Слабость

      По листу бумаги мажется краска. Сгорбившись и прикусив язык, над столом согнулся маленький мальчик. Он что-то увлечённо черкал, не отвлекаясь ни на что. Изредка улыбался. Менял позу, забираясь на резной стул с ногами и усаживаясь на коленки.       Холодный полумрак. Комнату продувают сквозняки. В стенах протяжно воют отголоски Великих вьюг Снежной. От них простого смертного не спасёт ни камин, ни шуба из самых дорогих мехов. А мальчишка сидит в лёгких шортах и рубашке. На холод жаловаться не спешит. Сомнительная привилегия искусственного человека.       Спустя время, ещё что-то начеркав, он вскакивает, неуклюже путаясь в ногах. — Господин Панталоне! — звонкий голосок в обугленной камином тишине.       Он подбегает к сгорбленной у тусклого огня фигуре. Протягивает в чёрные перчатки рук изрисованный листочек. Тёмный мужчина поправляет очки. Те бликуют рыжим огнём. — Чудно. Я уверен, он будет в восторге. — В восторге от чего? — хриплый голос сквозь скрип двери.       Мужчина и мальчик, как один, оборачиваются в сторону входа. Тусклый огонь освещает прислонившуюся плечом к косяку фигуру. Нежданный гость скрещивает на груди руки с видом высокомерия и ещё чего-то более тёплого, что тенью проскальзывает в отблесках улыбки.       У мальчишки в глазах загораются огоньки. Он бросается к гостю, восклицая от почти неконтролируемой радости. Его подхватывают на руки, словно пушинку снега. Невесомо придерживают за спину. Грубые ладони, обожжённые химией, сейчас были мягче махровых кошачьих лап. — Ждать тебя — невыносимо. Бета не может вечно жить со мной. — Для меня твоя помощь бесценна. Но я вынужден просить тебя провести с ним ещё месяц.       Два голоса в унисон с вьюгой и потрескиванием огня. Уставший вздох мужчины в чёрном. — К старшим сегментам уже никакого доверия? — Я буду вынужден взять их с собой. Эксперимент предстоит не из лёгких.       Грубость в голосах старших отдаёт усталостью. Мальчишка слышит её, слушает и понимает. — Старший уходит? — обращается он к пришедшему, всё ещё сидя на его руках. — Именно так. — отвечают ему тихо. — А когда он вернётся? — Совсем скоро.       Панталоне, поднявшийся из кресла, правит складки шубы. Молчит и наблюдает за Доктором, державшим на руках своё юное творение. Снаружи — учёный и его эксперимент. Внутри — отец и сын.       Трогательная картина воссоединения маленькой семьи, которая совсем скоро вновь развалится. И соберётся ли вновь.? Вопрос времени.       Панталоне улыбается улыбкой искренней, что ему далеко не свойственно. Расчётливость Дельца спадает на миг, оставляя после себя лишь обычного человека, склонного к тому, что Доктор, кривясь лицом, так колко называл слабостью — к чувствам.       Улыбка, рисующая ямочки на щеках. В полумраке комнаты еле видная, но тёплая настолько, что способна растопить Великую мерзлоту Снежной.       Короткое время, отведённое на счастье. Наверное, единственное, что Панталоне не способен окупить морой.

***

Улыбка исчезает.       Комната, обратившаяся в лёд, тонет в воющей тишине. За столом, согнувшись, сидит мужчина, больше похожий на обугленные щепки. Сидит и слушает доклад коллеги о причинах совсем ему не ясных.       Обмен жизней. Пускай и искусственных. Пускай порой до скрипа зубов раздражающих. Но почему же всех до единой? — Тебе действительно его не жаль?       Панталоне поднимает уставший взгляд. Смотрит с прищуром. Очков на носу нет, от чего Доктору лицо коллеги кажется пустым. — Он был всего лишь неудачным экспериментом. Моей ошибкой. Тебе ли не знать. — Так от чего же не уничтожил его сразу? — Я не привык избавляться от результатов эксперимента, какими бы они ни были. Всему можно найти применение.       В холодной комнате глухой смешок. Делец перчатками прикрывает скривившиеся губы. — Всему. Даже Бете, которого ты ко мне чуть ли не жить отправил. Ведь ты уже тогда избавился от него. Разве нет? — Я сослал его к тебе, чтобы скрасить твоё одиночество. Но, Панталоне, где же твоя расчётливость Дельца? Я и думать не смел, что ты так к нему привяжешься.       Мужчина за столом сжимается ещё сильнее. Прячет лицо в махровые перчатки. Действительно. Его вина. Поддался искушению. Позволил себе на время быть счастливым.       Совсем рядом на стол опускают шкатулку. Та цокает по деревяшке металлическими ножками. — Делай с этим всё, что посчитаешь нужным. — голос Доктора. Уже более тихий. Хриплый. Сожалеющий. — Мне более это не нужно.       После удаляющийся коридорами цокот каблуков. Панталоне остаётся один.       В щелях решётчатых окон воет ветер. Дребезжит в стёклах. Красит их узорами лютых морозов.       Всё кажется до беспамятства глухим. В ушах слышен один лишь протяжный звон. Панталоне свистяще выдыхает и приподнимает до того спрятанное в ладонях лицо. Смотрит на оставленную Доктором шкатулку. И всё-таки решается открыть.       В бордовой обивке одна лишь свёрнутая квадратиком бумажка. Трясущиеся руки тянутся к ней и разворачивают. За окном с пущей силой завывает вьюга.       На стол из рук падает когда-то знакомый ему детский рисунок. Размазанные краской три неказистых образа, держащиеся за руки. В одном из них Панталоне узнаёт себя. Во втором Доктора. А в фигуре посередине — Бету.

***

      В холодной комнате вспыхивает камин. Рядом с ним склоняется тёмная фигура. Некоторое время медлит, будто бы что-то решая. Но после одним точным движением кидает в огонь мятый лист. Две пешки, обменянные на всё. Жизнь, не имеющая ценности. Искусственный образ когда-то сломленного мальчишки. И всё равно всё потухает, едва ли успев разгореться.