуры как и вязкая жидкость под ногами. Отлично знал, чем всё закончится, но продолжал теплить надежду на другой, хороший исход, словно он в принципе когда-то существовал. — Готи, — голос отличался от того, каким он успокаивал его секунду назад. Казалось, будто он тонул в темноте пространства, становясь совсем тихим и еле разборчивым. — Иди. Готье сильнее прижался к его уже холодному телу, пытаясь задержать неизбежное. Напрасно. Образ Скэриэла растворился, став единым целым с тёмным липким океаном. Готье остался один в губящей тишине. Ноги подкосились, он упал на колени, погружая руки в вязкую массу, ища хоть какой-то след, намёк на недавно стоящего тут человека. Ничего. Только холод. Свернувшись калачиком на кровати, среди разбросанных тетрадей, писем и фотографий, он вспомнил всё. Никакого аккаунта не было. Основной профиль давно не обновлялся. Последние сообщения остались непрочитанными. На телефон не приходили уведомления. На дне потрёпанной коробки, скрытое от всех, лежало свидетельство о смерти.