心花

Сжимая письмо во влажной ладони, Сонхун перечитал его ещё раз, вымученно улыбнулся (не хотелось, но надо) и убрал обратно в конверт, который засунул под коробку с записками. Он ждал этой весточки годами. Но, получив, поймал себя на мысли, что будь у него возможность прямо сейчас вернуться на несколько минут назад, он бы не стал его открывать. С того момента внутри зародилось чувство тревоги. Сонхун не мог найти себе места. Он исходил весь городок вдоль и поперёк, перепробовал с десяток новых занятий, слушал сплетни (до чего в жизни не опускался), даже до ночи играл в го с местными стариками. Так или иначе, все его попытки подавить это чувство и занять себя чем-то сводились к одному — на протяжении месяца он бессознательно открывал почтовый ящик по четыре раза на дню, будто новый конверт мог материализоваться из ниоткуда. Письмо он больше не доставал. Не только потому, что не хотел его перечитывать, но и потому, что запомнил наизусть. После первого прочтения каждая строчка тавром была выжжена в его памяти. Было в нём что-то неуловимо тревожное, что ускользало от внимания из раза в раз и ощущалось как затишье перед бурей. Не только эти странные извинения. Что-то ещё. Может быть, беспорядочные заросли цветов (флоксов?) по нижнему краю и ни одного, даже самого маленького, мандаринового цветка на весь лист. Пожалуй, их отсутствие действительно тревожило его больше всего. И что-то знакомое в этом письме тоже было. Теперь, когда тот сказал больше, сам стиль построения предложений, написанных тем самым почерком, показался ему знакомым. Кроме того, если верить письму, выходило так, что они разговаривали, и Сонхун в этом не сомневался, потому что манера речи казалась ему привычной, даже приевшейся, и каждое слово чужим голосом отдавалось в голове. Только Сонхун никак не мог уловить, кому он принадлежит... Одно время он считал цветки мандарина подсказкой. Иногда он был почти уверен, что знает личность своего поклонника, но потом Сонхун сталкивался с ним лицом к лицу и видел в глазах абсолютно искреннее безразличие. Не только к собственной персоне — ко всем людям вообще. Ян Чонвона интересовали только естественные науки, цитрусовые и, как следствие, мандариновая ферма на Чеджу, которую он должен был унаследовать в будущем. Этот человек действительно любил только садоводство и ничего больше... Поэтому при виде Чонвона уверенность Сонхуна сходила на категоричное «нет», пока не выветрилась вовсе. Не потому, что он отрицал, что такой странный человек, как Ян, может быть его поклонником, а потому, что это было абсурдно и, следовательно, невозможно. В другой раз он попытался проанализировать людей, с которыми Ян общался и которые могли поддаться его всепоглощающему мандариновому влиянию настолько, чтобы везде пихать цветки этих плодов, но таких не нашлось. На ум не пришёл ни один человек. Значит ли это, что Чонвон здесь вообще ни при чём? Мало ли кому могут нравиться цветки мандарина! Никто не станет докладывать об этом на каждом углу, как не стал и Сонхун. Поэтому, отвечая на вопрос… У неизвестного не было никакого облика, он не был призраком или вихрем разноцветных бумажек. Он даже не был смешным человечком с корзинкой, хотя Сонхуну очень понравилось это сравнение. Для него тот был прозрачной формой. Чем-то вроде большого мыльного пузыря, переливающегося на свету. А пузырь имеет свойство лопаться от прикосновения, поэтому Сонхун всегда боялся протянуть к нему руку. И всё-таки… Что заставило его нарисовать флоксы? Какое значение он в них вложил? «Мы едины»? Или «сожжём наши письма»..?