Связанный

      Нервы Чхве Хана оголены этой уязвимостью и беззащитностью, пальцы покалывает от желания схватить меч, но вдох и выдох успокаивают: остаётся лишь мандраж предвкушения и разливающаяся по телу статика.       Руки Арчи скользят по нему, не излишне и не избыточно, а ровно так, как того требует ситуация. Шорох верёвки перемежается появлением новых крепких, но не давящих узлов. Странно держать руки за спиной и не иметь возможности ими пошевелить. Сейчас Чхве Хан, кажется, слабее, чем в начале своего пути по Лесу Тьмы.       Так почему он расслабляется и чувствует, что с плеч упал груз?       – Не дёргайся, – слышится над ухом раздражённое цоканье Арчи.       Чхве Хана прошибает дрожью, и он кивает в знак извинения.       Мысли плывут, едва ли связные. Приятно отдать всё в чужие руки, понять, что от тебя ничего не требуют, плыть по течению и подставляться касаниям. К этому легко пристраститься, но Арчи не воспользуется положением, в этом Чхве Хан уверен. Вся идея со связыванием рук за спиной диковинна, а уж ультрамариновые узлы по всему телу – тем более. Арчи, однако, всецело отдаётся процессу, и Чхве Хан тоже, как следствие, рад.       Есть в этом что-то уязвимое в хорошем смысле – быть безоружным настолько, насколько вообще возможно, перед тем, кому готов отдать жизнь. Шум волн, отдающийся снаружи, успокаивает даже сквозь стены и окна. Мягкая кровать привычна, тихий рокот Арчи и его касания привычны тоже, и Чхве Хан смеживает веки, прислушиваясь к ощущениям тела, отгораживаясь от лишнего.       Когда Арчи заканчивает, он уже весь разомлевший и связанный с ног до рук. Тихим шёпотом предлагают поцелуй, и Чхве Хан тянется вперёд.       Арчи окутывает запахами-ощущениями, он и морская соль, и прохлада, и тепло одновременно, руки большие, мозолистые и всё же деликатные. Спокойный, оставивший буйный нрав где-то за дверью и пределами этого вечера, он едва ли не вылизывает рот Чхве Хана изнутри, и это до жути приятно. Чхве Хан и сам обводит по-акульи острые клыки языком, мычит в поцелуй и наклоняет голову, углубляясь.       Руки оглаживают плечи, пальцами изучают колеи шрамов, поддевают верёвки и дразнят загрубевшую, но словно наэлектризованную кожу. Чхве Хан хочет было и сам привычно зарыться в чужие волосы, оставить царапины на лопатках, проследить шрамы и неровности кожи наощупь, но руки бесполезно бьются в верёвках. Арчи усмехается и отстраняется, решая, к счастью, ничего не комментировать.       Его пальцы дразнят соски, то перекатывая, то слегка их царапая. Чхве Хан шумно выдыхает, никогда не умевший стыдиться, и прогибается, насколько позволяют сковавшие тело верёвки: трение их о кожу только делает ощущения отчётливее. Арчи кружит вокруг груди, покусывая, грея и холодя дыханием попеременно, и Чхве Хан извивается. Приятно, много и мало, хочется больше, насыщеннее, ярче, медленнее, быстрее – противоположного. Чхве Хан плавится, чувствуя, как жар разливается по телу, а голова становится ватной. Он мычит что-то нечленораздельное, и Арчи отпускает комментарий об излишней чувствительности. Чхве Хан не принимает на свой счёт – мозговых мощностей едва ли хватает.       Он не хочет – и, возможно, не может – сейчас думать.       Касания Арчи повсюду. Он оглаживает внутреннюю сторону бедра Чхве Хана одной рукой, а другой приподнимает его за подбородок.       Взгляд сразу цепляется за глаза. Чхве Хан ни разу не поэт, но эти такие льдистые, что нужно бы сказать про них что-то красивое. В гудяще пустую голову ничего не лезет.       – Хочешь? – Вопрос, больше похожий на констатацию факта.       – Делай, – соглашается Чхве Хан и тут же выдыхает.       Арчи обхватывает член и одновременно оставляет засос на шее. Чхве Хану кружит голову, когда он представляет, как будет смотреться в зеркало и прятать следы. Верёвки, кажется, единственное, что поддерживает Чхве Хана в сидячем положении. Арчи задаёт слишком медленный, как будто издевающийся темп, и Чхве Хан скулит, пытаясь подмахивать бёдрами – не получается. В отместку он пытается укусить руку, переместившуюся с подбородка на шею.       Арчи ухмыляется с таким видом, будто говорит «что и требовалось доказать». Он отрывается от ключиц и утягивает в поцелуй, покусывая губы своими острыми клыками. Чхве Хан не то рычит, не то стонет.       Движения Арчи умелые – не первая их ночь, всё-таки. Он медленно наращивает темп, проводит рукой по всему стволу, прослеживает вены и давит на головку. Чхве Хан не знает, куда себя деть, скованный и определённо наслаждающийся. Ему тесно, жарко и много-мало одновременно, он и гонится за ощущениями, и пытается избежать стимуляции.       Он разочарованно что-то шипит, и Арчи кусает его в плечо.       – Хватит капризничать.       – Да сделай ты уже хоть что-нибудь, – яростно изнывает Чхве Хан.       – Этого, – Арчи показательно двигает рукой, выбивая стон, – уже недостаточно?       Видимо, взгляд Чхве Хана – сам по себе ответ, раз Арчи заваливает его-таки на постель и нависает сверху.       Череда поцелуев смазывает время, и Чхве Хан окончательно теряется. В какой-то момент, кажется, его подготавливают; неважно. Арчи напористый, мило стонущий в ответ и остро пахнет чем-то морским. Целоваться с ним можно бесконечно, и Чхве Хан ворчит, когда он отстраняется, удобно забывая, что сам просил сделать что-нибудь «побыстрее».       Арчи входит не одним махом, а нарочито медленно, и Чхве Хан плавится. Всё ещё связанный, лежащий с разведёнными в сторону коленями, он не может сделать ни-че-го. Ощущения усиливаются в десятки раз.       Он, может быть, готов даже плакать.       Темп ускоряется, и Чхве Хан воет где-то в нижнем регистре, разочарованный тем, что не может прикоснуться, очарованный тем, что отпустил контроль, бессознательный от умелого давления во все точки. Вес сверху придавливает, влажный язык Арчи скользит по шее, его член растягивает изнутри, и Чхве Хан теряется в удовольствие.       Всё подёргивается пеленой удовольствия, и он позволяет себе плыть по течению. Такая ночь в лазурных верёвках забудется нескоро.