Тик-так, любимая

Старые часы в углу били по тишине с маниакальной точностью — как палач, что отсчитывает секунды до казни. Мрак привычно укутал спальню, стоило последнему лучу света исчезнуть. Настойчиво, как кошмар, пробивающийся в сон — медленно, но неизбежно.   Тени расползались по стенам, будто кто-то с издёвкой и тщанием рисует новый круг ада. Готовит к чему-то страшному — и как самый искусный художник-психопат создаёт нужные элементы. Даже небо за окном — не просто чёрное, а безнадёжно пустое, как глазница черепа, лишённая звёзд. Лишённая надежды. Только красная луна, исполосованная огромной трещиной, висела над миром. Всё вокруг словно шептало: «Бесполезно. Вы покойники».

Тик-так. Тик-так. Тик-так...

  Нет, часы не просто отсчитывали время. Они вдалбливали его в череп, будто кричали: «Скоро».   Лёгкий сквозняк прошёлся по комнате, приподняв покрывало. Одна из теней в углу спальни шевельнулась. Лэйн сразу поняла — это не сон.   В воздухе запахло чем-то тёмным, но до боли знакомым. Это запах костра, с ноткой жжёных трав. Казалось бы, древесный, но с примесью чего-то сладкого, почти эротичного. Как дыхание смерти, соблазняющей вслепую. Часы, издав протяжное «тик-так», замерли на миг, будто затаив дыхание. И тогда — шёпот. Тихие, едва уловимые слова:   — Ровно полночь. Время приступать.   Лэйн громко сглотнула и интуитивно закрыла глаза. Три года в Разломе не прошли бесследно. Страх стих — его убили тени старых кошмаров. Но рефлексы ведь так просто не выжечь из тела. Не так ли?   — Открой глаза, лаборант.   Тени, словно подчинённые, отступили, стоило мужчине сделать шаг вперёд. Девушка резко открыла глаза, всматриваясь, пока в голове звучал лишь один вопрос: «Кто здесь скрывается во тьме?»   Лэйн помогла тускло горящая свеча. Она стояла на столе, среди пыли и паутины. Капли воска медленно стекали на деревянную поверхность. Её света хватило, чтобы разглядеть.   — Генерал?   Дмитрий. Сам — как тьма. С тяжёлой аурой смерти и холода. Но холода не обычного. Иного.   Лэйн удивлённо замерла на несколько долгих секунд. Это позволило ему расслабленно подойти ближе. Холодная мужская рука, с грубой от постоянных тренировок кожей, коснулась девичьей щеки. Мужчина тихо усмехнулся:   — Я люблю твои эмоции, Лэйн. Особенно — когда ты не можешь их контролировать.   Холод на щеке и голос — низкий, густой, с хриплой бархатистой нотой, будто он всю ночь курил мрак и запивал его чьей-то болью — привели её в чувство. Да так резко, что, подскочив с кровати, Лэйн стукнулась бедром о стол. А вместо того чтобы отстраниться от мужчины — оказалась ещё ближе.

Тик.

В соседнем здании, как насмешка, раздалась приятная музыка. Кажется, это был... Моцарт?

Так.

Свеча с глухим стуком упала и медленно покатилась по столу. Почти вспыхнула. Мог ли генерал элитного отряда позволить комнате загореться? Конечно, нет. Отстранившись от девушки, Дмитрий поймал её, вернул в подсвечник. Горячий воск оставил на ладони ожог. Он даже не моргнул. Казалось, не может чувствовать боль. В свете свечи Лэйн заметила: кровь на щеке генерала. Тёмная, с синим отливом. Отродья. Она медленно подошла ближе и стёрла её пальцами — аккуратно, почти нежно. Через несколько секунд, преследуемая непонятным желанием, она взяла его руки в свои. Подняла к лицу и подула на ожоги. Чёрные рукава мужского плаща, словно вытканные самой ночью, приподнялись, обнажая шрамы старых сражений. Девушка сказала скорее себе: — Без стука залез. Не вопрос — утверждение. И только теперь она осознала: на ней тонкая ночнушка, а в руках — его пальцы. Правда, менять она ничего не стала. Слишком поздно прикрываться. Пусть смотрит. А держать его руки ей... нравится? На лице мужчины — волчий оскал. Но ни косы, ни кнута. Только взгляд, от которого можно либо умереть... либо лечь рядом. И не сопротивляться. Он заметил, как она колебалась... — Разве? Ой, забыл. Мужчина усмехнулся и театрально закатил глаза. Но тон вдруг поменялся. Резкий, злой. Он сделал шаг — её дыхание сбилось. Второй — запах озона, как перед грозой. Третий — и вот она уже прижата к стене, рука над щекой, пути назад нет. Она лишь положила руки на его грудь в бессмысленной попытке оттолкнуть. Виновато отвела глаза. Генерал наклонился вперёд и зашипел: — Четверо суток, Лэйн! Я облазил все чёртовы закоулки! Куда ты ушла? Почему ничего не сказала?! Она виновато посмотрела на него. Коснулась плеч, стараясь успокоить. Это сработало. Он отпрянул, порылся в карманах, достал пачку сигарет. Распахнул окно, впуская холодный воздух. Быстро, с какой-то необъяснимой жадностью, мужчина делал затяжки. Немного постояв на одном месте, Лэйн медленно подошла. Осторожно, как к зверю. Мягко коснулась спины, провела ладонью вверх-вниз. — Мне нужно было... Прости. Слова были совсем тихими, едва слышными. Но он услышал. Обернулся резко, схватил за талию. Грубо, решительно. Поднёс сигарету к её губам. — Затянись. Лэйн вздрогнула, но ничего не сказала. Послушалась. Глубокий вдох. Вкус — горький, чужой. Но в нём было нечто... его. Девушка немного расслабилась в руках парня. Но он вновь заговорил: — Сегодня по профессии — палач. Пришёл за твоей душой. Ад ждёт. Она отпрянула. Он отпустил. В мужских глазах — веселье, опасность и кое-что похуже желания. Хищный азарт, чёрный огонь. — Ты — кошмар на моём пороге. Свеча потухла. Он стоял в тени между полками. В чёрном, как провал, и с ухмылкой, будто только что вернулся с ведьминого бала. — А ты — грех на моём языке. Знаешь ведь, как я люблю охоту, — шепнул довольный Дмитрий. Он пошёл вперёд. Она — назад. Сердце билось быстрее. От страха? Или... — Смешно, — продолжила Лэйн. — Ты даже злодея нормально сыграть не можешь! Она швырнула в него подушку. Не попала. Он поймал и... аккуратно положил обратно. — Злополучный вечер, я не спорю. Но не кипятись, зайка. Он усмехнулся. Вскинул руки — мол, безоружен. Но мышцы и плащ сказали обратное. — Д-держись на расстоянии. У меня… у меня нож! Она попятилась. Споткнулась о собственное одеяло. Дрожащими руками вытащила нож. — Я знаю. Я его тебе под подушку положил. Хотел, чтобы было… весело. Он усмехнулся. Она не знала — смеяться или бить. Возможно, и то, и другое. Заметив её колебания, вновь заговорил: — Давай сыграем в кошмары. Я начну. Шагнул ближе. Дым, гроза, дыхание рядом. Он выбил нож, перехватил запястья, снова прижал к стене. На этот раз крепко, давая понять, что больше не отпустит. Страх захлестнул — ледяной, как пар от склепа. Но под ним... что-то иное. Его дыхание жгло. Губы едва касались кожи — и Лэйн уже не понимала, чего боится больше: его или себя рядом с ним… Он ухмыльнулся и зашептал ей на ухо: — Мне интересно понять, кто ты без маски. Почему возомнила себя Богом? Он улыбнулся шире, заметив мурашки на её коже… провёл языком по шее. Она выдохнула, глядя ему в глаза. — Потому что мне надоело быть жертвой. И потому что ты оставил меня одну. Он молчал. Его пальцы всё ещё сжимали её запястья — но уже не как кандалы, а как вопрос. Лицо — близко, как прицел. Глаза — буря под чёрным льдом. Глухо сказал: — Ты не одна. Никогда не была. Я всегда был рядом. Даже в твоих снах. Она усмехнулась. Наклонилась к его уху: — В моих кошмарах, ты хотел сказать. Дмитрий провёл тыльной стороной ладони по её щеке — медленно, словно проверял, настоящая ли. — Даже у таких, как ты, есть пороки. И я хочу их все. Прости, родная. Удерживая её запястья одной рукой, он показал клочок пергамента. Чёрным по белому — её имя. Рядом — рисунок виселицы. Она в его списке… — Тик-так, любимая. Голос раздался прямо у её уха. Хриплый, знакомый. И такой дьявольски довольный собой. Он поцеловал её. Не нежно. Как палач целует приговорённую, которую не может добить. Потому что слишком вкусно дрожит. Лэйн замерла. Мир за окном растворился. Остались только он, её пульс. И смешной, мерзкий, волнующий тик-так. Его руки отпустили её. Он отступил, провёл ладонью по лицу, будто смывая выражение, которое не должен был показывать. — Я пришёл за душой, — грубо напомнил он. Она резко шагнула вперёд: — А я тебе её не отдам. Он усмехнулся. Она замерла. — Тогда мне придётся забрать тело, — прошептал Дмитрий. Сделал шаг вперёд. Взял сигарету с подоконника, затянулся, выдохнул дым прямо ей в лицо. — Тебе ведь страшно? Она затаила дыхание. Не отпрянула. Глаза в глаза. Он вновь почти коснулся её, и в этот момент она выдохнула: — Страшно и... жарко. Дмитрий тихо рассмеялся — коротко, с глухой хрипотцой и восторгом. Сигарета догорела. Он затушил её о собственную ладонь. Ни звука боли. — Прекрасно. Потому что дальше будет только хуже. Он подошёл вплотную. Никаких слов. Тишина гудела, как над пропастью. Она ждала — не поцелуя, нет. Он был слишком умён для прямого шага. Он хотел, чтобы она сама шагнула. Он прошептал: — Лаборант, скажи «останься». Один раз. И я останусь. Губы дрогнули. Её — и его. Пальцы коснулись бедра, легко, как струя мороза. Провели немного вверх. Она закрыла глаза. Холод его кожи теперь обжигал. Ей было страшно, очень. Но ещё страшнее — вновь остаться одной. Вновь чувствовать эту тоску. Почему её так неумолимо тянет к Дмитрию, несмотря на боль и страх? — Останься. Он не пошевелился. Она замерла. — Громче. Она открыла глаза. Взгляд — жёсткий, горящий. Уверенный. Нет, она больше его никуда не отпустит. Он. Её. Собственность. Даже если пока не знает этого. Она потеряла себя старую? Ей плевать. — Останься, чёрт тебя побери. Он вновь притянул её к себе. Кожа к коже. Тепло сквозь ткань. Поцеловал. Так, как целуют в аду: будто каждое прикосновение — это уголь, вплавляющийся в кожу. Лэйн не успела понять, дрожит от страха или от желания. Она задыхалась от этой близости, от этой безнадёжной, сладкой боли. Губы Дмитрия растянулись в улыбке. В этот момент он был красив до невозможности. Опасный. Мрачный. И — её. Он прошептал ей в губы: — Если я останусь — ты не заснёшь до утра. Она усмехнулась. Ответила: — Отлично. Мне всё равно снились бы кошмары. Он вжал её в стену с такой силой, что у Лэйн перехватило дыхание. Доски жалобно скрипнули за спиной, но ей было всё равно. Его ладони скользнули под тонкую ткань, и пальцы сомкнулись на бёдрах — грубо, горячо. Так прикасаются не к девушке — к добыче. Он зашептал, щекоча губами ухо: — Ты — моя любимая ошибка. Так что терпи. Дрожишь, как зайчонок. Когда рука мужчины опустилась на внутреннюю сторону бедра, девушка неосознанно поддалась навстречу. И выдохнула, хоть и знала, что он слышит ложь: — Дрожу… потому что мерзко касаешься. Он усмехнулся. Хищно. Глубоко. И в следующее мгновение — поднял её. Просто — поднял. Бёдра инстинктивно обвились вокруг его талии. Спина ударилась о стену, плечи обожгло. Но она не придала этому значения. Его рот нашёл её шею, оставляя красные следы, от которых тело выгибалось — само не своё. — Ты — воплощение проклятого сериала, — проговорил он, прикусив кожу под ухом. Она дёрнулась, сжалась… и застонала. Больше не как вызов — как отклик. — Пошёл ты! Голос сорвался, стал хриплым, прерывистым. — Уже. К тебе. В постель. Он рассмеялся. А потом уронил её на кровать — не грубо, но с тем самым намерением, от которого кровь стынет и закипает одновременно. Мир за стенами исчез. Осталась только ночь. Только они. — Какой заботливый палач. Может, и чай предложишь, прежде чем уволочь? Голос мужчины хрипел, а глаза потемнели от желания. Но разве Лэйн могла увидеть это в темноте комнаты? Кончиком пальца она провела по линии его челюсти, скользя вниз, к шее. — Только если с ядом. Вкус змеиный, тонкий. Особенно под утро… Она зашептала, цепляясь за последнее спокойствие и стараясь игнорировать прикосновения холодных рук к своему телу. — Дим… Он лишь хрипло рассмеялся и ответил, кусая её за шею: — Шшш. В списке душ ты значишься под «невыносимо привлекательная, склонна к сопротивлению, очень вкусная». Я постараюсь работать аккуратно. Губы встретились. Нежно — на миг. Затем жадно. Голодно. Как будто прошла вечность без касания. Он провёл ладонью по её колену. По бедру. Вверх. Через ночнушку, под ней — к сердцу. Она вздрогнула, когда его пальцы нащупали биение. Не от холода — от того, что это было нежно. А нежность от него пугала. — Сними. Грубо приказал он, глядя на неё сверху вниз. Она сняла. Бросила ночнушку на пол. Открытая, уязвимая — и всё же гордая. Он потянулся губами к её животу, целовал её, будто извинялся. За всё. За прошлое. За боль. Она спустила его рубашку с плеч, ловя губами его скулу, потом шею. Всё в нём было горячим — странно горячим. Он расстегнул ремень на брюках с точностью хирурга, даже не отрывая взгляда от её лица. А потом — вошёл в неё. Сразу. Без лишних прелюдий, как будто и не собирался играться. Лэйн вскрикнула. Тихо, как будто от удивления. В нём было много — слишком. И всё это шло вразрез с тем, кем он казался: холодным, мёртвым, безжалостным. Сейчас он был живым. Слишком живым. Его бёдра двигались резко, сдержанно, но с каждым толчком она чувствовала, как теряет контроль. Он держал её за горло — не душа, просто фиксируя, будто хотел, чтобы она смотрела ему в глаза. Чтобы не смела закрываться. Зашептал: — Смотри, как ты красива, когда отдаёшься. Слёзы — от напряжения или чего-то иного — выступили в уголках глаз. Она прикусила губу до крови, сдерживая крик. Он это заметил. Он всё замечал. Опустил голову и поцеловал её — не в губы, в ключицу, там, где дрожит кожа. И вдруг — замедлился. Движения стали глубже. Медленнее. Почти нежными. — Я ждала тебя, — прохрипела она. — Не оставлю, — ответил он. И снова толчок — на грани боли, на грани счастья. Как будто их тела спорили, кто кого победит. Он кончил первым — с низким, сдержанным стоном, уткнувшись лбом в её плечо. Дыхание рвалось, руки дрожали. Но он не отстранился. Не сразу. Только спустя долгие секунды, когда Лэйн уже не чувствовала ног. Он опустил её осторожно, как что-то... важное. Сказал: — В следующий раз ты попросишь. Сама. Она усмехнулась сквозь хрип: — Сначала переживи утро. Я — ведьма. Я мщу.