born sweet

      — У тебя родится вилка, — вместо приветствия говорит Сонхва с порога. Хонджун чуть было не выронил пакеты из рук, не ожидав ни таких слов, ни того, что Сонхва выйдет его встретить.        — Я хочу утянуть в рот всё, что похоже вкусом на меня, — стараясь ликвидировать недопонимание, договаривает он менее категоричным тоном.        — Ты уверен?.. — поскорее скидывает уличную одежду, сдерживая порыв броситься к нему. Из его уст эти новости не прозвучали радостными. И Хонджун даже не допускает восторженных мыслей, пока на Сонхва нет лица.        — Раньше так не было. И вилок не было, — он подбирает руки под грудь, и тем самым выдаёт то, что не хотел бы, чтобы Хонджун увидел.        — А это что ещё такое…       Бронзовую кожу запястья рассекают смыкающиеся полумесяцы        — Малыш хочет… — голова Сонхва поникла, тогда как горло спёр спазм.       Хонджун не отпускает его руку и обращает внимание на кисть. Ногти обкусаны, некоторые до крови, которая едва успела запечься. На второй руке зрелище не лучше.       — Мне нужно за тобой приглядывать…       — Я смогу унять себя. Нас этому учили. Просто нужно немного времени. Я и так приношу сплошные неудобства, — не вырывает рук, но закрывается всеми другими жестами от Хонджуна, его слова становятся тише и невнятнее.        — Мы с тобой об этом говорили. Если будешь замалчивать, никому из нас троих легче не станет.        Говорит так, будто не вывалил круглую сумму за то, чтобы хорошо обученный тортик выносил ему ребенка. Вряд ли к другим он так участливо лезет помогать выполнять свою работу: Сонхва уверен, что он не жмёт на педали таксиста и не заполняет отчеты за своих подчинённых.       — Зачем ты терзаешь своего папу… — бормочет Хонджун в серо-голубой шёлк сорочки, опустившись на колени. — Он тратит много сил, чтобы ты рос. А заставляешь его делать себе больно… не кусайся, милый. Папа тебя любит.       Сонхва безучастно отводит взгляд. Он чужой в этом разговоре.       — Я не знаю, как тебя кормить весь день клубникой, — полушутливо, полусерьёзно говорит Хонджун, высасывая из тюбика серо-коричневую питательную массу.        В неизвестно насколько ужасающем порыве Сонхва перевернул кухню в поисках чего угодно с кусочками клубники или хотя бы сдобренного ароматизатором. Рванные упаковки и выплюнутые непрожёванные куски оставляли жуткое впечатление, и Сонхва не прекращал рассыпаться в извинениях за это, пока они убирались. Хонджун зол на себя за то, что его не было рядом.        Сейчас он смотрит, как Сонхва перекладывает с места на место ингредиенты принесённого им пибимпаба. Выглядит как невольник, тюрьма которого и изнутри, и снаружи.       — Тебе нужно мясо. Нужны овощи, — не зная, как иначе выразить беспокойство, говорит Хонджун. Звучит, как пустая нотация.        — Я знаю, Хон. Лучше тебя знаю. Но я к этому всему, — он обводит сомкнутыми палочками тарелку, — ничего, кроме отвращения, не испытываю.        Хонджун откладывает в сторону полупустой тюбик, огибает обеденный стол и присаживается на корточки рядом со стулом Сонхва. Тот смотрит на него сверху вниз с запоздалой теплотой. Они оба выглядят уставшими, но это лишь делает их мягче.        — Съешь хоть кусочек, — кончик носа коротко проводит по сухой коже локтя, — что страшного случится? Я видел, как тебя тошнит. Не раз. Я могу с тобой за компанию пожевать, хочешь?        — Ты вообще ничего не почувствуешь?        — Абсолютно. Только текстуру, пока не пережую.       — Может, и я должен… — из противоречивого любопытства хватает палочками росток сои. Возможно, ребёнок завладел его телом настолько…       Нет, всё же вкус ему ещё доступен. Но челюсти еле поддаются. Развозит желток по рису не потому, что хочет, а потому, что так надо. Не хотелось бы вернуть всё это, только переводить продукты Хона не хватало. Ему и так бесконечно стыдно за своё положение.       С каждым инцидентом он всё ярче видит, как Хонджун пишет длинное письмо в компанию, описывая все неудобства, которые ему пришлось самолично разрешить, собирает свидетельства, требует компенсации. В этом бизнесе разговоры с приносящими репутационные и финансовые убытки тортиками предельно короткие. А Сонхва крайне не хотелось бы заключать сделки без посредников, где самым безобидным последствием могло стать то, что ему попросту не заплатят, вырвав дитя из рук и не дав хотя бы раз прижать его к груди. Он знал, что городские легенды про рынок недоношенных плодов и молочные фермы — не вымысел, и оказаться там проще простого, если не охранять свои репродуктивные дела как зеницу ока. Сонхва положил на алтарь многое, чтобы забраться на более-менее приглядную верхушку этого айсберга: многие обеспеченные вилки обращались к суррогатному отцовству, чтобы исключить шанс того, что ребёнок родится со вкусом их партнёра. Кронос пожирал потомство в страхе за свою власть, а в их мире не всякая вилка могла удержаться от крошечного комочка, унаследовавшего нотки вкуса, однажды сведшего его с ума.       За свою возможность дарить жизнь Сонхва держался очень крепко, потому что таким, как он, мало что дозволялось делать помимо этого. Пока он здоров и покладист, у него есть шанс скопить денег на спокойную старость. Он даже будет рад, если после стольких родов потеряет всякий вкус и сможет слиться с обычными людьми, забыв про существование вилок как про многолетний кошмарный сон. Правда, это ещё та рулетка: иногда их вкусы с годами слабеют и выветриваются, иногда гниют, иногда становятся глубже и богаче, подобно вину. И всё же для него будет радостью увянуть.       Хонджун поднимается с корточек, убедившись, что тарелка начинает потихоньку пустеть, и возвращается к своей безвкусной жиже. Доедают в тишине. Сонхва не большой любитель общаться с набитым ртом.        Едва закончив, Хонджун подрывается убрать со стола. Домашние дела — поле битвы для них. Чем больше Сонхва отказывается принимать помощь, чем настойчивее становится Хонджун.        — Говоришь, тебя этому учили? — ополаскивая стаканы, спрашивает он. — Всегда так бывает? С вилками?        — Угу.       — И что делают с этим?       Сонхва не отвечает. Хонджун поворачивает голову и встречает взгляд то ли разочарованный, то ли сердитый.       — Ничего. У вилки в моей утробе больше прав, чем у меня. Может изводить, как захочет. Скорее всего, даже думать, как его утихомирить, нарушает какой-нибудь закон.        С этим не поспорить. Как и не придумать чего-то по-настоящему подбадривающего, чтобы это не было ложью. Поэтому, за неимением достойных альтернатив, Хонджун озвучивает свои оборванные мысли:        — Правда? Просто терпеть? И всё?        Сонхва кивает, жуя кусочек молочного хлеба.       — Если вкус не редкий и семья понимающая, помогают перебиться чем-то похожим. Ну, мне рассказывали такое.        Хонджун снова поставлен в тупик этим разговором. Постаравшись сдержать тяжёлый вздох, он говорит сдавленно:       — Я в душ схожу.       Рабочие дела и накопившаяся усталость в одночасье перестали значить что-либо, и его мозг до сих пор не соглашался переварить новую информацию. Он вдруг осознаёт, что им вообще ничего не рассказывали про то, как устроен противоположный пол. В школе сексуальное образование начиналось и заканчивалось на вилках, и они с одноклассниками соревновались в том, кто попробует первым, кто попробует больше, кто попробует кого-нибудь редкого. Было так весело искать тот самый вкус среди десятков покорных тел, лица которых не откладывались в памяти, чесать о них зубы и затыкать рот деньгами. Даже компания Сонхва не выдала хоть какой-нибудь цветастой брошюры с базовой информацией, что можно делать, а что нельзя, как помочь в экстренной ситуации. «Он со всем разберётся сам и Вас не потревожит… он очень благодарен, что Вы выбрали его, и будет счастлив подарить Вам ребёнка». Так счастлив и так благодарен, что вот-вот прокусит себе кожу, ага.        Практически щёлкает кнопкой фена, но на долю секунды его опережает резкий стук в дверь. Она не заперта, и Сонхва это знает. Всегда такой боязливо вежливый.       Его бледное лицо появляется за дверью, и единственное, что он говорит, прежде чем опуститься на колени перед унитазом, звучит как гром среди ясного неба:       — Выйди.        Хонджун понимает, что сейчас спорить не нужно. Через неплотно закрытую дверь слышит, что его план накормить Сонхва через нежелание оказался нерабочим. После звука смыва воцаряется тишина, и она не кажется ему доброй. Как бы его рот не оказался там, где не нужно. Осторожно подталкивает дверь.       — Он опять… что он от меня хочет? — сквозь слезы скулит Сонхва, сжав кулаки добела. Съёжился на полу и пока, кажется, не успел себе навредить. Хорошо, что у него не такие острые зубы, как у Хонджуна. Тот спешно пересаживает его на ворсистый коврик у раковины и сам садится рядом, взяв его ладони в свои.        — Смотри на меня, дыши глубже. Что ты чувствуешь? — старается поймать его взгляд, но тот зажмурился и беззвучно плачет.       — Жар…       Хонджун тут же прислоняет ладонь ко лбу, а потом к щеке. Скорее возвращает руку на место:       — Не горишь. Что ещё?        — Мне надо… есть, — когда Сонхва прикладывает полную силу, ему не так уж и легко противостоять. Тем не менее, Хонджун преуспевает в том, чтобы не дать ему поднести запястья ко рту. В остекленевших глазах мутная, бездумная ярость, он пытается вырваться, действуя то резко, то с силой стараясь выпутаться.       — Я голодный! Пусти меня. Ты уже делаешь мне больно и хочешь сделать так же малышу? — обжигает злобным взглядом и горькими словами. — Он хочет есть! — звучит так, будто в него вселился обезумевший дух. Голос непривычно звонкий, упрекает, задевая за живое, бесстыдно манипулирует. Так не похоже на Сонхва.        — Он ничего не почувствует, — старается сохранить спокойствие, невзирая на провокацию, — ты не можешь почувствовать свой вкус. И он не сможет. Слушай меня. Пожалуйста. Постарайся дышать глубже, говори со мной, если можешь.       Наблюдает за тем, как Сонхва не может вернуть контроль даже над своим дыханием. Спутанные волосы скрывают его лицо, прядки липнут на мокрые щёки.       — Я… мне нужен этот вкус, на языке, сейчас. Я знаю, что он здесь есть! Прямо на моей коже! — он резко дёргает рукой, но Хонджун гасит это движение.        На его шее вздымаются вены от напряжения, но голос каким-то чудом всё ещё тих:       — Если я отпущу тебя, ты сделаешь себе больно. Но если ты перетерпишь, мы можем спуститься в магазин и скупить всё, что найдём, с клубникой.       Сонхва задирает голову, приоткрытый рот дрожит, словно у него свело челюсти. Дышит часто-часто и совсем неглубоко. Не имея возможности приласкать, Хонджун потряхивает его предплечья. У самого в глазах застыли слёзы ужаса. Он не может освободить его от этого. Он вообще ничего не может. Его тело всегда будет под чьим-нибудь контролем.       — Поборешься для меня немного? — тихо спрашивает он, с надеждой поднимая глаза.       Кажется, приступ отступает. По крайней мере, во взгляд Сонхва возвращается подобие осмысленности, и теперь он достаточно сфокусирован, чтобы оглядеть сначала самого себя, а затем и Хонджуна перед ним.       Как же малыш не понимает, что погубит и себя, и своего отца такими темпами? Почему природа замыслила это таким образом? В голове Хонджуна проносится список того, что может случиться: потеря крови, заражение, болевой шок. Он даже не уверен, что организм Сонхва не отторгнет свою же плоть, если он до неё доберётся, вряд ли ферменты плода помогут ему с этим. А если и помогут… так лишь ужаснее.        — Вот так ты себя чувствуешь со мной? — шепчет Сонхва дрожащими губами спустя десятки выравнивающихся вдохов.       — Нет. Твоё состояние гораздо больше похоже на агонию, чем на эйфорию.        — Но сам голод…       — Может быть, немного похоже… — он разводит его руки в стороны, чтобы обнять. — Эй! Не кусай губы! Ну ты чего?       Прижимается к нему настолько, насколько позволяет его живот и тот факт, что Хонджуну всё ещё приходится сдерживать его руки. Чувствует, как подбородок Сонхва касается его плеча.        — Я завтра позвоню отцу. Спрошу, как у него было.       — Ты же не хотел про меня рассказывать…       — Ну, смотреть на то, как ты пытаешься себя съесть, я хочу ещё меньше.       Замечает, что на пальцах проступила кровь от того, как сильно Сонхва сжимал кулаки.        — Пойдём, присядешь на кровать. Надо что-то сделать с твоими руками, — добавляет тише, практически про себя, пока помогает подняться, — ну почему ты всё время молчишь…       Ему тяжело смотреть на заплаканное лицо Сонхва по ряду причин. Он плачет из-за него, и этого достаточно, чтобы себя возненавидеть, но до чего же сладкие у него слёзы… словно прохладная клубничная содовая в жаркий день. Хонджун так давно никого не ел, что сглатывает инстинктивно, ощутив прилив сухости во рту. Разумеется, Сонхва это замечает. Безвольно опустив руки, подгибает колени и тянет подбородок вперёд, навстречу Хонджуну. Не знает, что именно им движет. Чувство стыда? Долга? Какая-то обречённая бытовая экономия? Пусть будет так.       — Не пропадать же им зря… — прикрывает глаза, но кривая улыбка продолжает подрагивать на его губах.       Осторожно обхватив лицо руками, Хонджун проводит языком по гладкой щеке. Принято верить, что чем более искренние слезы, чем насыщеннее их вкус. На языке будто бы тает карамель. Облизывает челюсть, на которой тоже сохранилось немного влаги: капельки задерживались здесь, прежде чем побежать дальше или упасть на пол. Нега «первого укуса» проходит быстро и сменяется нарастающим аппетитом, горячо зудящем где-то глубоко в груди. Умеренность — нечто, с чем вилки не рождаются, и что в них не особо воспитывают. Страшно хочется поцеловать его. Не для того, чтобы успокоить, а из голодной корысти: получить побольше слюны, пройтись языком по иссушенным губам и, быть может, подцепить немного отмершей кожи…        Хонджун отстраняется, приложив титаническое усилие, и быстро покидает ванную, оставляя Сонхва умываться в одиночестве.       — Промой ранки, — виновато говорит он через дверь, перед тем как дистанцировать себя ещё сильнее и вдохнуть полные лёгкие пыльного городского воздуха.        — Ты не рад вилке? — спрашивает Сонхва, пока Хонджун обрабатывает кончики его пальцев. Надел маску, чтобы снова не соблазниться. В этот раз будет совершенно неуместно.       — Отчего же? Я смогу его хорошо воспитать, буду понимать его, потому что прошёл через всё то же. Постараюсь уберечь от своих ошибок, — на последних словах он поджимает губы.       — Обычно не радуются.       — Почему?       — Конец рода. Тяжёлое воспитание, агрессивное поведение. Ты кусал родителей?        — Не помню. Спрошу.       — Тебе не рассказывали?       — Не-а.       — Боюсь, что твой будет.        — Давай не будем делать выводы раньше времени.       На каждый палец наносит заживляющий крем, втирает с лёгким нажимом. У Сонхва красивые руки. Изящные, но не лишённые крепости. По сравнению с ним у Хонджуна совсем детские ладошки. Странно и забавно.       — А теперь подержи их так, — он складывает ладони ему на колени, чтобы пальцы остались в воздухе, — если что-то нужно, просто скажешь мне, ладно?       — Так много от меня неудобств… непрофессионально. Прости меня, пожалуйста… ты знаешь, я не хочу прибавлять тебе хлопот.       — Это мои хромосомы тебя так подставили. Твоей вины в этом нет.        — Единственная моя задача, — будто совершенно его не услышав, продолжает Сонхва, — я должен справляться со всеми трудностями с достоинством.        — Кто сказал? — Хонджун собирает аптечку и складывает на место. Снимает маску и тут же обращает взгляд на окровавленную ватку. Нужно было сначала её выбросить, чёрт.        — Тебе это обещали в компании, — Сонхва слишком разбит, чтобы заметить заминку.        — Я такого не помню. И за неустойкой не обращусь.       Возвращается с кухни со стаканом воды и ставит его на тумбу со стороны Сонхва. Они спали вместе. Никогда не обсуждали это напрямую, просто так получилось, само собой. Сонхва нравилось быть не одному. Жить у нанимателей — не прихоть, а необходимость: и без того беззащитный тортик становился абсолютно беспомощным во время беременности. Номинально существовали пространства, свободные от вилок, но и обычные люди были более склонны к алчности, чем к состраданию. Да и чтобы добраться до локации, сулившей отсутствие вилок, нужно было прошагать по тем же улицам, по которым ходили они. Не оглядываться на свист из проезжающих машин и наизусть знать содержание статьи о превышении самообороны, чтобы действовать соответствующе. О пропавшем из-под следствия тортике вопросов задавать не станут.       Обычно Сонхва выделяли дальнюю гостевую комнату и не всегда пускали за общий стол. Тем краешком души, которому он ещё позволял радоваться, ему нравилось, что Хонджун не поступил с ним так. Не утруждать его размещением лишней кровати и не лишать на время детской или кабинета ему тоже нравилось. Хотя бы какую-то часть дня ему не было одиноко.       Но когда ему не было одиноко, ему было боязно. Словно его обняли, но тем самым окутали сетью. Он мог сказать или сделать что-то не так, и его огромный список повинностей дополнится чем-нибудь ещё. Кроме того, нутром он всегда боялся оставаться с вилкой наедине: Хонджун не давал повода, но задним умом Сонхва понимал, что, если с ним что-нибудь случится, компания замнёт любой, абсолютно любой, инцидент. Потому что они продают бесхлопотную мечту, вынося её изнанку под сноску мелким шрифтом. Его контракт мало чем отличается от добровольного рабства, отличие всего в паре гарантий. Но и это было в разы больше, чем у подавляющего количества тортиков, ходящих с ним под одним небом.       Хонджун ложится рядом, продолжая их разговор, нить которого Сонхва уже давно потерял:        — И вообще, может быть, для нас будет лучше, если ты будешь проявлять уязвимость. Так у меня будет крепче связь с ребёнком. Если я буду понимать, что он не был, знаешь, куплен в магазине и доставлен экспресс-доставкой.        — Ну, насчёт экспресс ты конечно загнул, — устало выдыхает смешок Сонхва, неловко держа руки поверх коленных чашечек и не двигая их, словно у него сохнет лак для ногтей.        — Согласен, — хмыкает Хонджун в ответ и, чуть было не подавшись к нему, отдёргивает себя на место, — спать хочешь?        — Нет пока. Тело весь день тяжёлое, а голова жужжит изнутри. Так я не усну.       — Чем хочешь заняться, чтобы успокоиться?       — Не знаю… давай что-нибудь посмотрим.        — Или… — рука Хонджуна крадётся к талии Сонхва, но замирает на подступах. Не стоит ему лезть к нему сейчас, когда он уже измотан маленькой вилкой. Разве ему станет легче под натиском ещё одной?       Хоть это и не входило в его контракт, он позволял Хонджуну полакомиться собой время от времени. Не просто дать слизнуть с себя пот или слёзы, а намного более интимно. Они вроде как понравились друг другу ещё во время зачатия, и Сонхва было приятно его внимание, такое трепетное и осторожное… никто прежде не был с ним так ласков. Как бы страшно не было за свою шкуру, мало что в жизни могло сравниться с ночью с вилкой, которой хоть сколько-нибудь доверяешь. Непродолжительное, но такое яркое чувство, будто ты — центр вселенной или могущественное божество, бездумное поклонение, пробуждающее желание отдавать себя без остатка… держать бы это на замке, чтобы не искушаться, но Сонхва не смог. Ему редко бывало так хорошо. Настолько, что это даже не откладывалось в памяти в полной мере, а просто изнывало, умоляя себя повторить.       Он впервые вынашивает ребёнка не для пары, поэтому не успел обрести моральную позицию по этому вопросу. С одной стороны, это легко можно было наречь аморальным поведением, ведь он не в проститутки нанимался. Если бы кто-то из его коллег рассказал, что спит с отцом ребёнка, он бы точно его осудил. Но близость приносила ему удовольствие, а что может быть для него лучше, чем пребывать в хорошем настроении? Ему даже хотелось иногда попросить Хонджуна уважать себя поменьше, но он не смел произносить такое вслух. Стыдился своих желаний, боялся рискнуть безопасностью. Если Хонджун слишком увлечётся, и Сонхва пойдёт на попятную, он может рассердиться. А этого он хочет меньше всего на свете. Не нужно ставить под удар то, что и без того хрупко, своими глупыми затеями.       — Или что? — практически шёпотом договаривает Сонхва.       — Ничего. Я выпалил, не подумав. Не нужно тебе сегодня больше вилок на коже.        — Почему ты решаешь это за меня? — мурлычет Сонхва, чувствуя, как быстро возбудился. Чёрт бы побрал эти гормоны. Или сейчас говорят не они?       — Ты точно не против?..        — Пожалуйста, Хонджун. Сходил с ума сегодня весь день и совсем не заметил, как моя грудь снова набухла… — слова жутко пошлые, но действенные. Жгут собой язык и пробуждают очаги напряжения по телу.        Его дурацкая особенность: лактация начиналась на постыдно ранних сроках. Однако ему повезло, что рядом с ним был тот, кто, завидев пятнышки на ткани, терял рассудок, превращая конфуз в нечто крайне интимное и истомно сладкое. Сегодня они оба были слишком встревожены свалившимися на них новостями, и оттого налитая молоком грудь Сонхва не обратила на себя ничьего внимания ровно до этого момента.        — Ты ведь мне поможешь? — невинным голоском продолжает он, как в самом паршивом сценарии фильма для взрослых.        Приглашающе отводит руки в стороны и опускает колени для Хонджуна.        — Они станут больше? — не особо подумав, спрашивает тот, заставляя лямку сорочки соскользнуть с плеча и обнажить расширившийся островок соска.       — Обычно становятся, — отвечает Сонхва и тут же дёргается от прикосновения влажных губ. Сейчас ему крайне нелегко не размазать заживляющий крем по простыням, лицу и волосам Хонджуна. Хватает всего одного робкого поцелуя.       Его грудную клетку не спеша осыпают поцелуями, через ключицы Хонджун подбирается к шее, будто молоко его не так уж и интересует. Иногда Сонхва кажется, что он не очень сильно нравится ему на вкус, и заниматься любовью ему нравится куда больше. В конце концов, его подбирали Хонджуну не на зубок. Может быть, когда-нибудь об этом спросит. Раньше он работал только на запечатлевшихся пар и в жизни других не видел. И поэтому ему было стыдно перед тем тортиком, которого он сейчас лишает идеальной вилки, подставляя своё тело под смелеющие поцелуи.       Он начинает чувствовать прикосновения языка к коже, и в голове запоздало щёлкает: теперь его вкус на нём. Опасная связь сформирована: он стоит на краю пропасти, и может только надеяться, что Хонджун его туда не столкнёт.       — Не надо прятать свои зубы… я давно хотел это сказать… — шепчет Сонхва, прежде чем Хонджун снова его поцелует. Слишком хочется забыть всё, что случилось сегодня. Отчаяние саморазрушительно подстрекает к риску.       — Я не хочу делать тебе больно, — маневрирует от губ к участку шеи под ухом.       — Почему? — Сонхва неожиданно капризно упирается руками в грудь Хонджуна. — Чем я заслужил, чтобы ты себя сдерживал? Ты боишься за ребенка? Или недостаточно этого хочешь? — вываливает все сомнения разом. Измотанным ему трудно унять свои эмоции — мысли достигают языка быстрее, чем разума.        — Я боюсь того, кем ты меня видишь.       — И кем же я тебя вижу? — теперь он будто бы обижен и не подпускает Хонджуна к себе, держит на расстоянии вытянутой руки.       — Я хочу, чтобы ты чувствовал себя со мной на равных. Не как наёмный сотрудник, присутствие которого я терплю, не как тортик, который мне по вкусу, а как… — он теряется, — друг?        — Друзья так не делают, — Сонхва кивает вниз, то ли на свою обнажённую грудь, то ли на округлившийся животик.        Игнорируя более чем весомый аргумент, Хонджун продолжает:       — Мне иногда кажется, что ты даёшь себя пробовать из причин, которые мне были бы неприятны.        — Не понимаю, Хон…       Он снова садится рядом, предварительно вернув лямку сорочки на точёное плечо Сонхва, рядом с выпирающей косточкой. Не без сожаления.        — Ну смотри. Ты сегодня сильно расстроился, что ведёшь себя недостаточно профессионально, доставляешь неудобства. А потом вдруг разрешаешь себя кусать. Я допускаю мысль, что… это связано. Что это твой способ, не знаю… загладить вину.        — Порой я правда чувствую, что даю тебе как… какая-то шлюха, — Сонхва не потратил ни секунды, чтобы взвесить слова.       Продолжает тут же, не давая Хонджуну раскрыть рта и сказать что-то супротив:       — Я имел в виду, что я поддаюсь желанию, и потом приходят дурные мысли. Но не наоборот. Ты понимаешь, о чём я?       Мысли Хонджуна делают мёртвую петлю.       — И что мне сделать, чтобы ты так не думал?        Если бы всё было так просто. Если бы хоть что-то между ними было просто. Но Сонхва, кажется, находится.        — Назови свой любимый вкус. Кого ты себе до этого искал?       — Какое отношение это имеет к нашему разговору?       — Можешь ответить?        — Сонхва…       — Не мой?       — Не твой.       Он пусто приподнимает губы и кивает так, будто знал это уже давно. Может, Хонджун этого пока не понял, но он ответил на большее количество вопросов, чем было задано вслух. Теперь Сонхва намного лучше понимает, кто он для него. Он не в состоянии предложить той же ясности в ответ, но в голове рождается умозаключение, что именно из-за дурного поведения их ребенка эта лавина сошла, лишив их ощущения нависшей угрозы. Сонхва отворачивает голову и смятенно улыбается этой мысли.        — Расстроился? — Хонджун не может найти себе места, поэтому просто придвинулся немного ближе. Ни перед кем не робеет так, как перед Сонхва.        — Наоборот, я этому очень рад.       Он поворачивается в его сторону, и Хонджун быстро подхватывает это движение. В этот Сонхва раз невероятно настойчив, наплевав на запрет, тянет его за одежду, оставляя на ней следы. Сейчас он хочет быть с ним. Дело не во вкусе, дело не в вине или в извращённой благодарности, дело в чём-то неуловимом, что притягивает к себе магнитом, выбивает слова из горла, порой спирает его, а порой вынуждает говорить глупости и реагировать несдержанно.       — Мне вернуться к тому, на чём мы остановились? — боязливо оглядывая смягчённое отёками лицо, тихо спрашивает Хонджун.       — Да, пожалуйста.       На этот раз Сонхва сам обнажает грудь, стремясь скорее получить желанное касание. Но Хонджун не торопится разорвать поцелуй, сейчас он особенно дорог для него. Под действием слюны мир перед ним начинает немного плыть, а каждый вдох — отдавать спелой клубникой на летнем солнце. Поняв, что Сонхва не будет рад лишней прелюдии, он спускается к соскам, изнывающим по его губам.       Его грудь такая тёплая и мягкая, потяжелевшая, соблазнительная донельзя, восторгает каждым своим движением, которое сообщает ей Хонджун. Кожа, под которой проступили бирюзово-оливковые венки, так упруго поддаётся его пальцам. Каждое прикосновение будто будит в Хонджуне младенческий рефлекс хватать всё без разбора. Он проводит языком по контуру ареолы, пересчитывая бугорки вокруг привлекательно набухшего соска. Хоть приноровиться получилось не сразу, сейчас его манера сосать больше всего похожа на требовательные поцелуи: старается дарить удовольствие несмотря на то, что кормится сам.       Знает, что, если сожмёт грудь прямо у соска, в него ударит тонкая, но сильная струйка. Это выглядело чем-то запретным, на грани морали, но эти мысли из мозга выжигало остервенелое желание. Однажды, когда Сонхва надавил на обе груди перед ним, и из них потекли жемчужные капельки, Хонджун был близок к тому, чтобы потерять сознание, предварительно получив носовое кровотечение. Ничего сексуальнее он в жизни не видел.       Но он не может позволить себе быть таким расточительным, поэтому его рот редко расстаётся с грудью хотя бы на мгновение, он помогает себе руками, прикладывая немного силы, но не более. Молоко Сонхва сладкое по-особенному: в нём был не только ягодный привкус, но и что-то, чего Хонджун не может описать. Вряд ли это предназначалось ему, но он чувствовал что-то, что заземляло его эйфорию, делало радость более мирной, но от этого не менее застилающей глаза. Он не мог быть ближе к нему, чем сейчас.       Сонхва легко треплет его голову, которую тот так и не высушил: ему перестаёт быть приятно.       — Кем ты себя чувствуешь? — облизнувшись, спрашивает Хонджун, переключая своё внимание на другую грудь. Сжимает её, вынуждая Сонхва подобрать к себе ноги с шумным вздохом. На соске проступает увесистая капля, немедленно отправленная в рот.       — Тем, кого… — осекается на долю секунды, — ценят.        Довольно прищурившись, Хонджун продолжает. Бурлящий в нём голод делает его жадным, крадёт нежность из прикосновений. Из этой груди молоко идёт легче, и его будто бы больше. Он не знает, что кружит ему голову сильнее: само молоко, нежная и сладкая кожа соска во рту или непрекращаемые стоны Сонхва, сжимающего под собой простыни. Его щеки покрыл румянец, и самые кончики его сосков тоже порозовели.        — Я про зубы правду сказал, — выдыхает Сонхва спустя пару минут, чувствуя, что скоро этот момент подойдёт к концу, — прикуси немного.        Его просьбу исполняют мгновенно, и он сжимается изнутри. Будто в пламя плеснули горючим, и его языки на мгновение взмыли к небесам, подхватив Сонхва с собой.        Он очень чувствительный, не оставляет ни одного движения рта Хонджуна без реакции. Не из желания угодить, а из невозможности поступить иначе. Грудь покалывает щекотка, за которой спасительно исчезает постылое ноющее чувство. Сонхва бы хотелось, чтобы у него было больше молока. Пока он так нежен, так бесподобно покорен, ему хочется отдать больше, чем он смеет попросить. Хочется кормить его дольше, задержаться на его губах, окрасить собой чувства и мысли. Его вечно усталый, вечно борющийся с ним и с собой Хонджун. Сейчас Сонхва черпает у него силы, чтобы пережить завтра, что бы оно не принесло ему, помимо вынужденной разлуки. По правде говоря, ему совсем не нужно это завтра, он бы хотел навсегда остаться здесь — где зубы могут сделать хорошо, и ничего вокруг не может ему навредить так, что вместе с Хонджуном это не получилось бы скрасить.        — Всё-всё-всё. Хватит, — не ожидая, что его послушают быстро, предупреждает немного заранее.       Оторвавшись спустя несколько глотков, Хонджун напоследок украшает каждый сосок поцелуем, словно крошечным бантиком, и смотрит на Сонхва испытующе:       — Опустись ниже, пожалуйста.       — Хонджун, я не хочу…        — Не хочешь кончить?       — Не хочу, чтобы ты это делал. Мне достаточно.        — Мне — нет. Я хочу, чтобы вы сладко уснули, — отдалившись от него, оставляет долгий поцелуй у пупка, — а в конце и мне достанется.        Сонхва нечего возразить, и поэтому он неуклюже опускает спину на кровать. Ему всегда неловко принимать, а не отдавать, словно он совершает преступное предательство своего естества. Тем не менее, он возбуждён, и его головка уже сладковатая. Хонджуну хотелось бы быть с ним чувственным и волнующим, каким с ним был Сонхва, но ожидание того, что его рот наполнится концентрированным удовольствием, вынуждало действовать быстро. По сравнению с капельками слёз или молока сейчас на горизонте было что-то, что могло его по-настоящему насытить. Инстинкт не позволяет ему играть со своей едой. Сегодня он спорил с ним слишком долго, чтобы возразить снова.        Сонхва трудно уговорить позволить сделать себе минет: это вступало в противоречие с ролями, которые он им раздал, но Хонджун надеялся, что с каждым разом его нежелание будет слабеть. Разве это не взаимовыгодная ситуация? Ему не помешает лишний выброс окситоцина, а Хонджун никогда не откажется от полного рта клубничного молока.        Беременность обострила его чувствительность и здесь, поэтому старания Хонджуна окупаются быстро. Не позволяет себе касаться руками, чтобы не упустить и клеточки влаги на своём языке: достаточно не бывает никогда, но это не означает, что нужно прекратить пытаться. Тревожа вечно ноющую поясницу, он заставляет спину Сонхва выгнуться себе навстречу, пока он крепко смыкает губы вокруг эякулирующего члена.       Не спешит отрываться, медленно двигаясь с переполненным ртом вверх и вниз. Сглатывает только тогда, когда становится совсем невмоготу сделать вдох. Нёбо немеет, а по телу прокатывается волна удовлетворения, не оставляющая за собой ничего, кроме пустоты. Но пустота лучше, чем голод. Ненадолго он сыт. И Сонхва рядом с ним хорошо. Лучше и быть не может.        Не до конца осознанно слизывает остатки сладости отовсюду, где может её учуять, цепляясь за последние толики вкуса, и лишь после этого ложится рядом. Ему хотя бы разок поцеловать Сонхва, который, так же, как и он, дышит тяжело, но Хонджун не хочет делиться теми частичками вкуса, которые всё ещё присутствуют в его рту. Мир вокруг и так стремительно сереет с каждым сглатыванием слюны. Сонхва привык к такой молчаливой жадности: в первую очередь Хонджун — вилка, и лишь потом любовник. И ему нужно время остыть. А Сонхва нужно приложить усилие, чтобы не чувствовать себя использованным.       — Ты когда успел? — оглядывает его, прежде чем выключить свет.       — Ты очень вкусный. Мне кажется, ещё у груди.        Что взять с вилки. У них немного другие… приоритеты.       — Не переоденешься?        — Можно не буду? Мне слишком хорошо сейчас.       — Мерзко, — легко говорить так, когда тебя вылизали дочиста.       — Я не буду к вам прижиматься.        — Ещё чего.         Хонджун просыпается резко и видит подле себя пустоту. Все самые страшные мысли появляются в его голове мгновенно, ослепляющей вспышкой ядерного взрыва. Сердце падает куда-то вниз, предчувствуя ударную волну. Если Сонхва проснулся, из-за того, что малыш снова заставляет его хотеть съесть себя…        Подорвавшись с кровати, он выскакивает в коридор, в конце которого видит неяркий свет. Будто от открытой дверцы холодильника. Чёрт, на кухне ведь полно ножей. Чёрт, чёрт, чёрт. Не к кровати же его, в самом деле, по ночам привязывать.       Ворвавшись в комнату, он тут же замирает на пороге, потому что видит, как Сонхва ест. Сметает, кажется, всё, что попадется ему на глаза, и даже не замечает его появления. Хонджун не знает вкусов ничего из того, что оказывается у него во рту, но он уверен, что никогда не видел эти продукты вместе в каком-либо блюде.        Теперь он не знает, как не напугать своим присутствием. Может, просто тихо уйти и дождаться его в постели? Опираясь на стену, он смотрит на него, любуясь облегчённо, словно в этом моменте намного больше смысла, чем может показаться изначально. Цепляется за всполохи исцеления, возникающие у него в душе. Именно в таком блаженном виде он попадает в поле бокового зрения Сонхва. Застуканными они оба умилительны до неприличия: глаза округлились, а губы поджались.        — Я рад, что ты ешь. Кажется, в этот раз ты этого правда хочешь, — подходя ближе, говорит он.        — Наверное, потому что он спит, — отвечает Сонхва, закинув в рот несколько виноградин.       Прижавшись со спины, Хонджун оплетает его руками. Оставив одну под грудью, другую он опускает на живот. Его поцелуй не касается кожи, но Сонхва всё равно его чувствует через одежду. Приостанавливает набег на холодильник и складывает свою ладонь поверх.        Нужно хорошо запомнить этот момент. Кто знает, может, это самое близкое к счастью и спокойствию, что им суждено испытать.