Письма из огня

На следующее утро после выступления Лоры в зале наставников было удивительно тихо. Даже преподаватели переглядывались: кто-то с лёгким удивлением, кто-то — с тревогой. — Она говорила уверенно, — прокомментировала профессор Спраут. — И главное — с уважением к прошлому. Даже когда касалась щепетильных тем. — Это-то меня и настораживает, — заметил профессор Рэкстон из Отдела надзора. — Слишком зрелые формулировки для девочки её возраста. Не исключено влияние отца. Макгонагалл, молча слушавшая, подняла взгляд. — Или влияние школы, — сказала она. — Мы ведь для того здесь, не так ли? — Меня вызвали в Министерство, — бросил Олвин между уроками, подойдя к Гермионе в коридоре. — Из-за Лоры? — Возможно. Или из-за того, что я на днях подал ходатайство на снятие ограничений с архива памяти. Она захотела изучить дела семьи Нотт. Я решил: пусть будет доступ. Мы ведь не прячем прошлое, правда? — Мы учим с ним жить, — отозвалась Гермиона. — Спасибо, что не отступаешь. Он кивнул. И ушёл. Тем вечером Лора сидела в классе одна. Её доклад вызвал не бурю — но движение. Один старшекурсник подошёл с вопросом. Одна пуффендуйка — с интересом. А потом — появился Тоби. — Мой брат погиб от заклятия твоего отца, — сказал он спокойно. Лора не ответила. Просто смотрела на него. — И я должен тебя ненавидеть. — Можешь, — прошептала она. — Я тоже долго себя ненавидела. Он молчал. Потом сел рядом. — Но ты не он. Ты... другая. Это странно — и трудно. — Мне тоже трудно. Каждый день. На следующий день в магическом совете обсуждали инициированную Олвином реформу наставничества — индивидуальные программы для детей из «наследственно сложных» семей. Гермиона выступала от Школы. — Мы говорим о памяти, — сказала она. — Но память не значит страх. Мы обязаны помнить ошибки, чтобы не повторять их. А не наказывать детей за чужие грехи. Один из чиновников поднял бровь: — То есть вы предлагаете забыть? — Я предлагаю вспомнить и научиться жить с этим. Это — зрелость. Это — магия взросления. Через неделю после заседания Лора стояла в архиве, держа в руках папку с отметкой «Нотт, Теодор. 1997–1998». Она долго не открывала. Когда всё же решилась — увидела не приговор. А отчёты. Ожидания. Допросы. И последнюю заметку, оставленную рукой Гермионы: «Теодор Нотт пошёл на сотрудничество. Его мотив — защита дочери. Магия рода — его проклятие. Но в его взгляде была боль. И шанс. Я верю, что его ребёнок заслуживает путь без клейма.» Лора прижала лист к груди. И впервые — заплакала не от боли, а от чувства, что кто-то когда-то уже встал на её защиту. Ещё до того, как она это узнала. Позднее, на тренировке по дуэлям, когда её вызвали в пару, и против неё вышел Тоби, в зале воцарилась тишина. — Готова? — спросил он. Она кивнула. Заклинания скрестились. Быстро. С уважением. И когда Лора остановилась, чуть задыхаясь, он протянул руку: — Умно. Ты хороша. Спасибо за вчера. — За что? — За то, что не отвернулась. Тем вечером Гермиона зашла в комнату наставников и обнаружила на столе письмо от Лоры. Я не знаю, кем стану. Но знаю — кем не хочу быть. И если кто-то однажды спросит, кто мне помог не свернуть, я скажу: «Учителя. Те, кто помнят и дают выбор». Спасибо. Макгонагалл улыбнулась. В окне рассыпался вечерний свет. С ним — тишина и обещание: всё только начинается.