kiss of life

      Тихие всхлипы неподалеку будят Уёна от неглубокого сна. Его сосед вернулся совсем поздно и всё никак не мог остановиться плакать, изредка поскуливая в подушку.       Он как можно тише спускается по лестнице двухъярусной кровати, чтобы скорее успокоить друга. За окном уже светает, и поэтому Уён видит, как одело рвано колышется от непрекращающихся всхлипов и мелкой дрожи. Хён накрылся с головой и вряд ли его сейчас слышал. Осторожно отодвигая краешек одеяла, он целует черноволосую макушку и чувствует, как содрогания останавливаются.        — Полежи со мной, пожалуйста, — еле шелестит осипший голосок, и Уён забирается под одеяло на тесную постель, очевидно не рассчитанную на двоих.        Руки друга оплетают его обессилено, и Уён лишь подставляет свою спину для объятий. Что бы с ним не делали сегодня, они поговорят об этом позже. Сейчас хёну нужно просто уснуть, чтобы кошмар прервался хоть ненадолго.       Будят их, как обычно, громким стуком в дверь, и Уён подскакивает с матраса, чтобы их не увидели лежащими рядом, когда принесут еду. За тот отрезок времени, который они провели вместе, их запахи точно перемешались. Хорошо, что среди персонала нет вилок, чтобы заметить это сразу.       Тортики здесь спят допоздна, потому что по утрам у мира нет на них спроса. Вилки ушли зарабатывать деньги, которые потратят на них, или отсыпаются после ночи, проведённой с ними, — Уёну нет дела, рабочий ли сегодня день снаружи. Сейчас они поедят, и до позднего вечера безликие фигуры в стерильных костюмах будут выдаивать из них капли всего, до чего получится дотянуться. Потом немного отдыха, лёгкий ужин и развлечение вилок, предпочитающих личный контакт.        Хён переворачивается на другой бок, и одеяло соскальзывает с его тела, обнажая то, что отправило электрический заряд по каждому нерву Уёна, ненадолго лишив его возможности двигаться. Его хрупкую спину полосуют длинные, пугающе ровные надрезы, которые едва перестали кровоточить.        Уён через силу подходит ближе и присаживается на край кровати. Смотрит на раны, останавливается на самой большой и глубокой. Не гноится, но всё равно выглядит паршиво, даже ему это понятно. При температуре, в которой их держат, чтобы они не переставая потели, это казалось ни разу не безопасным. Даже не перевязали, наверняка, чтобы подороже продать простыню из-под него. Твари.       Уён отдаст ему свой завтрак. Хёну тяжело приходится из-за того, что он такой красивый и вкусный. Все хотят кусочек. И он не может сказать «нет».        К ночи у Уёна совсем не осталось сил: ужин он тоже отдал хёну, и, кроме того, совершенно некстати, сегодня у них собирали кровь. Оттого он еле волочит ноги к своему первому клиенту. Нацепив некоторое подобие приветливого лица, он проходит в свою рабочую комнату. Здесь всё как обычно: опостылевшее и тошнотворно безвкусное. Чёрный текстиль и золотой металлик вызывали у него чувство отвращения к такой неумелой имитации роскоши.        — Свет оставим так? — спрашивает он, даже не глядя на своего гостя. Хера с два он будет кланяться и здороваться. Нечего изображать добрые намерения там, где их нет и в помине.       — Да, пожалуй.       Голос посетителя всё же заставляет Уёна обратить на себя внимание. Оглядывает его быстро, но цепко: очень даже неплох собой, здоровее его раза в два, но такое ему по нраву.        — Точно туда пришел? — безразлично спрашивает, протянув запястье. То, на котором нет следов игл. Их стандартная формулировка проверки немного отличается, но мало что сейчас заботит Уёна меньше, чем это.       Гость придерживает его запястье, словно нечто драгоценное, пока проводит языком по его коже. Ненадолго замолчав, он заключает:        — На тебе… чужой вкус.       — Ты же не думаешь, что нас здесь в отдельных комнатах содержат. Или часто моют. Такое случается. Мне жаль, если другой тебе не нравится. Но если ты заставишь меня покрыться испариной, — плюхается на кровать рядом и закидывает ногу на ногу, — это быстро пройдёт.       — Как тебя зовут?        — Как хочешь, так и зови. Мы не венчаемся.        — Ты всегда в таком настроении? — гость одергивает его за плечо, вынуждая посмотреть себе в глаза. Жест немного фамильярный, но, пожалуй, уместный в сложившейся ситуации.       — Такие, как ты, заплатили вчера за то, чтобы моего хёна изрезали, а местные суки даже не потрудились его подштопать по-человечески. Поэтому да, сегодня я не в настроении развлекать тебя беседами. Но я всё ещё на колесах, а поэтому потею как сука и дам тебе, пока ты будешь кормиться. Думаю, тебя все устроит. Не серчай, что я не какая-то там гейша, ладно?        Его должно были предупредить, что он языкастый. Поэтому и стоит раза в три дешевле хёна.        — Тогда раздевайся.       Вот такие слова он привык слышать. В комнату он зашёл в чёрной майке и в джоках того же цвета и теперь оказывается без них быстро и без какого-либо стеснения. Вполне искренне думает, что так он красивее. Садится поверх своего гостя, с искоркой фальшивого азарта в глазах расстёгивает пуговицы на его рубашке. Тем временем на его коже уже проступил слой пота, поблескивающий на свету — здесь жарко. Сердце колотится быстрее положенного, и это ощутимо раздаётся эхом по изнеможённому телу. Вибрации пульса достигают висков, но он привык не подавать вида. Если будет нужно, ещё и поскачет на нём.        Клиент начинает с поцелуя. Многие брезгуют таким, и Уён может понять, почему. За чистоту его жопы заведение отвечает, а вот за рот — нет.       Ему даже усилий не нужно прикладывать, чтобы залить этот пробующий поцелуй слюной: напичкан таблетками так, что истекает ей, словно бешеный пёс. Он даже просыпается на подушке, которая всегда сырая. Касания гостя крепкие, практически обездвиживающие, но зубы он держит при себе. Это хорошо.       Чёрт, ему полагалось узнать, как его зовут. А вышло наоборот.        Отрывается от его губ и опирается предплечьями на основание шеи. Неосознанно играясь с волосами на затылке, спрашивает:        — Мне не дали твою анкету прочитать. Каждая шваль из обслуги зуб на меня точит, — театрально закатывает глаза, — наверное, можешь понять, почему. Поэтому прости, что тебе придётся ещё раз ответить: ты просто полакомиться хочешь, или мы с тобой пойдём до конца? — подмигивает, произнося последнюю часть, и облизывает жгущие сухостью губы.       — А можно как-то по ходу определиться? — рука проводит по ложбинке позвоночника Уёна, вдоль которого наперегонки катятся капли пота, чтобы задержаться в ложбинке ягодиц. Некрупная ладонь останавливается на пояснице и прижимает ближе к себе. Теперь он чувствует его размеренное дыхание на себе. Такой спокойный. У Уёна, наверное, пульс выше раза в два. Смотрит на него собранно и выжидающе, словно проверяет что-то.       — Ты за всё это платишь. Конечно можно. Подписывал же бумажки: делай, что хочешь, пока крови не пускаешь, — цепляет носом его ухо, подставляя влажную шею прямо к губам, — кстати, представься, пожалуйста.       Ловушка срабатывает, и гость произносит своё имя у его кожи:       — Сан, — собирает языком капельки пота, сощурив глаза. От его шумного выдоха немного щекотно.       — Прекрасное имя, — неожиданно резво, даже для себя, Уён подскакивает с места, — тебе подходит.       Останавливается у прикроватной тумбочки и смачивает горло жадно, но маленькими глотками. Достаёт из выдвижного ящика флакон без этикеток и других опознавательных знаков. Сейчас им может пригодиться всего одна сторонняя жидкость.       — Она не испортит вкуса. Дай знать, если понадобится, ладно? — возвращается на кровать и подкрадывается к Сану сзади. Этот путь он проделал столько раз, что на матрасе должны уже быть продавлены следы от его острых коленей. Оставляет несколько поцелуев на широкой, иссечённой рельефом спине. Красиво.       — Хорошо, — отвечает Сан, следом за ним забравшись в постель.        Уён видит, что он немного скован, и это совсем не проблема. Для тех, для кого секс не первоочереден, у него, разумеется, имеется своя маршрутная карта. Ложится на спину, чтобы в затылке хоть ненадолго перестало ныть, и мягким движением утыкает его голову себе в шею. Складывает руки на свою талию, начинает еле слышно постанывать, стоит Сану зачерпнуть пот с его кожи. Им наконец-то начинает двигать голод, и Уён передаёт управление ему со спокойной совестью, прикрыв глаза, пока на него не смотрят.       Сан спускается ниже, следуя за инстинктом. Задерживается на локтевых впадинах, начинает прикусывать тонкую кожу. За своими фальшивыми стонами Уён слышит, как Сан скорее всего искренне начинает рычать. Он волнообразно подаётся телом вперёд, по очереди подставляя свои самые вкусные части. Ничего нового. Каждый день с ним делают это по несколько раз. Иногда приходят просто отодрать свободного тортика, но даже это интереснее, чем обычное лакомство. Боли он всё равно не почувствует: пользоваться зубами здесь не возбраняется.        Порывисто разведя ему ноги, Сан устремляется к паховым связкам, где в складках кожи успело собраться порядочно влаги. Пока голова Уёна на подушке, она не кажется такой тяжёлой. Надо будет попросить себя подколоть после этого клиента, сегодня он прямо-таки дохленький. Как бы не отрубиться за работой.       — Тебе совсем не нравится, — Сан смотрит между ног Уён. Его член настолько вялый, будто он не исцеловал его тело и вообще был ему непередаваемо противен. Конечно, он не слишком старался для него, но всё же он рассчитывал увидеть хотя бы зарождающееся возбуждение.        Такое Уён уже объяснял по меньшей мере сотню раз. Редкую вилку интересовало что-то кроме вкуса и дырки, но и таких набралось немало за годы. Наверное, это выглядит немного противоестественно.       — Э-э-э… ты… ты хороший любовник, правда. Не грубый и аккуратный, всё такое, — какая-то муха кусает его продолжить, не сглаживая углы, — но нас тут, знаешь ли, доят, и у меня уже не встанет, если ещё таблеток не закинуть. Можешь, кстати, прикупить как сувенир, если хочешь. Есть чистая сперма, а могут всяких изысканных штук с ней наделать, если посреди дня настроение захочется приподнять, знаешь. Свечки там всякие, диффузоры. Или в еду добавить.       — Тебе хотя бы немного приятно? — уголки его губ ползут вниз, пока он возвращается к лицу Уёна, чтобы поцеловать его. Настойчив, даже скорее упёрт, словно хочет что-то доказать. Зачерпывает слюну языком, и Уён ему не мешает, прижав язык к нёбу.       — Я могу стонать погромче, — когда Сан освобождает его губы, говорит пугающе безразлично, — или… хочешь, начну орать и цепляться за волосы?       — Сейчас ты делаешь только хуже… — под его фигурой Уёну немного не по себе. Какой же он, мать его, огромный. Может его разорвать не только зубами, но и голыми руками. Тело отвечает этим мыслям запоздалой и неохочей опаской.       — Помолчать я тоже могу. И вообще, тебе стоит меньше думать обо мне и больше о себе.       — Не могу. Ты как будто полумертвый.       — Что плохого? Такими мы вам больше всего нравимся.       Может, Сан не поменялся в лице, но в его внутренностях только что всё перещёлкнуло. Пока он искал, ему было всё равно. Но теперь — нет.       — Чего замер, милый? Подумаешь в бесплатное время.       Действительно. Сан уверенно собирает его запястья вместе и заводит их Уёну за голову. Без особых церемоний утыкается лицом в подмышку. Облизывает самозабвенно, позволяя себе оттягивать кожу зубами, обводя языком прилегающие мышцы. Здесь он очень горячий и невероятно вкусный. Его сладость немного чрезмерна, как и у всех тортиков на продажу, но это обращает на себя внимание только по первости. По вкусу он напоминает сладкий рис, приторный и крахмалистый, но наполняющий рот уютной, почти домашней мягкостью. Сан не пропускал ни одного тортика, в описании которого фигурировало что-то, похожее на данго, и теперь, когда он чувствует даже брожённые нотки соевого соуса где-то на корне языка, ему кажется, что его поиск окончен. Это он.       Уёну невыносимо щекотно, но он сдерживает смех, чтобы и без того очень добрый к нему клиент не потерял остатки терпения. Чувствует, как суставы в плечах начинают ныть и затекать от неудобного положения. Но когда Сан задевает головой его сосок, щёки Уёна всё же приподнимаются в улыбке.       Поглядывая, как надулись и сжались его мышцы, пока он склонён над ним, Уён позволяет зачаткам восторга поселиться в районе солнечного сплетения, прогнав оттуда ранее присутствовавший страх. Он такой большой и сильный… и ещё не законченный мерзавец. С ним не так отвратительно, как обычно. Ему, на свою беду, хватает ума понять, что тело под ним — живое и его восторга особо не разделяет. Если будет часто ходить сюда, это скоро исчезнет.       Может, Уёну стоит вести себя получше, чтобы он возвращался к нему? Он позволяет ему немного полежать и не держать язык за зубами, пока занят им. За последнее ему часто приходилось выхватывать, но Уён всё равно продолжал, словно проверяя на прочность то ли себя, то ли окружающих. Интересно, Сан терпит за его цену или за его вкус? Разумеется, ни одна вилка не признается в таком. Их зубы острые, а эго — не в пример хрупкое.       От самых щекотных поцелуев Уён выгибается в разные стороны, но Сан пригвоздил его к одному месту за запястья. Если бы он их не держал, наверное, Уёну бы хотелось разместить ладонь у него его на затылке. Когда он прикусывает его, у Уёна рефлекторно втягивается живот и немного вздымается грудь. То немногое, к чему нельзя привыкнуть и подавить медикаментозно.        У Уёна нет понимания, насколько он влажный, как и понимания, сколько времени прошло. Он просто лежит, не давая глазам слипнуться окончательно. Не знает точно, что творится в голове у кормящейся вилки. Может, он получает оргазмическое удовольствие, а может, это больше похоже на хороший ужин, когда досыта наедаешься вкусной едой в конце дня, в течение которого не находилось времени на перекус. Как-то ему рассказывали, что здешние вилки будто присыпанные глутаматом, и он не видел причин этому не верить.       Оторвавшийся от подмышки Сан выглядит сытым и даже миловидным: немного давящая серьёзность пропала с его лица. В его глазах не осталось ни намёка на мысли, но не в устрашающем ключе. Теперь его хочется повести за собой, пока насыщение ненадолго сделало его несколько беспомощным. Поэтому Уён выпутывает одну руку из кандалов и собирает разнородную влагу вокруг его рта большим пальцем, проминая его верхнюю губу. Сан, словно только этого и ждал, забирает палец в рот. И, что самое жуткое, продолжает смотреть прямо на Уёна. От его взгляда хочется спрятаться. В том числе с этой целью Уён притягивает его лицо к себе, когда он заканчивает облизывать палец.       — Я могу предложить тебе кое-что… — бормочет он между поцелуев, — я подумал, — его голос сочится флиртом, будто его это и правда возбуждает, — может, ты захочешь вставить туда член… я знаю, что там сладко…       Давая время на раздумья и избавляя от неловких взглядов, целует его снова. Слюна должна сделать его более решительным.       — Думаю, понадобится смазка, — говорит Сан, сжав ладонь на его шее. Уён подставляет её тут же.       — Пожалуй, ты прав, — отвечает он с опрокинутой головой.       Разумеется, для Уёна это не первый раз. Подмышка, как одно из главных средоточий вкуса, возбуждала вилок не хуже задниц. Кто-то очень давно научил ему трюку, и с тех пор он предлагал это тем, кто не порывался кусать или трахать его с порога. Ему от этого было ни холодно ни горячо, особенно, если клиент пристраивался за спиной. В такие дни, как сегодня, было немного тяжело устоять на коленях, даже если его придерживали за плечи, но, в целом, терпимо. Если не просили в конце подставить рот — так вообще замечательно. Долгий фокус на одной точке мог обернуться болью в переносице и пятнами перед глазами.       Ему снова нужно направить его, и он делает это с лёгкостью. Прежде чем смазать член, берёт пару раз его в рот. Ждёт руки на голове, если Сан захочет, чтобы он продолжил здесь, но этого не происходит. Наносит смазку тонким слоем, здесь много не нужно. Остатки с ладони распределяет по подмышке, оставляет руку приподнятой. Взглядом показывает, что всё готово. По глазам понимает, что Сан не до конца здесь. Каким бы вежливым он не был, он куда ближе к животному, чем к нему.       Он заходит из-за спины, и, пожалуй, Уён ожидал такой стыдливости. Несколько раз проводит головкой по впадине, сначала легко, а потом с нажимом. Уён подгадывает момент, когда стоит уже опустить руку, и давление на его плечи сразу же возрастает. Но он ему рад: так Сан не только удержит его на месте, но и снимет немного нагрузки. С него не убудет.       Сан двигается отчего-то сразу смело, его негромкое рычание тоже скоро даёт о себе знать. Уён может понять, почему ему это нравится, но о себе такого очевидно сказать не может.       — Подними руку повыше, — помогает разместить пальцы на своем предплечье так, чтобы член о них тёрся, — вот так.       Помалкивает, пока Сан ищет свой темп. Не будет притворно стонать ради ничего, но найдёт, как его занять бестолковым разговором. Не то чтобы он требовал к себе основательно подхода. Нужно было просто научиться смотреть на себя со стороны глазами вилки. У Уёна было много учебных часов для этого. И практики тоже было предостаточно.       — Тебе нравится мой вкус? — спрашивает, когда шлепки паха о его лопатку стабилизируются в ритме.       — Очень, — отвлечённо рычит Сан.       — Нравится рисовая мука? — знает, что на вкус, как данго. Не верх гурманского изыска, но многим нравится. В Японии ему бы, наверное, платили больше.        — Да… ты идеальный. Не приторный, но такой нежный… — поразительная многословность.       — Хотел бы лакомиться всё время?       — Конечно…       — Когда будешь близко, иди сюда — он поглаживает себя по свободному плечу, — кончишь с моим вкусом на губах.       — Ты… очень изобретательный…       По каким клубам он ходил до этого?        — О, мы только начинаем. Я могу придумать что-нибудь повкуснее, если придёшь снова. Могу закинуться таблетками и накормить тебя своей спермой. Тебе необязательно мне сосать, будешь слизывать с моих пальцев…       Собирает пот с шеи и протягивает руку наверх. Сан приостанавливается, чтобы полакомиться.       — Вот так. Только слаще.       — Ты очень горячий здесь…       — Да, разумеется, — он прикрывает глаза, но тут же их распахивает, — и мягкий, я ведь тортик.        Сан высвобождается так резко, что укачанный монотонностью и пусто засмотревшийся перед собой Уён вздрагивает, но поднимает другую руку незамедлительно. Он снова смешит его щекоткой, но сейчас его лицо, стянутое приближением к пику, отвлекает Уёна на себя. Его графично острые черты в напряжении ещё более привлекательны.       Их лица равняются, когда Сан кончает, и Уёну от этого физически некомфортно. Быстро придумывает, как от этого сбежать.       — Убери руку, — более повелительно, чем следовало, говорит он, опускаясь ниже.       Принимается вылизывать его член. Сам до конца не понимает, ему правда нравится или его восприятие реальности деформировано тем, что каждый день по нему водят языками долгие часы.        Берёт в рот липкие пальцы Сана. Говорит поверх них, пока перебирает их губами:       — А вот ты ни черта не сладкий, милый.        — А какой?        — Горький. Но мне нравится. Не вкус, сам процесс.       Интересно, он вообще понимает, что это такое? Вряд ли ему попадались тортики, которые хоть сколько-нибудь горчили. Такие долго не живут. Если ты не вкусный, то тебе нечего предложить этому миру, а значит, от тебя избавятся.        Ему нужна небольшая пауза, и Уён несказанно рад снова прилечь. Он сохраняет небольшую дистанцию между ними, но поглаживает Сана вдоль туловища. Ни на чём конкретном не задерживается, но с таким телом, как у него, до чего не дотронься, везде наткнёшься на тугие переплетения мускулов. Он тоже вспотел, и Уёна отчего-то забавляет, что они хоть в чём-то сейчас одинаковы. Больше ничего общего с этим здоровым и сильным телом его, некрепко держащееся за сознание, тельце не имеет.       Пока Сан лежит, на него невозможно не засматриваться. Красив невероятно, словно полубог прилёг отдохнуть. Уён позволяет себе прикоснуться к его рукам, проминает расслабленные мышцы любопытным касанием. Подобравшись ладонями к груди, бросает осторожный взгляд. Сан позволительно спокоен, и Уён сжимает пальцы.        — Я рад, что ты наконец-то мной заинтересовался, — напрягает грудную мышцу под рукой Уёна.       — Ты очень красивый, — придвигается ближе к его губам, — не знаю, почему я так долго в это вглядывался.       — Ты тоже.       — Брось, — рука Уёна опускается к члену, ему платят не за болтовню, — думаю, у меня сейчас мешки под глазами на всё лицо.        Ловит себя на мысли, что не видел своего отражения со вчерашнего дня.        — Ты и правда немного усталый. Но мне всё равно очень нравишься.       — И что ты хочешь делать дальше?       — Не знаю, я не привык спешить.       — Ты сегодня первый, я пока узенький. Хочешь? — шепчет на ухо и прислоняет его ладонь к своему животу. — Может, увидишь очертания себя, когда внутри будешь. Ты большой, а я худой.        — Я больше хочу есть, чем…       — Не переживай. Мы можем совместить. Разве так не веселее?       — Ты хочешь меня?       — А ты не видишь?       — Не вижу, — Сан смотрит ему между ног. Ах, ну да.       — Здесь — нет. Но в голове… — не хочется объяснять, насколько он отторжен от своего тела, тому, кто видит его целым.       И вообще, ему что, правда уговаривать себя взять? Сан странный.       — Я ни в коем случае не настаиваю.       — Хорошо.       — Что хорошо?       — Давай сделаем это.       Уён надевает презерватив ртом, руками помогает развернуть его только у основания. Знает, что выглядит горячо, пока делает это. Сана приятно радовать маленькими трюками наподобие этого. Ему не претит постараться для тех, кто обращается с ним хорошо.       Протягивает ему флакон смазки:       — Поможешь мне? Сам решай, сколько хочешь.        — А тебе как нравится?        — По поводу смазки мне всё равно. У меня невысокая… чувствительность. А вообще, — он прерывается от без предупреждения введённых пальцев, — я люблю, когда кончают внутрь меня. Разумеется, я не залечу, но мне нравится, когда пытаются.        — Это же против правил…       — Поэтому и нравится. А ещё тем, что это не про мои жидкости. Хотя бы раз.       Выгибается на встречу его пальцам. Очень галантно с его стороны растянуть его. Много усилий не потребуется.       — Но ты об этом не думай. Меня давно не проверяли. Я не даю без резинки, но сам понимаешь, мало ли что.       Сан молчит. Кажется, Уён забылся и напугал его своими формулировками. И это он ещё подбирает слова. Трудно держать в голове, как разговаривают снаружи, едва ли он это помнит. Едва ли он это знает.       — Но мы всё еще можем с тобой об этом пофантазировать… хотел бы кончить в меня пару раз, м?        — Я бы хотел сделать тебя беременным, — Сан подхватывает его за живот, вынуждая подняться с четверенек, — ты станешь ещё слаще. Станешь моим.       Надо же, как он заговорил.       — Так держать, Сани. Я хочу быть сверху. Ты не против?        — Нет.       — Присядь, — он кивает в сторону изголовья, — чтобы смог лакомиться.       Он садится, скинув подушку на пол, и Уён смотрит на это, облизывая губы. Хочется вцепиться в эти прекрасные бронзовые мышцы и выжать из члена под ним всё, что сможет. Ему нравились клиенты, у которых можно было попросить что-либо сделать. Не самая распространённая черта характера среди вилок. Это было не про удовольствие от секса, не про власть и подчинение, это было про маленькие проблески человеческого отношения, когда видишь по полсотни членов за неделю.       Сан помогает ему насадиться на себя. Далёкой волной до Уёна доходит нечто, похожее на удовольствие. Словно смотря через мутное стекло, он чувствует, что в него вошли. Прогибается в спине и наклоняется ближе к Сану, теперь его тело прямо перед его зубами. Может облизывать всё, до чего дотянется.        — Подержи меня здесь, если тебе не трудно, — демонстративно хлопает ладонями по липкой пояснице.       Это вызывает у Сана замешательство, но он выполняет его просьбу. С его руками на спине становится значительно легче.       — Ох, посмотри, — Уён опускает глаза на живот, где его кожа натянулась, оформляя собой очертания бугорка, — это ты, Сани. Ты уже такой огромный внутри меня… можешь вставить до конца?       — Я и так в тебе по яйца.       — Ох, прости. Я немного онемевший, — неловко вышло.       — И тебе снова не приятно?       — Это точно лучше, чем всё то, что мы делали до этого. Не обижайся.  Он начинает двигаться. Смотрит, как стоны украшают собой лицо Сана. Тот даже не кормится, всё не может оторвать глаз от того, как меняется живот Уёна: как он исчезает и снова появляется в нём. У голодного дня появилось своё маленькое преимущество. Уён хочет его как-то поблагодарить. А за одно отдать символическое право сделать это первым за день. Уж лучше он. Опирается на его грудь, чтобы сказать:       — Кусай, не стесняйся. Я сожму тебя внутри ещё сильнее, — кивает головой в сторону своего плеча.       Сначала он несмело цепляется зубами за трапецию, но Уён намеренно начинает двигаться быстрее, и Сан хватается за него крепче. В этом есть что-то животное, словно он держит его шкирку при спаривании. Для Уёна по ощущениям сжатие зубами ничем не отличается от того, если бы Сан сделал это своей ладонью.       — Знаешь, как хочешь кончить? Могу взять в рот, подставить спину или лицо…       — Продолжай двигаться, — разомкнув зубы, рявкает Сан.       — Ладно… — предложил забрать добычу из пасти тигра, глупый.       На мгновение Уён подумал, что он его прокусит. Но тот удерживает себя, разжав зубы едва ли не раньше, чем стал кончать. Было бы здорово почувствовать сокращения члена внутри себя, но об этом он может только догадываться по реакции тела перед собой. Ему несомненно хорошо.       Не отпуская его поясницу, Сан, тем не менее, обмякает сам, скруглив спину. Опускает подбородок на плечо, которое только что кусал, сводит ладони ближе, нежнее… Уён молчит, давая прийти в себя. Треплет по взмокшим волосам.       — Приляг, — с улыбкой говорит он, поднимаясь с него. Снимает презерватив и, ловко завязав узелок, выбирается из постели, чтобы его выбросить.       Забавно видеть его таким уставшим. Выносливость не входит в план его тренировок? Неужели он настоял на слишком многом? Или он… да нет. Глупости.       Возвращаясь к нему, слышит лёгкий стук в дверь, который для Сана не предназначается. Им осталось пять минут. Из-за этого ложится ему на грудь с некоторой тоской. Уён остался бы тут ненадолго. Видит, что мысли Сана чем-то заняты.       — Мы особо больше ничего сделать не успеем, но если хочешь что-то попросить — самое время.        — Дай мне минутку.       — У тебя их целых пять.       Видит, как Сан тянется к его стакану с водой, и ограждает от него всем телом:       — Эй, нет-нет. Стой. Твоя вода с другой стороны. В моей всякого намешано.        Сан послушно перемещается на противоположный край кровати.       — И ты никогда не подменял стаканы? — спрашивает он ни с того ни с сего, неспешно утоляя жажду.       — Зачем? — Уён смотрит на него, подложив руку под лицо. Ответный взгляд смущает его всё меньше. Пусть смотрит. Что бы его не интересовало.       — Не знаю, — оставляет стакан в сторону, — ты похож на того, кто может так поступить.        — Я не очень хочу быть, помимо всего прочего, пизженным, Сани.        — Можешь выпить мою, — давно заметил, что его губы розовее обычного, и скорее всего, не от интенсивности его ласк, а от постоянного обезвоживания, — я попрошу ещё.       — Зачем? Ты уйдешь, а это всё — продолжится. Капля в море, — возвращается к нему на грудь, — но ты очень милый. Сейчас и вообще. Нечасто по таким заведениям ходишь?       — Почему так считаешь? — подтягивает его к себе и целует след от укуса, который он оставил. Теперь ему совестно.       — Опыт.       — Я вытащу тебя отсюда, — проведя языком дорожку по его шее, тихо говорит Сан, чтобы этого не услышали посторонние.       — Милый, ты просто переел, — Уён бездумно закручивает его волосы себе на палец. В затылке снова разрастается дремота, склеивает его веки. Осталось немного потерпеть. За дверью его быстро придут в чувство.       — Я предельно серьёзен.       — Да-да. За это сначала отхуячат сначала себя, а потом меня. Исквасят лицо до того, что спустят круглосуточно доить в подвал с несимпатичными и принципиальными. Я этого не хочу. Ты же не заставишь меня платить за твою наивность?       — Но… я хочу помочь, — его взгляд встревожен, а брови нахмурены в непонимании.        — Приходи почаще, если деньги есть. Я не самый аппетитный и пиздливый дохера, так что очередей ко мне нет.       — Для меня ты самый вкусный, — он отрывает руку Уёна от своей головы и прижимает вместо этого к груди, — здесь и вообще когда-либо.        — Ты думаешь, что делаешь комплимент? — Уён щурит глаза, в его тоне слышится нескрываемое пренебрежение.       — Разумеется.       — На самом деле это значит, что рано или поздно ты захочешь откусить от меня кусок, а в мыслях и вовсе будешь обгладывать кости. И никто тебя не остановит. Ни от того, ни от другого. Принесёшь сюда котлету нала, и тебе на золотом подносе вынесут скальпель. Меня это не заводит, представляешь себе?        — Ты сам разрешил укусить… — оправдывается Сан чёрт пойми за что. — Иначе я бы не стал.       — Потому что ты ещё не воспринимаешь меня, как вещь. Ключевое слово —  ещё. Поешь побольше, и это исправится, — звучит так, будто уже это происходило с ним, и не раз. Будто таков порядок вещей.       — Я сделаю всё, как надо.       — Не пойду я никуда с тобой. Ты дурачок? С чего ты вообще взял, что я этого хочу? — всё же перекатывается на спину, ибо перед глазами начинает плыть. Надо выклячнить себе укольчик риталина, чтобы дотошнить до конца дня.       — Ты лучше останешься здесь? — чтобы не упустить его взгляда, Сан поднимается на локтях.       — Здесь я знаю, что меня ждёт. Это довольно мерзко, но меня никто не тронет без предупреждения. Даже если порежут, не насмерть. И заплатят хорошо. Ты же… даже если ты хороший парень, от тебя меня никто не защитит. Особенно, если ты при деньгах. Я не знаю, — позволяет тебе коснуться указательным пальцем его лба, — что будет твориться в твоей голове, когда ты перестанешь бояться вышибал за дверью.       — То, что ты говоришь — ужасно, — хочет поцеловать, но понимает, что сейчас не лучший момент.       — Родиться лакомством для других — ужасно. С этим не справиться с грацией и достоинством. Ты сам пришёл к тортам, которые себя трахать дают. Чего проповедь завёл?       Из-за двери кричат: — Уён, выметайся. Сколько ты там ещё пиздеть собираешься? Дай господину отдохнуть, — так Сан наконец-то узнаёт, как его зовут.       Поднимается с постели с поникшим лицом. Внезапный маленький отпуск подошёл к концу. Следующий точно будет зубастым мудаком. Дважды так не везёт.       — Можешь выкупить эту простыню. Говорят, вам на таких сладко спится, — вытирая своё тело об неё, бросает за плечо Уён, повернувшись спиной. Если не вцепляться в ткань пальцами, они подрагивают.        Сан хватает его за запястье прежде, чем он успевает потянуть дверную ручку. Уён реагирует на это несколько запоздало.       — Ты не веришь в то, что для каждой вилки есть свой идеальный вкус?        — Даже если бы я сам выбирал, что мне есть, я бы не ел свое любимое блюдо каждый день, Сан, — глухо отвечает он, освобождая руку, — если тебя теперь заклинит на данго, в моей жизни этого ничего не изменит.       Ладонь Сана безвольно падает.       — Мне с тобой понравилось, — говорит Уён уже в дверях, кокетливо подогнув ногу, — приходи, когда нагуляешь аппетит. Я здесь каждый день.       Едва он остаётся в комнате один, в комнате становится в разы легче дышать: откуда-то сверху начинает дуть прохладный воздух. Сан всё ещё катает на языке крахмалистую сладость Уена, и она предельно контрастирует с горечью слов, им произнесённых.        Даже не успевает обуться, как к нему подлетает назойливый мужчина, тараторящий что-то о том, какие части Уёна он может купить. Но Сан его не слушает, шагая прочь из коридора, который начинает давить ему на виски. Наверное, чёрная краска на стенах должна была производить впечатление роскоши и вседозволенного порока, но сейчас он ощущал себя на дне нефтяной бочки. Вязкие мысли покрывали собой его разум маслянистой плёнкой.        — Он сказал, что я могу выкупить постельное бельё, — перебивает низкорослого парня посреди его тирады.       — Да, конечно, сейчас запакуем. Подождёте в общем зале?       — Я выйду на улицу.       — Да, хорошо, конечно. Пару минут, господин Чхве. Больше ничего не желаете?        — Нет… пока нет.       — Хорошо. Подскажете, в каком автомобиле Вас искать?       — Я подожду снаружи.        — Ах, хорошо. Пару минут, — спешными шагами удаляется в противоположном от Сана направлении. Наконец-то он замолчал.       — Извините, у Вас не найдется сигареты? — спрашивает Сан у господина, дожидающегося на крыльце клуба, когда пригонят его машину. Тот любезно ему прикуривает и оставляет Сана в одиночестве, стоило ему отмахнуться от парковщика и его услуг.       Вечер выдался душноватый, и свежесть, накрывшая Сана, стоило ему покинуть жаровни, в которых держат тортов, быстро сошла на нет. Освобождает наспех застёгнутые пуговицы воротника и глубоко затягивается.       Ему нужно придумать, как вызволить его отсюда. Он больше вообще ничего не хочет чувствовать в этой жизни, кроме мягкой рисовой сладости, ещё не упорхнувшей с его губ. И он не хочет вкушать её с живого трупа с впалыми щеками. Не хочет её делить. Не хочет её потерять.       Уён был прав в том, что боялся его. Для него он — очередной истязатель при деньгах. Сан не приложил достаточно усилий, чтобы дать понять, что он не такой. Может, не нужно было соглашаться спать с ним? Неправильно было сначала воспользоваться им, а потом говорить то, сказал он. Но Сан не знал тогда. Как он мог знать заранее? Попробуй разобраться, встретил ли того самого, когда тебе от любого тортика пробки в голове выбивает. Сейчас же мысль о любом вкусе, кроме данго, крутит живот тошнотой.       Вспоминает, как Уён буднично рассказывал о том, чем накачивают его тело, чтобы выжать побольше материала, как между искренними или похожими на них словами бросал, как именно Сану потратить на него больше денег… он так легко подпускал к телу незнакомцев и чурался, когда Сан проявлял чуткость… и всё равно не захотел уйти с ним. Почему?        Почему он не хочет прекратить делать всё это? Сан тянет ему руку с берега, а он не хватается за неё и сознательно остаётся тонуть. Почему? Что с ним не так?       Дым лениво клубится в тяжёлом воздухе, даря фальшивое облегчение. Никотин бьёт примерно по тем же рецепторам в его мозге, что и вкус Уёна, но намного слабее. Глубокая затяжка кружит голову и расслабляет мышцы так, словно на языке Сана снова оказалась капелька его пота. Только вместо восторженной сладости во рту сухая пустота.       Уён… Сан смог бы о нём позаботиться. Поднять на ноги, вернуть румянец и блеск в глазах. Он сможет быть сдержанным сам и оградить его от других вилок. Так было бы лучше. Для них обоих. Как может быть иначе? Он желает ему добра.       Ему нужно снова его увидеть. Ему нужно с ним поговорить ещё, понять, как починить разруху в его голове. Он бы хотел это сделать прямо сейчас, но, скорее всего, Уён уже подставляет шею новой вилке. Хорошо бы, если только шею.        Сан думает о том, как его хрупкое, тлеющее на глазах тело беспощадно истязают день за днём, а потом выпускают на откуп вилкам при деньгах. Вспоминает о том, как Уён обмолвился, что где-то здесь держат тех, кто не видит белого света между дойками. А что, если кто-то не вынесет его грубости, и он сам окажется там? И Сан больше никогда его не увидит? Сможет лишь купить то, что с него продолжат собирать. Этого нельзя допустить.       Всё тот же парень выносит на крыльцо пакет. Такой же черно-золотой, как и всё здесь. С кивком приняв его, Сан спрашивает:       — Я могу снять его на всю ночь?       — Кого? Уёна? — в его голосе ноты неверия, которые злят Сана. — Да, конечно. Сейчас подберём дату?        — Я позвоню позже.        — Разумеется. Но я советую поторопиться с выбором.       — Я понял.        Сан уверен, что, поговорив с ним снова, он сможет его убедить. Быть может, рядом с потрёпанным жизнью тортиком он выглядел смущённым и не умудрённым опытом, но за стенами чёрно-золотой комнаты его имя имело вес. И впервые он хочет воспользоваться им ради чужого блага.       Он не хотел думать о том, что через несколько дней, состоящих из доек и потока голодных клиентов, Уён напрочь забудет о дурачке, так ведь он его назвал, который уговаривал его убежать. Он не хотел думать о чужих языках и зубах, касавшихся Уёна сейчас и когда-либо. Он не хотел думать о том, что его имя и имя семьи смешают с грязью, если он появится на людях в компании тортика не из пансиона. На Уёне написано, если не выклеймено, откуда он и что вытерпел. Но Сан сможет это стереть. Не ради себя. И уж точно не ради других.       Впервые в жизни что-то так уверенно вело его за собой, заставляло себя догонять, имело столько смысла, пробуждало такое рьяное рвение. И Сан не отпустит это чувство просто так, с чего бы ему отступаться? Уён его услышит. Ему просто нужно подобрать правильные слова. Никто не может добровольно желать несвободы.       Сан вдохнёт в него то, с чем родился сам и в чём никогда не был ограничен, протолкнет это в его лёгкие, заполненные слизью смиренного уныния. Если понадобится, первых несколько вдохов он сделает против его воли. Ведь именно так спасают людей, делая искусственное дыхание.       День обещает быть неплохим. Сегодня Сан с ним на всю ночь. Если бы это было в его власти, Уён надел бы что-нибудь посимпатичнее.       — Ну привет, — с порога говорит он, — свет оставим так?       — Приглуши. Полностью.        Вот так. В поджилках начинает стрекотать: обычно в темноте делают то, за что стыдно перед собой. Странно. Особенно странно для Сана, который пялится безостановочно.       — Горло смочу и выключу, ладно?       — Конечно.        Сан смотрит за его движениями изучающе и уверенно. Пожалуй, так и полагается смотреть вилке, отобравшей у других права касаться своего тортика. Хотя бы на одну ночь.       Уён делает всё в точности, как обещал. Двигается в темноте легко, знает каждый сантиметр этой комнаты. Останавливается там, где сидит Сан. Вытягивает запястье вперёд. Смешно полагать ошибку, но правила есть правила.       — Туда пришёл?       Сан молча оставляет аккуратный поцелуй, даже не касаясь его кожи языком.       Не придавая внимания этому жесту, Уён садится рядом:       — Что будем делать? Целую ночь?       Наощупь Сан подбирается ладонью к его лицу и задерживает её на щеке. Большой палец невесомо двигается из стороны в сторону. Уён замер под этим прикосновением. Он слишком изменился в своём поведении. Внезапно он больше не нуждается в том, чтобы его вели за руку, и это почему-то тревожит. Зачем он пришёл?       — Почему ты сегодня такой тихий? Что-то случилось? — мягкое спокойствие в голосе Сана не передаётся Уёну.       — Нет, — сбивает с себя оцепенение, чтобы заняться работой. Цепляется за то, что знает, стараясь вернуть ощущение монотонности.       Придвигается чуть ближе и складывает руку на бедро Сана, сделав голос немного слаще. Настороженность утончает его фальшь:       — Это в тот раз случилось всякое. И я был несносным. Но, если тебе понравилось, я могу снова… — его ладонь движется вверх, но Сан отстраняется от этого прикосновения.       — Что я делаю не так?        — Давай ляжем.       — Давай…       Подождав Сана, ложится поверх одеяла, как и он. Хотя, в сущности, Уёну оно и не нужно: в этой комнате ему никогда не холодно, и, накрывшись, он, вероятно, взорвётся от перегрева. Всматривается в пустоту перед собой, где должен быть Сан. Не очень понимает, что должен делать. Такого с ним давненько не случалось. Тянет руку вперёд наугад:       — Скажи мне, пожалуйста, что ты хочешь...       — Ляг.       — Как?       — Как тебе удобно.       — Важно, чтобы тебе было удобно, милый.       — Хорошо. На бок. Спиной ко мне, — его слова прежде не были такими отрывистыми и сухими.       Блять. Кажется, он хочет укусить его предплечье. Уёна предупредили, что господину сегодня положено не отказывать ни в чём. Два и два складываются. Поворачивается спиной, прикусив губы. Выбор Сана довольно непопулярный, обычно вилок привлекают места помягче. Уён сам ведь ему сказал, что именно так всё и произойдёт. Но он не думал, что это случился так быстро. Что ж… некоторые учатся быстро. Он будет беречь воспоминания о нём, пока он был милым.       Чувствует приближение тела Сана и заставляет себя расслабиться. Отводит плечо навстречу и вздрагивает, когда его впалой талии касается ладонь.       — Почему ты боишься? — низкий шёпот забирается под кожу.       — Я знаю, чего ты хочешь.        — Не думаю.        — Удиви меня.       Сан невинно, почти невесомо облизывает его шею. Он так скучал по этому вкусу, пусто лобызая принесённую отсюда ткань.       — Отдохни, пожалуйста, — выдыхает он за ухом у Уёна, — прикрой глаза.       — Ты чего? — хочет повернуться, но Сан держит его туловище, и получается только оглянуться в темноту.       Нужно взять себя в руки.       — Милый, я не могу тебе подыграть, если не понимаю, чего ты хочешь. Мне притвориться спящим или что?       — Нет. Поспи. По-настоящему.       — Ты заплатил за ночь со мной и спать укладываешь?       — Да. Я могу делать всё, что захочу, нет?       — Сука…— тихо бормочет Уён. Что он, блять, задумал?       — Я просто хочу, чтобы ты немного передохнул. И тебя никто не трогал. Хотя бы несколько часов.       — Чего ты добиваешься? Тебе нравится спящих поёбывать?        — Я уже сказал, чего хочу, — Сан прижимается к его спине. У него не стоит.       — А я не совсем идиот, чтобы в это поверить. Сан, пожалуйста… — он подставляет под себя локти, повернувшись на живот, но внезапно из них пропадает всякая сила, и он падает.        Сан поворачивает его обратно на бок, высвобождая придавленные руки. Снова обнимает из-за спины. Живот сводит ужас, которому суждено погрязнуть в новообретённой немоте.       — Я знал, что ты так просто не успокоишься.        Естественно, вода Уёна горчила. Всегда горчит. Он даже не заметил, что сегодня она горчила по-другому. Истерически отдаёт приказы мышцам, но они не подчиняются. Накатившая паника не отражается и толикой движения: он остолбенел до кончиков пальцев. Чувствует, что связки не в состоянии пошелохнуться, оставляя его возмущение похороненным за сомкнутыми губами.        Неужели он его накачал, чтобы поесть? Погасил свет, чтобы не видеть глаз, и отрубил, чтобы не чувствовать сопротивления? Какая низменная трусость. Всё равно, что есть падаль. Даже не хищник. Какого хуя, Сан?       — Это просто мышечные релаксанты. С ними ты легче уснёшь. И не будешь предлагать мне себя. Я не для этого пришёл.       Надо же, какой благородный. Из тех, кто предпочитает брать без спроса. Ублюдок. Наверняка был задет наплевательским цинизмом Уёна и решил вытряхнуть из него хоть немного искренних эмоций. Или это его стандартная схема — притвориться добрячком? Ёбаный психопат.       Если он случайно не умолчал о снотворном, это значит, что Уён будет в сознании, пока он будет его есть. Будет чувствовать боль, но не сможет пошевелиться и даже вскрикнуть. Сейчас он отчаянно молил судьбу, чтобы Сан накачал его покрепче. Проснуться с травмами не так страшно, как безвольно принимать их. Всю ночь. Восемь часов пробыть заложником в своём собственном теле, целостность которого будут разрушать зубами.       Его ели относительно нечасто, по сравнению, к примеру, с хёном. Укусы до мяса он переставал чувствовать через день: штопали их на славу, когда хотели этого, и даже давали выходной. Надрезов за его карьеру было всего пару, и то с приятной вилкой, так что это в счёт не шло. Некоторые находили лазейку, и старались порвать его во время секса, чтобы полакомиться кровью в обход правилам. Но он быстро понял эту схему, и порог комнаты не смазанным больше не переступал. Сегодня он не стал это сделать, узнав, что всю ночь с ним будет Сан. Он бы всё равно дал ему себя порвать и отлизать после. Он бы вполне мог сам это предложить.       Если Сан снова к нему придёт, он найдёт способ испортить себе вкус. Будет грызть краску с мебели вместе с опилками, если понадобится. Без своего проклятого сладкого риса он перестанет представлять ценность в его глазах.        Избавившись от Сана, Уён станет тише воды ниже травы. Постарается быть таким же угодливым, как хён. Если засунет язык в жопу, никто не захочет его вырубать. Такое делают с теми, кто позволяет себе сопротивляться. Глупо было верить, что рано или поздно он не довыёбывается.       Пробуждение застаёт его врасплох, словно голову достали из кадки с ледяной водой. По мягкости кровати понимает, что всё ещё не в своей спальне. А это значит… блять.       Не открывая глаз, старается сконцентрироваться на ощущениях. Сильно ничего не ноет, даже сердце бьётся необычайно спокойно. Судя по тому, что теперь он лежит на том боку, который подставлял, и не ощущает никакого дискомфорта, в плечо его так и не укусили. Или вкололи хорошее обезболивающее, наплевав на то, что оно повлияет на его вкус. Что же с ним сделали… Последнее, что он помнит — то, как сжатой, но лишь в мыслях, спиной он готовится встретить на своей коже чужие зубы и обещает себе стать покладистее с клиентами.       Телом овладело странное ощущение, неприятное и непривычное. Его ступни чем-то скованы, но стоит прислонить их друг к другу, сразу становится легче. Он что, замёрз?.. Осторожно сжимает окоченевшие пальцы ног, и они его слушаются.        Не слышит с рядом с собой дыхания — кажется, на кровати он один. С опаской открывает глаз. Никого. Щёлочка света под дверью ванной комнаты отвечает на незаданный вопрос. Он всё ещё здесь.       Стараясь не шуметь и не шевелиться, медленно опускает ладонь между ягодиц — ни смазки, ни спермы, на ощупь вроде нетронутый. Быстро оглядывает себя и не находит следов увечий.       Слышит звук дверной ручки и закрывает глаза, притворившись спящим. Когда-нибудь его время закончится, и он уйдёт. А Уёну не придётся видеть его и уж тем более разговаривать. Одно осознание того, что он рядом, заставляет живот скручиваться. Есть тонкая черта между согласием, пусть и вынужденным, и лишением воли, но громила, с которым он заперт в одной комнате, очевидно, этого не понимает. Им не о чем говорить. Сан будет делать, а Уён будет терпеть.       Он возвращается и ложится рядом, размещая Уёна на своей груди аккуратно и легко, словно тот ничего не весит. Он тёплый, ещё и накрывает одеялом. Подбирает губами прядь его волос и, наверное, посасывает. Пальцы иногда поглаживают его спину или отстукивают рваный ритм.       — Я слышу по твоему сердцебиению, что ты не спишь.        Уён молча поднимается и тянется к стакану со своей стороны. Надо же, снова полный. В сущности, наплевать, что в нём сейчас. Осушает его до дна и с неохотой возвращается к Сану. Его не хотелось трогать, но ещё больше его не хотелось злить. Ложится к нему на грудь сам, омерзительно покорно. Данное себе обещание стоит начинать исполнять прямо сейчас. Кто знает, на что он ещё способен.       — Посмотри сюда, пожалуйста, — Сан подносит телефон к лицу Уёна и спокойно передаёт его ему в руки.       — Что это? — Уён скроллит долгие строчки, полные цифр и букв, но спросонья ему трудно на них сфокусироваться. Возвращается к первому листу и цепляет взглядом слишком много своих личных данных, даже то, что успел давно забыть.       — Твоя карта.       — И что? Составишь мне гороскоп теперь? — привычная грубость вырвалась легко, и Уён о ней тут же пожалел. Конечно, он показал её по другой причине. И вряд ли она была хорошей.       — Ты знаешь, что они измеряют ваш износ? Корректируют под него дозы медикаментов и нормы забора материалов.        — Не ожидал такой педантичности. Очень ответственно с их стороны, — да почему он продолжает это делать?       — Твоя цифра сейчас — пятьдесят семь процентов, — кажется, в голосе Сана слышно подобие волнения. Или Уён уже начал сходить с ума. Чёрт его знает, что в этот раз было в стакане.       — Чуть больше половины. Ну, вроде неплохо, я здесь давно, — заключает он вполне буднично, — до выхода на пенсию осталось меньше времени, чем я тут проторчал.       — Это не совсем так. Знаешь, что будет после семидесяти? Они начнут брать костный мозг, — Уён перестаёт дышать, — очень вкусный. От него кроет так, что кровь покажется ключевой водой.        — Всё-то Вы попробовали, господин Сан, — произносит он немеющим языком, проваливаясь в воспоминания.       Уён знает, как происходит забор костного мозга. Видел в том прошлом, которое предшествовало его текущему прошлому. Толстые иглы с огромными металлическими упорами, пробитые кости, скупая местная анестезия, которая не портит дорогой товар и едва ли помогает. Он представляет себе звук хруста кости, который он почувствует не ушами, а откуда-то изнутри. Сначала исколют таз, потом перейдут к грудине. Если повезёт, отправят восстанавливаться. Если нет — так и станет жить с вечным головокружением и ошмётками мыслей в голове.       Он так хорошо знает эти процедуры, потому что родился там, где их делали. Деньги с продажи его плаценты и отнятого у него молока купили ему несколько лет неприкосновенности, пока его отца держали вечно беременным и доили в гораздо более буквальном смысле, чем доили Уёна. Треск флуоресцентных ламп и глухое колыхание толстых занавесок из прозрачного пластика до сих пор слышатся ему в моменты абсолютной тишины. К примеру, сейчас.       Уж лучше пусть Сан снова скажет что-нибудь жуткое. Что на восьмидесяти процентах от него потихоньку начнут отрезать куски, а на девяноста он останется живым трупом без конечностей, всё ещё способным потеть и кровоточить. Слёзы начинают застилать его взор, но он не моргает и усердно сглатывает, не желая дарить Сану лакомство. Пока в комнате прохладно, он практически бесполезен.       — Если ты хочешь до этого довести, — он целует его в макушку, — я выкуплю все образцы. До последнего.       Уёну очень хотелось бы верить, что Сан врёт, запугивает его, чтобы он стал умолять забрать его отсюда. Но теперь он понимает: в лабораториях на нижних этажах, скорее всего, отнюдь не тортики с высокими моральными принципами, как ему рассказывали.       — Ты хорошо отдохнул? — участливо спрашивает Сан в ответ на его молчание.       — Хорошо… — слоги еле собираются в слово.       Понимание того, что Сан с ним ничего делал, могло быть стать благой вестью, если бы её не заслонило собой понимание нечто другого. Большего, чем этот день и эта комната. Большего, чем сам Уён и все мысли в его голове.       — Наше время скоро закончится, и я… — не договаривает, потому что Уён сжал его руку неожиданно сильно. Так, что бронзовая кожа Сана вокруг его пальцев побледнела.        — Извини…       — Не хочешь обратно?       — Нет, — сжимает губы. Ещё немного, и прокусит.       — И со мной не хочешь?       — Нет, — Уён задирает голову, и в глазах темнеет от резкого движения.       Продолжает говорить, закипая холодно, обречённо. Злость быстро сменила собой шок:       — Ты меня отрубил ради нихуя, ты это понимаешь? Ты знаешь, что я в тот момент чувствовал?       — Я помог тебе.       — Я этого не хотел!       — Становиться тем, кто ты сейчас, ты тоже вряд ли хотел. И, тем не менее, чем ты занимаешься? — его слова становятся жёстче, но он всё также приобнимает его спину. Тисками.       — Я сам сделал этот выбор.       — Хорошо. А я делаю выбор, чтобы больше ни одна вилка тебя не коснулась.       — Зачем? — Уён пытается вырваться, но Сан не даёт. — Чтобы твой сраный идеальный торт никто, кроме тебя, не жрал?       — Я делаю то, что в моих силах, чтобы тебе помочь.       — Это не помощь, Сан!        — А что тогда?       Уён смеётся и закрывает руками лицо. На душе стало так пусто, что это было больно. Кулак чешется ударить грудь под ним, поцарапать, сделать хоть что-нибудь, но что это изменит?       — Это насилие… — всё-таки не смог сдержать слёз. — просто другая его форма. Неужели ты правда не понимаешь?       — Разве я хуже тех, кто тебя здесь держит?       — Нет, но…       — Что но?       — Я… я не могу объяснить, — тяжёлый вдох делает сдавленной груди лишь больнее.       — А ты постарайся подумать. И я послушаю.        — Ты не против, если я уйду пораньше? — хотел бы звучать как прежде безразлично, но он умоляюще шепчет.       — Я… хорошо. Иди.       — Всё, что планировал, уже сделал, м? — говорит, просто, чтобы сказать, хоть как-то задеть его напоследок.       — Уён, зачем ты… — не знает, что ответить, и замолкает.       Сейчас он плачет, но скоро не будет. Правда не всегда даётся легко. Ему нужно время. Сан это понимает. Шатаясь, Уён поднимается с кровати. Приходит в замешательство от того, что ему не нужно одеваться и вытираться о простыню на прощание. А что ему вообще делать дальше?       Ему бы сейчас хоть ненадолго выйти на улицу и посидеть в тишине. Что там, снаружи? Деревья, небо, машины? Наверное, не жарко и дует настоящий ветер. Ему бы подумать, всего пару минут, отдышаться и остановить этот беспрерывный цикл, который он только-только научился терпеть. Всего пару минут…       Плечо хёна в их тесной жаркой комнате, пожалуй, тоже могло бы подойти. Но он не расскажет ему об этом. Он знает, что хён начнёт умолять его сбежать. И он не переживёт, если это будет произнесено вслух. Он защищал и берёг его так, как не мог позаботиться о себе. Приглядывал в силу своих мизерных возможностей. Так, как делал папа. И если он снова услышит, как единственный, на кого ему не наплевать, попросит его уйти, бросить его дожидаться своих семидесяти процентов…он этого не переживёт.       — Приходи завтра, Сан, — застыв на пороге, говорит он отстранённо, машинально задёргивая ногу, — я здесь каждый день.