Отражение руин в небосводе

Осознание своего бытия зародилось в бескрайней тьме, где-то очень глубоко, где не существовало ни звука, ни света. Не было ни прочной опоры под ногами, ни дуновения ветра, ни каплей дождя, падающих с неба. Не было и самого голубого неба. Откуда он знал, что небо голубое? И что с него падает дождь? И что земля под ногами твёрдая и надёжная, и что трава под ступнями мягкая, зелёная. Что это значило, зелёная? И откуда он знал, как выглядит этот цвет, если никогда его не видел? Сознание плыло в полудрёме посреди безбрежного океана пустоты, пытаясь ухватить хоть что-то, хотя бы какой-то лучик света, проблеск мысли или воспоминания. Но воспоминаний не было. Только обрывочные знания, невесть откуда взявшиеся в его голове. Было какое-то подобие осмысления себя, того, что он есть. Что он – живое существо. Человек, с тянущим ощущением бесконечного одиночества и глубокой печали, словно бы у него отняли нечто важное, но что именно – он никак не мог припомнить. Это бессмысленное бытие угнетало. Хоть здесь и не существовало понятия времени, чувство уныния постепенно переросло в сожаление, а затем в отрицание, раздражение, и в конечном счёте гнев. В отчаянную ярость, в нежелание мириться со своим положением, в невыносимую нужду выбраться из пустоты, вернуться к жизни, вернуться туда, где есть солнце, и небо, и ветер. Где есть другие, такие же как он. Живые. С этими мыслями он словно ощутил вес своего тела, и рухнул вниз, резко, внезапно, до болезненного холода в животе. И сердце тут же сорвалось на бешенный ритм в панике, а в горле застыл немой крик. И он дёрнулся, дёрнулся изо всех сил, как от неожиданного удара током. И, наконец, ощутил, что у него действительно есть тело. Что у него есть руки, ноги, что есть голова, почувствовал налитые свинцом веки, что, словно завеса, прикрывают его глаза. И свет. Внезапно он осознал, что его заливал ослепительный свет вокруг, а вовсе не тьма. И этот свет – он так приятно пригревал щёку. Тепло… И пахло очень знакомо. Чистотой? Какими-то антисептиками. Свежим бельём и… недавно скошенной травой. И ветер нежно ласкал его кожу. Дул откуда-то справа, наверное, из открытого окна. Оттуда же звуки птиц. Чирикали, ворковали, словно на дворе весна. А слева, – он напряг слух, – монотонный гул аппаратов и ритмичные сигналы. Один короткий, один длинный. Потом снова. Будто кто-то выстукивал ему азбукой Морзе: ты-жив, ты-жив, ты-жив. Ему всё ещё казалось, что он спит. Что это просто новый сон – более сложный, многослойный. Но вместе с запахами и светом добавилась ещё и какая-то тяжесть. Пока ещё затуманенная реальность. Плотная, вязкая, как смола, через которую нужно было пробиться, чтобы добраться до самого себя. Он попытался пошевелить пальцами. Ноги – напрочь онемевшие – будто не существовали вовсе. Руки – глухо ныли, не откликаясь. Всё тело было чужим, обмякшим, словно у тряпичной куклы, забытой в коробке на долгие годы. Лишь его щека ощущала приятный весенний ветерок, такой тёплый, такой живой, что он чуть не заплакал от этого простого чувства – прикосновения воздуха. Звук шагов. Кто-то вошёл в комнату. Лёгкий запах парфюма, смешанный с лекарствами и латексом перчаток. Девушка? Голос мягкий, очень молодой: — Ну что, господин Дань Хэн, вы сегодня с нами? Кто такой Дань Хэн? Это он? Губы дрогнули. Почти незаметно. Но этого хватило – он услышал, как движение засекла аппаратура. Писк участился. Девушка громко охнула. — Господин Дань Хэн? Вы что, правда очнулись? Тени качнулись за его закрытыми веками. Кто-то приблизился. Он услышал, как зовут ещё кого-то. Голос стал торопливым, тревожным. Люди суетились, говорили о состоянии, о коме, о нейро-потенциале, о положительной динамике. Слова не имели для него смысла. Но голоса… в них было что-то трепетное, заботливое, человеческое. Кто-то осторожно взял его за руку – в ответ он сжал пальцы. Не сильно, потому что конечности всё ещё слушались его плохо. И в ту же секунду сквозь всё его естество, сквозь весь этот туман, вырвался первый настоящий, осознанный импульс: Я – здесь. Я – жив. Через некоторое время он остался один. Палата притихла, и лишь аппараты продолжали размеренно гудеть в углу, отсчитывая удары его сердца. Но с каждой минутой нарастающее напряжение внутри скручивало внутренности в тугой узел. "Не переживайте. Просто будьте самими собой" – твердили ему медсёстры в ответ на паническое, отчаянное желание вспомнить после пробуждения хоть что-то о самом себе. Кто он, в сущности, сейчас? Человек, открывший глаза после нескольких лет тишины. Как можно быть собой, если ты не знаешь, кто ты? И – что ещё хуже – если кто-то другой уверен, что знает? Он сглотнул. Носоглотка всё ещё саднила после трубки. Откинулся на подушки, чувствуя, как тело подчиняется с неохотой, словно противится его воле. Слабость была едва ли не пугающей: мышцы дрожали от малейшего усилия, а ноги до сих пор казались чужими. Он попробовал пошевелить пальцами стоп, напрягся – едва уловимое движение, будто он управлял ими не напрямую, а через мутное стекло. Сейчас он был заперт в этом ослабленном теле, как птица в клетке, и ничего не мог с этим поделать. Он пытался дышать ровнее, медленнее, стараясь избежать нарастающей паники. "Скоро приедет ваш супруг", – эти слова, прозвучавшие из уст врача, всё ещё эхом отдавались в голове. Тот, кто его ждал. Тот, кто надеялся все эти годы. Страдал, но не сдавался. Он увидит его лицо впервые. А тот – увидит человека, который его больше не помнит. Который никогда его и не знал. От этих мыслей мутило. Он чувствовал, как грудь сковывает страх. Хотелось – очень хотелось – просто встать и уйти. Не участвовать во всём этом. Не причинять никому боли. Не видеть на чужом лице ожидания и надежды, направленных на него, но не предназначавшихся ему. Ведь он больше не был тем человеком, которого ждали все эти годы. Он вообще не понимал, чего ждать от этой встречи. Он не знал, кого именно ждать. Слово "супруг" отозвалось внутри холодной волной, почти физическим ознобом. Оно не вызывало образов, лиц, эмоций – только болезненную пустоту. Он не помнил этого человека. Не помнил, как они познакомились, как звучал его голос, не помнил, как тот смеётся или сердится, не знал, были ли у них общие привычки, ласковые прозвища, затаённые обиды или утренние поцелуи. Всё это – начисто стёрто из памяти, вычищено до белого шума. Он не знал, чего боится сильнее – увидеть его лицо… или своё собственное отражение в его глазах. Рядом с кроватью, на тумбочке, стоял стакан воды. Рука, с трудом дотянувшаяся до него, сильно задрожала. Он зацепил пальцами край, попытался пододвинуть стакан к себе поближе, но едва всё не уронил. И стиснул зубы – от бессилия, от унизительной беспомощности. Ветер колыхнул белую занавеску, принося с собой пение птиц и запах весны. И вместе с ним – шаги. Уверенные, целенаправленные. За дверью кто-то замедлился. Замер. И вдруг всё внутри оборвалось. Он пришёл. Дань Хэн зажмурился. От страха. От тщедушного желания спрятаться. Исчезнуть. Стать маленьким, невидимым, раствориться в белизне простыней и потолка, пока этот человек – его муж – не уйдёт. Пока не поймёт, что тот, кого он ждал, не вернулся. Что осталась лишь оболочка, которая не помнит ни его, ни их любви, ни жизни до пробуждения. Он не открыл глаза, даже когда замок мягко щёлкнул и дверь скользнула в сторону. Не издал ни звука, не пошевелился – только стиснул пальцы на одеяле так крепко, что побелели костяшки. Шаги в палате уже были другими – медленными, почти неслышными, с нерешительностью в каждом звуке. Они остановились где-то в метре от кровати. На несколько долгих, вязких секунд палату заполнила тишина. Ни слов, ни вздохов. Только гул монитора слева и птичье щебетание из открытого окна. – Дань Хэн...? – голос прозвучал низко, шершаво, как бывает у тех, кто слишком долго хранил молчание, сберегая слова лишь для одного момента. В тоне не было ни ликования, ни шока. Только хрупкая, сдержанная надежда. – Ты… не обязан что-то отвечать. Я просто… рад, что ты пришёл в себя. Дань Хэн открыл глаза. Медленно, неуверенно. Перед ним стоял мужчина. Высокий, стройный, в чёрной рубашке и сером пальто, которое держал в руках, будто не знал, куда с ним деваться. Длинные, чёрные волосы с лёгким синеватым отливом падали на плечи в лёгком беспорядке, как у человека, которому было уже всё равно, как он выглядит. Несмотря на благородные, правильные черты лица, во взгляде читалось нечто опасное, едва уловимое. Высокие скулы, прямой нос и губы, будто забывшие, как улыбаться. Тёмные круги под глазами выдавали усталость. Но сами глаза… глаза смотрели на него так, как не смотрел никто с тех пор, как он пришёл в себя. Так смотрят только на самое дорогое. Так смотрят, когда не верят, что чудо действительно произошло. – Прости, – выдохнул мужчина, – я не знаю, как себя вести. Мне столько раз представлялось, как это будет. Но сейчас… ничего не подходит. Никакие слова. Ритм сердца сбился. Он казался неправильным – не по медицински опасным, нет, – просто неловким, чужим, как и всё в этом теле. Дань Хэн пытался вспомнить хоть что-то. Хоть одно воспоминание, одну эмоцию, звук его смеха, очертания его улыбки, тень какого-то общего вечера. Ничего. Но при этом было не больно. И это сбивало с толку. Он ожидал от себя ужаса или наоборот, радости, отвращения, тоски, раздражения. Но вместо этого – только пустота. Никаких эмоций. Дань Хэн молчал. Он очень хотел верить, что когда увидит своего любимого человека, воспоминания проявят себя. Но в итоге – не узнал. Лицо было абсолютно чужим. И он правда понятия не имел, что сказать. Не знал, кем он был для этого человека. Не знал, кем этот мужчина был для него. Он сглотнул, не отрывая взгляда от мужчины. В напряжённости даже сердце стучало неловко. – Вы… ты… – Дань Хэн запнулся. Он не знал, как обращаться. Не знал, как начать. Мужчина, судя по всему, почувствовал это. – Я – твой муж. Моё имя Блейд, — тихо произнёс он. Ни нотки притязания, ни ожидания. Просто факт. Как имя. Как диагноз. Дань Хэн едва заметно кивнул. Не в знак узнавания. Не как ответ. А просто как признание факта: ты пришёл. Я тебя вижу. И Блейду, казалось, было достаточно. Он сделал полшага ближе. – Я не буду навязываться, – сказал он, всё так же ровно. – Хотел только увидеть тебя, убедиться, что ты проснулся. Пальто на его руке чуть заметно дрогнуло – как дрожит плотная ткань, когда пальцы сжимают её слишком сильно. Но он не подошёл ближе. Он просто стоял, как камень, за которым могла бы укрыться буря. – Я правда ничего не помню, – сказал Дань Хэн дрожащим голосом, – Даже тебя. – Я знаю, – прошептал он. – Я не жду, что ты… будешь таким, как раньше. Я просто рад, что ты жив. Дань Хэн смотрел на него долго, вглядываясь в черты, которые не говорили ему абсолютно ничего. Но почему-то этого мужчину не хотелось отталкивать. Всё это было странно – слишком стремительно, слишком тяжело морально. Он не чувствовал ничего определённого, только… глухую жалость. Не к себе. К тому, кто сейчас стоял перед ним. — Мне… страшно, — признался Дань Хэн, и глаза у него слегка заблестели от слёз. – Быть тем, кого я не помню. Быть с тобой, не зная, что к тебе чувствовал. И тогда, наконец, в лице Блейда мелькнуло что-то человеческое. Совсем чуть-чуть – как трещина на стекле. Уголок губ криво подёрнулся вверх, как будто он ожидал чего-то такого, и в то же время боялся этого больше всего на свете – его равнодушия. Блейд глубоко вздохнул. Он закрыл глаза и сжал губы, будто борясь с чем-то внутри. Сделал ещё шаг вперёд и опустился на колени у кровати. Медленно потянулся к руке Дань Хэна и, убедившись в том, что не встретит сопротивления, взял его ладонь и прижал к своей щеке. — Тогда начнём с того, что ты просто не один. Остальное – как получится. И Дань Хэн вдруг, сам не зная зачем, кивнул. Слишком слабо, чтобы назвать это согласием. Но достаточно, чтобы это стало началом.