Из тени

— Никогда не знаешь, с чего начнётся твоё собственное безумие. Я бы мог рассказать тебе один секрет, но его ещё надо умудриться понять, — буркнул Джон, закурив трубку. Был холодный февральский вечер, и беснующийся ветер шипел в каминных трубах. В суровых глазах старика мелькнул какой-то огонёк, вспыхнуло воспоминание. Только на один краткий миг, чтобы опять погаснуть. — Всё началось, когда я был так же молод, как и ты, юноша. Вместо великолепного дома — убогая каморка на Холлоу-стрит, две рубашки и десяток сменных воротников. Вот и всё богатство, которым в те годы мог похвастаться я, не слишком усердный слуга. Я не жалуюсь, парень, не подумай на старика: в молодости всё кажется гораздо веселей, чем есть на самом деле. Временами я бывал сыт, никогда не спал на земле, и на том спасибо. Хозяйка комнат, женщина, скажу я тебе, довольно странная и вся какая-то дёрганная, не слишком трясла меня насчёт платы. Жить было вполне себе можно, и даже удавалось строить величайшие планы на будущее. Потом, если вдруг разбогатею. Так, в кривой и хлипенькой комнатке, которая могла похвастаться разве что видом на жахлые маргаритки из окна, текли мои деньки. Пока не пришёл ОН. Струйка дыма растеклась по потолку, овеяв собеседника едким запахом табака и напряжения. Пожилой мужчина откинулся на спинку кресла, его рука в спокойном жесте легла на подлокотник; проницательный взгляд Джона упёрся в молодого человека, сидящего перед ним, пока тлеющие угли отбрасывали свет на морщинистое лицо. Ветер ударил по ставням, бросив в них ошмётки заледеневшего снега. Обугленные поленья, несмотря на свой податливый вид, вовсе не приносили комнате желанного тепла. Из-за морозов многие железные дороги перекрыли движение, в том числе пути из рудников, из-за чего цены на уголь увеличились вдвое. Он слишком хорошо знал, где необходимо уступить своим прихотям и обойтись подручным. Он слишком хорошо знал, что такое бедность. — Тогда тоже была зима, — тихо пробормотал он. — И тоже впервые за долгое время разжигали камин… …хруст хвороста, почитаемого хозяйкой за полноценные дрова, разорвал холодную тишину глубокой ночи. Моя койка располагалась у южной стены и скрипела не хуже хозяйкиного голоса, а он, будь уверен, звучал ещё пронзительней, чем сломанная канарейка в настенных часах. Дело в том ещё, что именно в этой-то стене было проделано единственное окно во всей комнате. Я иногда воображал себя всезнающим, — усмехнувшись, признался Джон. — Мимо моего внимания не ускользала ни одна дама, в своём завидном целомудрии устремлённая к заскучавшему адвокату или комиссионеру. Мне, понимаешь, были ведомы все тёмные делишки, которые любили проворачивать люди моего круга — те, кому не шибко хотелось лобызать чью бы то ни было подошву ради трёх-четырёх пенсов на кабак. А молодость, понимаешь, явление такое, и безрассудство брало своё. Разбудили меня, как ни странно, не гомон мамаши Джойс — как звали между собой хозяйку квартиранты — за перегородкой и не вой драной соседкой кошки. Чего она там учудила в очередной раз посреди ночи, меня, признаться, мало волновало. Но моему беспробудному сну в любом случае было суждено подойти к концу. Да как, скажи, не рвануть со своей вшивой койки как пнутая по хребту псина, если тебя трясут за плечи что есть мочи? И не абы кто: ни мамаша, ни какой-нибудь увалень из соседней каморки, ни мальчик на побегушках, а ты сам? Спросонья я соображал туго, да и ОН не спешил ничего рассказывать — хватал за пожелтевшую рубашку, чуть ли не срывал рукава, и тряс меня не больше не меньше, как океан кидает туда-сюда заблудшую лодчонку зелёного рыбака. Ну, думаю, труба. А я — тот, который ОН, — кричу, значит, всё про опасность да про то, что бежать надыть. Сам сижу на кровати, глаза еле разлепил, рот раскрыл, вылупился на гостя-то. Куда бежать? Зачем бежать? Какая к чёрту опасность на Холлоу-стрит? И вдруг дошло до меня наконец в полной мере, здраво, конкретно донельзя, что смотрю как в зеркало. По моему резко изменившемуся лицу ОН всё, видать, понял, отстал от меня и кинулся к маленькому окну, где и толстая птица не пролетит, а застрянет посерёдке. Я времени не терял, слез с кровати — и за кочергой… К тем годам я уже успел ненадолго вырваться из той веры во всякую нелепицу, которая присуща детям и старикам. Живя на Холлоу-стрит, юноша, я научился одному важному правилу: в этом убогом и пустом месте надо беспокоиться даже о таком же убогом имуществе. Здесь не крутились большие силы, но и мелкие воришки могли доставить немало неприятностей. ОН же в секунды моего замешательства напряжённо всматривался в грязное стекло и что-то бормотал. Мне даже подумалось, что он мог увидеть наши отражения, что, конечно, было подобно дарёной здоровой корове. Я до сих пор помню, какой холодной была кочерга в моей руке до удара и какой опаляющей она стала после. Моё сердце никогда так не сходило с ума даже при виде самой красивой коммерческой дамы. Я задыхался: не понимал, куда бежать и что делать с этим ещё живым телом, не понимал, как вообще оказался в такой ситуации, и судорожно вспоминал, что я пил вчера. Однако в тот вечер я ложился спать, будучи трезвее и беднее любого священника. Пока я метался в панике, туша эта еле слышно застонала и дёрнулась. Видать, бил я не на «кранты». Думал, повторю-ка я удар и тихонько вынесу тело к водам от греха подальше, но снаружи раздался какой-то чужой для этих мест шум. Полено затрещало в камине, прежде чем свалиться в общую кучу углей. Джон прищурился и мельком глянул на замершего юношу. В молодых глазах читалась смесь недоверия и какого-то невольного восхищения, пробивавшегося сквозь границы дозволенного. Почему и, главное, на кой чёрт захотелось поделиться прошлым? Ответ не отыскался в тишине комнаты, не явился взору в морозных узорах на стекле. Зачем? Кто бы ещё вспомнил… — И вы увидели вора, да? — прервал чужие размышления парень. Похвальная прямолинейность, достойное упрямство, ведь таков род человеческий. — Ведь звук, звук шёл из-за двери? — Если бы это был простой грабитель, — со вздохом протянул Джон, покачав могучей головой. От его резковатого движения заскрипели доски, что-то прошуршало под полом. Надо было взять кота, что ли? Опять несносные мыши. — Ты смышлён, юноша. Такая же мысль закралась и в мою голову. И тут началось. Я подкрался к двери не хуже заправского налётчика. Кочерга в руках и заходящееся сердце — ничего так дополнение, да? Едва ли я тогда сознавал, что и почему делаю. Явись хоть мамаша Джойс, сосед, да пусть самый несчастный трубочист на свою голову — дело бы вышло одинаково. До сих пор не знаю, отчего у меня возникла сатанинская решимость. Как будто пелена, обволакивающая твою собственную волю, как будто стук крови в висках… Я распахнул дверь и ударил кочергой наотмашь. Не думал. Не глядел. Кажется, даже не дышал. Просто сделал — и железо рассекло воздух. Никого. Старый, обшарпанный коридор, потушенная лампа и ступени дополняли зимний сумрак. Шум смолк окончательно, и вот тогда-то разум начал возвращаться ко мне. Я тогда, помнится, разом покрылся потом, а спустя мгновение его уже вытеснил жар. Руки у меня повисли, и кочерга царапнула дощатый пол. Сколько ругани по этой причине было! Будто эти доски могли стать ещё хуже, чем они были уже. Но важно не это, а то, что, когда я обернулся, трупа в комнате уже не было. Если он вообще когда-нибудь был там. Тогда я не мог знать этого. Я тогда ничего знать не мог, да и не хотел, по правде говоря. Мои нервы были раздражены, даже, представь, руки начали дрожать. У меня-то! «Просто нервное расстройство… быть может, подагра? Говорят, сейчас это у многих так», — думал я. Я не был ни наивен, ни глуп. Я был заурядным слугой, который не желал ничего менять, нарушать спокойное течение жизни, когда всё, впрочем, было не хуже, чем у остальных, и жить кое-как удавалось. Он отнял трубку от губ и спокойно, со знанием улыбнулся юноше. Улыбка могла показаться почти отеческой, если бы не было в ней чего-то отдающего полным, исключительным равенством, когда мнимое различие в возрасте не порождало снисходительность, зато становилось причиной построения моста между двумя эпохами, двумя разными мирами. Джон улыбался всегда по-разному, словно нервное расстройство не отпустило его до сих пор. Настороженность в начале разговора сменилась странным горьким смирением, которое при том вовсе не походило на желание навсегда расстаться с прошлым, оставить его в забытьи и насладиться почётным положением мужчины в возрасте. Приближение к старости странным образом разрывало нити обид и разочарований, кои тянулись отовсюду, от всякого человека, некогда нашедшего себя оскорблённым им, Джоном. На подносе возле дивана аккуратными стопками лежали письма, разделённые по категориям. Одно из них не относилось ни к одной из стопок и наискось задевало все остальные. Джон отбросил его сразу же после того, как прочёл наименование отправителя ранним утром. Теперь он со вниманием снова стал разглядывать его. — Я не меценат и даже не филантроп, но жертвую некоторые суммы в один монастырь, который находится от нас за много миль, — неожиданно сменил рассказчик тему. А, быть может, именно так кончилась тема, начавшаяся много лет назад. Однако новый виток разговора юноша встретил прохладно. В его мыслях всё ещё буйствовал образ той наверняка нечистой силы, с которой столкнулся старый Джон. — Весьма благородное занятие, — протянул бесстрастно молодой человек. — Бог будет вами доволен. — С возрастом, понимаешь ли, вместе с осознанием всех твоих грязных делишек и прегрешений приходит ещё и наивность, — продолжил Джон как ни в чём не бывало. — И совесть настойчиво просит заплатить: я и плачу. Своих детей у меня как-то не завелось, но зато приглянулся один мальчишка из того монастыря. Хороший малец, очень уж похож на меня в молодости. Я даже иногда развлекаю себя мыслью, что он мой потерянный сын. Иногда схожесть нашего пути даже пугает. Трубка неумело прокрутилась в мозолистых руках, будто пытаясь повторить трюк питейного фокусника. Табак посыпался на поднос с письмами. — Ты бывал когда-нибудь в монастырях? — спросил Джон, не глядя на юношу. — В настоящих, понимаешь, не тех, показных, для приезжих. Тот покачал головой, досадуя о смене темы. — Пыль, холод и тишина там такие, что иной раз кажется, будто сам Бог ушёл навсегда и закрыл за собой дверь. А внутри — всё как затаилось, ждёт, ждёт своего часа. Камень ждёт, ждёт дерево, молитвы в глухих стенах, исповеди, которых никто давно не слушает. Ждут — и меня, наверное. Тело — монастырская тюрьма. И я сбежал оттуда. Из себя. Ну, или из того, кем был. Я — та тень, которая слишком долго и безнадёжно следовала за своим хозяином. Та, что знает, насколько близко к спящему стоит смерть. Та, что ночью прячется в подполе… — Вы говорили про мальчишку, — посмел нетерпеливо напомнить слушатель. — Да? И правда. Как-то я забрал его в город. На два дня. Мир посмотреть. Мальчишка радовался, а я… — Джон не договорил. Снова взял письмо, повернул его. — Там, на постоялом дворе, зеркало было, старое такое, покрытое пятнами. Он взглянул на своё отражение — и вдруг дёрнулся, как от пощёчины. Я встал за ним, положил руку на плечо, хотел спросить, что случилось. Он поднял голову, посмотрел на меня, потом — на меня в отражении… Джон выдохнул медленно, лениво прикрыл глаза. — И там, в зеркале, он не узнал меня. Понимаешь? Он увидел — кого-то другого. Что-то за моим лицом. Гримаса. Не человеческая. Может, змея там показалась, а может… Я сам не увидел. Только понял по его глазам. Он резко встал, подошёл к низкому столику, налил себе. Руки дрожали. — Я проводил его до ворот монастыря на следующее утро. Подарил ему перочинный нож и сказал, что он должен быть мужчиной. А потом не приезжал больше. Только деньги шлю. Только письма. — Он взглянул на поднос. — А теперь вот… письмо от него. Джон вернулся к креслу, снова сел, снова закурил. — Ты веришь в то, что тени могут жить дольше своих хозяев? Что мы, по сути, — просто оболочки для них? Юноша ничего не ответил. Джон снова улыбнулся — той самой, странной, тёплой и одновременно пугающей улыбкой.