And then, excruciating death

Лололошка умоляет взглядом, когда видит около себя блестящее лезвие от бритвы. Этим лезвием не перережут верёвку, не отпустят восвояси, а продолжат разрушать нерушимого. Нерушимый он будет до тех пор, пока снова не увидит Эбардо. Лололошка бы отдал всё, он бы мучался сильнее прежнего, лишь бы не опять. Но опять наступает каждый день, когда Демиург заходит в тёмную комнату, больше схожую на подвал. Обращается хуже, чем с кем-либо. Ненавидит больше, чем кого-либо. Лололошка и не заслуживал большего — так Эбардо думал, особенно после того, как тот начал мешать плану. Его плану, к которому он шел сотнями лет. Лололошка не имел права вмешиваться. Держит рядом только чтобы видеть страдания. Чужие страдания, а особенно страдания Лололошки, приводили в несравнимое ни с чем удовлетворение. Эбардо так мерзко взглядывать на Лололошку, так мерзко трогать его, что после этого он сразу идёт мыться. Оттереть всё грязное, оттереть с себя Лололошку. И в этом же мерзком процессе, в котором мерзость — именно Лололошка, Эбардо испытывал экстаз. Такой сильный, что каждый раз эякулировал себе в трусы. Это, наверное, приносило ещё более извращённое удовольствие. А ещё более мерзко становится после осознания. Осознание — Лололошка довёл его до эрекции. И из-за Лололошки он кончил. В какой уже раз? Не имело смысла, ведь это произойдёт снова. Ло стонет от боли, барахтается на деревянном стуле. Верёвки давно стёрли запястья в кровь. К одной боли из десятка уже он привык. И привыкнет ко всем, кроме Эбардо. Был настолько мёртв, что страдания оживляли. Это в целом единственное, что Лололошка теперь чувствует, кроме омерзения. — Ты не стоишь даже того, чтобы тебя свиньям скормили. - шепчет ненавязчиво Демиург, пока старательно пытается отрезать мизинец левой руки пленнику. Зачем? Просто так. Кровь пачкает кофту, а мироходец барахтается всё сильнее. — Ещё потрясись, если хочешь остаться без рук и ног. Нравится такой вариант? - Эбардо нарушает покой, которого не было. Тишина создавала иллюзию безопасности. Теперь только подрагивает, и похныкивает от безнадёги. И от боли. Просить - нет смысла. Надеяться - тоже. Лололошка как никто другой был осведомлён о странных и страшных пристрастиях Эбардо. Как не заметить, когда об оголённое бедро трутся стояком, так изощрённо наслаждаясь беспомощностью связанного? Кожа свисает с пальца, бордовые капли падают на пол, разбиваются. Порезы тоже кровоточили. Если брать количество - неприятные пощипывания превращались в постоянные мучения, которые уже были нетерпимые. Но Лоло терпел, ведь ничего другого не оставалось. Он может попросить мучителя убить его, но что с того? Тот наоборот увеличит дозу, мучая сильнее, мучая дольше, мучая медленнее. Эбардо проводит по чужой ноге лезвием, надавливая. Проходит дерму, режет до жира, слушая скулёж, а после поднимает взгляд, и видит слёзы. Эбардо секундой позже кладёт лезвие на кафель. Ещё пару мгновений и торопливо расстёгивает ширинку, спуская брюки. Эбардо любил, когда Лололошка плакал. А ещё это возбуждало до тряски в ногах. Только через слёзы зеленоглазый мог прочувствовать насколько же велика его власть над такими, как Лололошка. А власть над существами сильнее него не была нужна. Таких не было. Эбардо могущественней всех, кого он знает. И уверенность в этом никогда не уменьшалась. Штаны упали до щиколоток, холод неприятно покалывал оголённую кожу. Глумиться над Лололошкой было его любимым хобби. И глумился он избирательно, пытаясь выискать всё больные стороны. Только он пока в процессе. Долгом процессе. Снимать нижнее бельё не собирался, так, запугивал. Готовил к предстоящему. Предстоящее к его сожалению меньшее, что он мог сделать. Не хотелось отмываться тщательнее, чем обычно. Но грязь с ним всегда, она не отмоется, как бы тщательно Эбардо не пытался. Демиург провёл рукой по члену, что был заложником тонкой ткани. Тяжело дышал в тишине, тихо посмеивался. Всё, чтобы раззадорить панику своего заложника. Останавливался на головке, нежно мял её, специально проводил проводил очертания пениса пальцами. У Лололошки не было сил на чувства, но на страх они почему-то нашлись. Хочется убежать к своим друзьям. Хочется ласки, любви, заботы. Хочется дома. Но он обречён на гнусную смерть с не менее гнусным мироходцем, возомнившим себя кем-то, выше бога. Даже думать не хочется о Эбардо. Становится невероятно противно. Хочется вскрыть себе череп, наконец-то. Эбардо не останавливался, наслаждался еле-еле скрытым испугом. Лололошка начал прикрывать глаза, которые и до этого с трудом держались открытыми. Просто нет желания это лицезреть. Просто нет желания смотреть на Эбардо. Просто он сейчас расплачется ещё и от своего бессилия. — Не спи, бездарность. Смотреть на меня, восхищаться мной, любоваться мною - единственое, что ты сейчас должен делать. Лололошка послушался, вновь обратив свой взор на Эбардо. Демиург цепляется за резинку, стягивает последнее, что осталось из низа, обнажая внушительный половой орган в эрекции, и плюёт на свою руку, кладя ладонь на пенис. Эбардо раскрывает головку, трогает уретру, постепенно ведёт снизу вверх. Эбардо знает, насколько мерзок Лололошке. Мерзок также, как и он ему. С головки пальцы перемещаются на середину члена, вновь обнажая головку, и закрывая её однотипными движениями. Не было ничего страшного в том, что перед Лоло мастурбировал его враг, только вот, непередаваемо противно. Он бы содрал с себя кожу, мучался в агонии, чтобы не видеть лицо Эбардо. Залил бы себе в уши серную кислоту, лишь бы снова не слышать Эбардо. Умер бы, лишь бы не снова Эбардо. Демиург вошёл во вкус, надрачивая себе всё усерднее. Сверху слышались его монотонные вздохи, а иногда и стоны удовольствия, которые он даже не хотел подавлять. Ноги Эбардо дрожат, и приходится чуть сгорбиться, от небольшой потери равновесия. От наслаждения начал даже забываться, например о том, что он в одной комнате с Лололошкой. А от понимания услада происходящего накатила ещё сильнее. Ещё пару движений вниз-вверх, и Демиург изливается на открытый порез на бедре. Лололошка снова заплакал от боли, задрыгался, и начал хныкать. Лучше бы засыпал соль, только не это. На унижения уже всё равно, настолько он сломлен. Сопротивляться нет смысла. Боль с каждой секундой будто всё острее, нога трясётся, с подбородка течёт слюна, и в глазах темнеет. Потерять сознание сейчас - что-то на уровне самого лучшего подарка. Эо отдышивается, а после заливается смехом. Так приятно было видеть гримасу боли, так воодушевляюще. Завтра он уж точно сделает что-то подобное, опять. А сейчас, под симфонию из стонов из судорожных вздохов, Эбардо надевает на себя нижнее бельё, которое снова придётся стирать. Он кончил в штаны тогда, когда Лололошка впервые заплакал. Эбардо уходит, и глубокий порез всё еще невыносимо болит. Эбардо единственный, кому бы Лололошка пожелал умереть в муках. Скоро будет легче. Скоро будет мучительная смерть. Но когда скоро?