Один день в Красном Бору

      Я Леонов Николай Павлович, 19 лет от роду, рядовой, с началом войны оказался записан в 70-й стрелковой дивизии 55 армии РККА. С течением боевых действий мы попали в блокадное кольцо, под самым Ленинградом, и теперь стоим у Красного Бора. Каждый знает, что если немцы пройдут через нас, никому в городе лучше не станет, а потому стояли мы все здесь даже ценой собственных жизней. — Рота, подъём! — резкий крик старшины разбудил спящих солдат.       Нас, как и всегда, разбудили в пять часов тридцать минут. Так как на дворе был январь, точнее седьмое его число, вокруг всё ещё была кромешная тьма. Мы с парнями спали в тесноте, в землянке, но это даже спасало, ведь насквозь промёрзшие солдаты, спя рядом, хотя бы не теряли остатки тепла просто так. Эта зима и правда выдалась ужасной, на моей памяти в окрестностях Ленинграда никогда не было так холодно, как сейчас. Мы даже шинели не снимали, в них сразу спать ложились, ведь никто не знал, как сильно опустится температура ночью.       Уже встав, я огляделся. С каждым днём двигаться было всё тяжелее, а винтовка в руках, та самая "трёхлинейка", нам, ослабшим от голода и холода, казалась очень даже увесистой. Взяв свою, я тут же принялся дышать на затвор, чтобы хоть немного его согреть, потому что тот за время сна успевал замёрзнуть. В магазине, как я помнил, оставалось 2 патрона с последней встречи с немцами.       Когда все свои утренние приготовления завершили, нас старшина тут же позвал и на завтрак. Ждал нас кусок хлеба, 150 грамм, да кипятку немного. И хотя положение наше было не самым лучшим, каждый здесь, даже чувствуя вечный голод, верил, что победа не за горами и немцы долго у Ленинграда не продержатся. — Коль. Тебе, если не ошибаюсь, сегодня на ночной пост вставать. Держись, браток, до темноты. — тихий голос прервал мои размышления.       Говорил это друг мой ещё со школьных лет, Александр Чернов. Мы с ним в одной роте оказались. — Да. Ничего, высто-       Не успел я договорить, как внезапный вой ударил по ушам. Я уже успел запомнить этот звук — так летели снаряды немецкого РСЗО. У нас его "Ишаком" звали. Бойцы, прямо с хлебом в руках, разливая кипяток, стали бросаться в щели и блиндажи, никто же не хотел, чтобы эти воющие снаряды "Ишака" влетели прямо по нему. И я тоже отскочил. Земля дрожала, в воздухе витал снег вперемешку с гарью, запах этой смеси ударил в нос. То тут, то там гремели взрывы, где-то вдали я услышал крики. Звали санитара, но он, конечно же, под артобстрел не полезет спасать, не безумец... И тут БАМ, сильный грохот, в ушах звон, зрение тут же закрыло горячим облаком. Похоже, попали прямо в окоп.       Через некоторое время я пришёл в себя, своеобразный вой прекратился, все стали постепенно выползать из укрытий. В воздухе висело странное месиво из гари и крови. Где-то вдали стонал раненый, но идти к нему практически ни у кого не было сил. Увидев двух солдат на земле, я быстро посмотрел на их лица. Там был Сашка, он тоже лежал, не двигался, глаза открытыми были. Мёртв. Как бы прискорбно это не было, месяцы под Ленинградом приучили всех здесь не обращать большого внимания на смерти... В моей голове пронеслись школьные воспоминания, но я постарался отмахнуться и оттащил его труп к другим.       Я достал из кармана часы, стрелки показывали чуть больше шести часов. Утро только началось, уже троих потеряли. Некоторые стали аккуратно из окопов выглядывать, но пока никто не шёл, так что все, не теряя ни секунды тишины, дожевали хлеб и допили воду, если ещё оставалось что. Так и прошло ещё какое-то время, мало кто говорил, лишь санитар носился вокруг и осматривал раненых. — Пехота! Атакуют! — закричал кто-то из солдат.       Враги шли прямо под утро, я взял свою трёхлинейку и приготовился стрелять. И правда, там, вдали, виделись серые шинели. Немцы прямо на нас шли. — По врагу — огонь!       Где-то на фланге я услышал, как стреляет пулемётчик с Дегтяря, но недолго — либо патроны кончились, либо заклинило. Здесь каждый старался снаряды экономить. Я, заприметив два серых бегущих пятна, выстрелил сначала по первому, а затем и по второму, после чего тут же скрылся — надо было перезаряжаться. Некоторые из немцев уже подходили на расстояние 20-30 метров, и в них стали бросать гранаты. Враги где-то залегли, начался простой обмен выстрелами. Я за это время успел потратить 4 патрона, и после боя оставался всего один в стволе и ещё один в кармане. Сапоги уже просто примерзали ко дну окопа, приходилось переходить с места на место.       Когда стало спокойнее, я вновь взглянул на карманные часы. Время близилось к восьмому часу. Я увидел сержанта Кузнецова, стоящего рядом с санитаром, который перевязывал на снегу кого-то из солдат. Даже бинтов не хватало, он просто рвал гимнастёрки. Впрочем, и это могло спасти жизнь человеку. Я направился туда и услышал общее положение дел, озвученное санитаром. — 4 раненых, один тяжело ранен, пуля в живот попала. Пятерых ребят потеряли, учитывая тех троих, что погибли ещё при артобстреле.       Решив, что донимать старшего сержанта я сейчас не буду, я взял лопату и принялся вместе с другими парнями засыпать воронки в окопах. Чуть позже мы стали устанавливать проволочных "ежей", словами не обмениваясь — никто не хотел тратить силы в день, который уже успел начаться не лучшим образом. Некоторых ставили на дневное дежурство. Они там сменялись каждые полчаса, иначе совсем можно было окоченеть, а лишних смертей никому не нужно. Вскоре начало подниматься утреннее солнце, зимнее и мало согревающее.       Пока я устанавливал "ежей", я заметил, что Кузнецов с парой бойцов ползёт туда, где немцы раньше залечь успели. Это показалось мне интересным, и я задал вопрос ближайшему солдату, указывая на них. — Куда направляются? — Документы и оружие с убитых фашистов собрать, наверное.       Такой ответ меня вполне удовлетворил и мы продолжили работу. Когда солнце стояло уже над нами, я вновь достал часы. Был уже полдень. Вскоре нас позвали на обед, баланда была, из гнилой картошки, но всё же такая вкусная для изголодавших солдат. Все ели с нескрываемым наслаждением, и всё же 5 смертей за день давали понять, что день это уже тяжёлый.       У бойца, находившегося рядом со мной, подошва от валенок отвалилась, так он стал тряпьём ногу заматывать. Всё же это было лучше, чем голой стопой на холодный снег наступать... Задумавшись об этом, я вновь почувствовал этот пробирающий до костей мороз. Многие ведь умирали не от снарядов или пуль, а от него, от голода. И ведь в Ленинграде тоже самое наверняка. Проклятые гитлеровцы...       Тут с неба посыпались снаряды миномётов. Роте нашей отступать пришлось, на 50 метров назад, лишь бы не помер никто. Но для меня даже эти 50 метров казались страшным шагом — за нашими ведь спинами Ленинград. Чем дальше мы отступаем, тем ближе немцы к самому городу. И что будет, когда даже через Ладожское озеро пути перекроют? Уж точно ничего хорошего.       Я уже не глядел на часы, ведь время словно остановилось. Нас не атаковали довольно продолжительное время с самого отступления, и единственное, что напоминало о том, что ничего не самом деле и не стоит, — опускающееся солнце и медленно темнеющий мир вокруг, а значит было около 5 вечера. Я, чуть поодаль от наших, проверял своё снаряжение, одежду, чтобы всё было исправно, да и выглядел хорошо — мне бы не очень хотелось окоченеть до смерти из-за каких-нибудь дыр в шинели. — Боец Леонов! В условиях дефицита было бы опрометчиво выдавать тебе что-либо сейчас, но возьми. Береги их, больше патронов у тебя не будет. — Ко мне подошёл старший сержант Кузнецов и в руки передал всего два патрона для моей винтовки... И всё же даже это давало надежду.       Теперь, стоя рядом с ним, я видел его обмороженные щёки, вечно прищуренные глаза, постукивающие зубы. Сержант Кузнецов не выделялся внешней красотой, но все в нашей роте его уважали — человек он был славный. — Нашли ценное у немцев что-нибудь?       Он поглядел на меня суровым взглядом, ведь я обратился к нему не так, как следовало бы обращаться простому бойцу к сержанту, но всё же смягчился, потому что в нашей ситуации не столько заботили формальности, сколько само выживание. — Никак нет. Думали у одного из них эрзац-шоколад, а оказалось простое мыло. После ужина выходишь на ночной пост, товарищ Леонов. — уходя, сержант достал смятую пачку "Беломора", в которой табака не было уже долгие месяцы, ведь он, как и все наши, мог закурить одну лишь полевую крапиву, закрученную в газету.       Точно! Ужин. Завершив проверку обмундирования, я направился туда, где уже сидели остальные парни с роты и принялся жевать сухари. Нам, что было крайне неожиданно, когда все мы расходились, нам, перед самым ночным дозором, даже по глотку водки дали! Взбодрившись и забросив последнюю пару сухарей в рот, я встал и пошёл на свой пост, о чём доложил старшине. Ну, разумеется, не один. Ко мне приставили знакомого, Петра Конюхова.       Уже стоя во тьме, под падающим снегом, прижавшись к Петру, чтобы друг о друга хоть немного согреваться, я достал часы, но в полной темноте и время разглядеть уже было очень трудно, так что я убрал их в карман. Чтобы скрасить мрачное настроение, я начал петь, правда шёпотом, чтобы враг нас не заметил, и со временем ко мне присоединился и напарник. — С песней молодецкой весело в походе, красную пехоту не собьёшь с ноги. Грянем Сталинскую песню о пехоте, песню про геройские советские штыки. Грянем Сталинскую песню о пехоте, песню про геройские советские штыки...       Всю ночь мы с ним простояли в полусне — от каждого шороха просыпались и готовились поднять всю роту, но в полной тишине сразу же и вновь засыпали. Когда хотелось пить или есть, просто снег из под ног брали и хрустели им.       Так и прошло седьмое число января-месяца сорок второго года у нас. Когда-нибудь этот день станет историей. А пока — просто темнота, холод, и надежда дожить до утра... И завтра будет точно такой же, новый день. Очередной день из тех, что отделяют нас от победы.