Только не домой

Он смотрел на меня своими пронзительными глазами. Я давно уловил его особенность: глаза. Эти глаза были невероятно жёсткими, такими, будто он смотрел на всех либо с пролетарской ненавистью, либо высмеивал, насмехался. Выразительности этому взгляду придавали чёрные густые брови, постоянно сходящиеся к переносице. Он всегда выглядел так, будто недоволен всем, чем только можно, и, наверное, именно этот образ и привлекал всех девчонок на расстоянии одного километра. Его губы были плотно сжаты, как и ладони в кулаки. Кажется, я совсем забыл, как дышать, поэтому пришлось собрать всю волю в кулак и сделать судорожный вдох, который тут же выдал мою панику. —Зачем ты это сделал? —Проговаривая отдельно каждое слово, будто я умалишённый, повторно спросил Илья. Он стоял, нависнув надо мной, и плотно сжимал челюсти, это было заметно по жевалкам. Его руки умостились по обе стороны от меня, упираясь в парту. Вот так и вышло, что у меня совсем нет запасных ходов, чтобы убежать. Поняв, что ещё немного, и этот парень либо ударит меня, либо сожжёт взглядом, я всё же неловко пробормотал: —Прости. Я не хотел. —Мой голос, кажется, был похож на девчачий лепет, отчего на лице проступили красные пятна. —Не хотел? Ну раз не хотел, то зачем сделал это? —С напором произнёс Илья, практически вжимая меня в парту. А что я скажу? Что Андрей, наш одноклассник, наврал всем? Что на самом деле это не я пустил шутку, что Илюшка трахается со своим братом? А разве мне поверят? А где толк? Допустим, он поверит, все поверят, а Андрей отыграется на мне. Мне оно надо? Нет. Точно нет. И вот я и стоял. Просто молча смотрел сквозь пространство, чувствуя, как суровые глаза глядят в самую душу, желая испепелить всё, что я только имею. Когда молчание затянулось слишком долго, рука этого жуткого парня крепко сжала воротник моей рубашки. —Ещё хоть раз я услышу подобную хуйню и... —Нарычев! —В класс прошла властной походкой учитель русского языка, испепеляя взглядом Илью. Она была женщиной боевой, дерзкой на слова и строгой. Многие в нашем классе её недолюбливали из-за высоких требований, но я души в ней не чаял. Слишком часто она меня спасала. Нарычев, или Нар иными словами, тут же отпустил меня и, процедив что-то сквозь зубы, что я не расслышал из-за испуга, сел за свою парту. И, словно по иронии судьбы, сидел он сзади меня. Все ученики тут же встали и громко поприветствовали Ольгу Алексеевну, пряча телефоны и раскрывая учебники, будто всю перемену повторяли домашнее задание, а не бегали в столовую за соком и хлебом. Я чувствовал, как Илья прожигает мой затылок взглядом, по спине побежали мурашки. Мой взгляд упал на Андрея Солова, который сидел и, как ни в чём не бывало, бездумно листал учебник, будто это не он пустил слух про Нара, а потом свалил всё на меня, зная, что я не смогу рассказать правду. Урок близился к концу, а я продолжал сидеть как на иголках. Хотелось скорее услышать звонок и убежать отсюда. Желательно на другой континент. Мне было страшно лишний раз пошевелиться, не говоря уже о том, чтобы разговаривать, поэтому, когда учитель задала мне вопрос, я ещё с минуту молчал, пытаясь выдавить хоть слово из себя. Где-то с задних парт послышались смешки и едкие комментарии в мой адрес, отчего лёгкие сковало только сильнее. Ольга Алексеевна уже собиралась прекратить произносить моё имя бесчисленное количество раз, поставя просто отрицательную оценку, когда я наконец ответил. И сжался. От меня отстали, но чувство тревоги не покидало тело до самой последней минуты Стоило услышать пронзительный звон, как я тут же скинул учебник и тетрадь в заранее открытый рюкзак и бросился к выходу. Учитель ещё даже не закончила говорить, как меня след простыл. Это был последний урок пятницы, а значит, впереди выходные. Хотелось бы радоваться этому, но само слово "выходной" был зачёркнут мной красным цветом ещё в давно-давно в детстве. Стоило мне прийти с мамой из садика за ручку, я тут же смотрел на потрёпанный календарь, висевший на шкафу в коридоре. Мои глаза выискивали красный квадратик, которым помечали сегодняшний день. И если квадратик стоял на пятнице, моё настроение тут же портилось. Если сегодня пятница, значит завтра суббота. А в субботу родители никогда не ограничивали себя спиртным и пили до потери памяти. Сначала я сидел дома и прятался в комнате, надеясь, что они не найдут повод, чтобы донимать меня, а потом стал сбегать. На выходные меня запирали дома. Зачем, я и сам не знаю. Поэтому и стал сбегать через окно, благо, жили мы на первом этаже. Первое время моих вылазок даже не замечали, но, стоило обнаружить, что с субботы на воскресенье я ночую не дома, меня сильно наказали. Но наказание никак не повлияло на мои планы, поэтому побеги не прекратились. И даже сейчас, в сознательном возрасте, я убегаю ночью на все выходные и торчу на левых хатах, лишь бы не видеть эти пьяные рожи. Выйдя во двор школы, где ещё пока что было мало людей, я двинулся в сторону дома. В моих мыслях было только лицо Ильи, который смотрел на меня с осуждением, злостью и какой-то скрытой болью. Я понимал, насколько несправедливо для него эта ситуация выглядит, ведь часто этот парень защищал меня от идиотов, решивших постебаться над слабым, а тут на-те, и тот, кого ты защищал, вставил нож в спину. И пусть я этого и не делал, всё равно чувствую вину, ведь мог сказать правду, мог не трусить. Но нет, решил в очередной раз промолчать, лишь бы не накликать на себя беду. Трус. Я сам не понял, как оказался возле своего подъезда, где сидело несколько пожилых женщин, любящих обсасывать всех и всё, улыбаясь в лицо. Поздоровавшись, я хотел было быстро скрыться, дабы не удручать себя разговорами по типу "как учёба? Девочка есть?" , но меня остановили. Одна из бабушек, окликнув меня, перешла на шёпот. —Маркуша, —ненавижу это прозвище, —у вас в семье всё хорошо? А то слышала сегодня, как Алиска с твоей мамой ругалась, да прям в пух и прах. Весь подъезд на уши подняли. Я похолодел, по спине побежали мурашки, а кровь отхлынула от лица. В голове не было больше ничего, кроме образа моей двенадцатилетней сестры, Алисы, которая, будучи очень терпеливой и спокойной девочкой, ругается с матерью. Кое-как натянув улыбку, я произнёс, сам не узнавая собственного голоса: —Такое бывает, все ругаются. Наверное, что-то не поделили. Она же подросток уже, появляется своё мнение на всё. —Кажется, они мне поверили, ибо видно было, как бабушка, рассказавшая мне это, облегчённо выдохнула. Оказавшись перед своей квартирой, я быстро вставил ключ и провернул его в замке. Забежав внутрь, я тут же окликнул сестру. Мама должна быть на работе, а отец на рыбалке, Алиса же болеет, поэтому находится дома уже как вторую неделю. Послышалось тихое шарканье, а после в коридор вышла девочка. Невысокая, от силы полтора метра, что для её возраста наверное нормально, с растрёпанными рыжими волосами и заплаканными зелёными глазами. Её худенькая ручка крепко прижимала плюшевого гуся к груди, будто тот мог дать ей сил. На обычно румяной, но сейчас бледной из-за болезни щеке уже образовывался синяк. Мои ладони сжались в кулаки, в глазах появился смертельный блеск, который появлялся лишь несколько раз в жизни. —Иди сюда. —Нежно прошептал я, видя, как по щекам этого ребёнка уже начинают течь слёзы. Я присел на корточки, разводя руки в стороны, как бы приглашая в объятия, а она, топая своими босыми ногами по полу, подбежала и, уткнувшись носом мне в плечо, зарыдала. Мои руки гладили её по спине, а глаза смотрели на картину, висевшую на стене напротив нас. На картине было изображено семейное застолье, где женщина ставит на стол поднос с чаем, а вторая, судя по всему её мать, тешится с ребёнком и сажает его за стол. Мужчины, сидящие чуть поодаль, над чем-то смеются и улыбаются. Каждый раз, смотря на эту картину, я гадал, кто и зачем её сюда повесил? Наша семья совсем не похожа на то, что написано на холсте. И каждый раз, вглядываясь в эти счастливые лица, я испытываю некую зависть, потому что единственная мечта ещё лет с десяти, которая до сих пор со мной— жить счастливо. Когда сестра наконец успокоилась, я без особого труда поднял её на руки и понёс в свою комнату, где она очень любила проводить свободное время, а я и не запрещал. Усадив её на свою кровать, я устроился на полу прямо перед её лицом, сложив ноги по-турецки. И пусть моё лицо было мягкое, успокаивающее, в душе бушевала такая буря, что хотелось что-нибудь сломать. Или кого-нибудь. —Что случилось? —Мой вопрос был задан спокойно, внушая доверие Алисе, которая, держа меня за руку, стала тихо пересказывать случившееся. —Марк, я... Я честно не хотела,—начала она, слегка запинаясь, —мне нужны были краски в школу, на ИЗО, пока я болею, все начали рисовать акварелью. А у нас учительница злая, если я после больничного не принесу работы, то два поставит,—её глаза внимательно рассматривали линолеум, боясь встречаться со мной взглядом, —Мама, когда я попросила купить, сказала, что сейчас денег нет. Но у неё ведь они есть! Я видела, как она вчера водку принесла, и уж поверь, не дешёвую! —Алиса неосознанно повысила голос, выражая свою искреннюю обиду, а я молча слушал, поглаживая её костяшки большим пальцем ладони. —Ну вот я и украла пятьсот рублей. Последнее предложение она выпалила резко и тихо, будто боялась, что если скажет чуть медленнее, то и я разозлюсь. Мои плечи опустились, и я уткнулся лбом в её коленки. В теле чувствовалась ужасная усталость, в голове не осталось ничего, кроме злости на родителей, но, понимая, что раскисать нельзя, я внезапно улыбнулся и потрепал её по рыжей макушке —Не переживай. Я куплю тебе краски. И с мамой поговорю, она тебя больше не обидит, ладно? —И пусть я в душе не чаял, где найти деньги на краски и как вбить в голову этой стерве, что ребёнка, хотя бы этого, бить нельзя, я решил, что разберусь с этим позже. И она мне поверила, обвив руками мою шею и целуя в щёку. В груди разлилось приятное тепло от осознания того, что пусть мир ужасно несправедлив, зато здесь, на этой территории ада, есть один маленький ангел, ради которого я продолжаю держаться на плаву. Мы провели остаток дня вместе, я помог ей сделать домашнее задание, которое ей скинула одноклассница по мессенджеру, приготовил ужин на двоих, а когда за окном уже смеркалось, мы пошли гулять. Я держал её руку в своей, пока мы неспешным шагом шли вдоль аллеи в центре города. Мои глаза улавливали, как Алиса засматривается на парней, но я не решался упрекнуть её, ибо все через это рано или поздно пройдут. Уже май, хочется отношений и любви, и пусть ей всего двенадцать. —У тебя мальчик-то есть? Нравится кто? —По-доброму спросил я, вырывая её из размышлений. Стало заметно, как её щёки зарделись, в глазах появилось смущение, но всё же она тихо произнесла: —У нас в классе мальчик один есть... Он красивый, а ещё крутой. Вот у нас как-то двое идиотов над одноклассницей издевались, а он защитил её, ещё и им по лицу дал! —Восторженно произнесла Алиса, и я тихо хихикнул. Слишком уж этот мальчик напоминает мне Илью, который до сих пор защищал меня от местных "бэд боев", но теперь, после того, что я сделал, а точнее того, что я не сделал, можно даже не рассчитывать на помощь. Нужно будет решать свои проблемы с одноклассниками самому, ну ничего, выкарабкаюсь. —И как зовут твоего мачо? —Мой голос звучал насмешливо, так, как обычно звучит, когда старшие подшучивают над младшими. —Игорь! У него волосы кудрявые ещё. Так и хочется запустить руку в них и ка-а-ак вжжжж! —Девочка изобразила действие, будто треплет кого-то по голове, а я искренне расхохотался. Она заулыбалась и, пихнув меня под рёбра, заговорщеским шёпотом произнесла: —А у тебя там как на личном? Есть мальчик? И нет, она не ошиблась. Действительно мальчик. Только она знает, что меня не привлекают представительницы женского пола и совсем не осуждает, за что я нереально благодарен этому ребёнку. Наоборот, Алиске только повод дай, чтобы написать гейский фанфик про меня и какого-нибудь другого парня, такое уже было. Я давно узнал, что она восхищается нетрадиционными парами, и, в целом, никогда не препятствовал этому, только попросил никогда не делиться своими восхищениями с родителями-гомофобами, как и сохранить мой секрет. Теперь была уже моя очередь краснеть. Я неловко почесал затылок и помотал головой. —Никого у меня нет. Ты же знаешь, я с одноклассниками не очень лажу. —Да ладно тебе! Я же видела, как ты таскался с каким-то кудрявым парнем! Он был таким высо-о-оким, черноволосым, у него ещё пирсинг в губе и татуха на локте! Крутая такая, вот вырасту, тоже татуху набью. В этом описании я узнал Нарычева. Да, несколько раз мы гуляли, и, похоже, нас засекла Алиска. Теперь на душе стало невероятно тоскливо от того, что сам Илья теперь всего лишь воспоминание, приятное такое, тёплое, но воспоминание. —Мы уже не общаемся. Он... В общем я сделал кое-что плохое. —Сказал я, решая не вдаваться в подробности, что случилось. Мне не хотелось, чтобы сестра знала о том, какой я на самом деле трус, какой я никчёмный в своей собственной жизни, поэтому ограничился скупым объяснением. Это любопытное чудо только хотело открыть рот, чтобы задать самый очевидный вопрос "что ты сделал?", как я остановился как вкопанный, а она вместе со мной. В нашем направлении двигался никто иной, как Нар, держа между пальцев зажжённую сигарету. Он шёл целенаправленно ко мне, отчего сердце сжалось, а дыхание стало поверхностным. Пусть этот человек хоть землю меня жрать заставит, но только не при Алисе. Спрятав сестру за спину, я выпрямился и смотрел, как он приближается. Кажется, в этих суровых карих глазах поселилась вечная темнота. Не успел я даже слово сказать, как меня ударили по лицу. Я отшатнулся назад, слыша только собственный стук сердца и испуганный вскрик рыжей девчонки. Илья схватил меня за ворот домашней футболки и потащил к ближайшему зданию, впечатав спиной в стену. —Сукин сын. Я же говорил тебе, что ещё хоть раз ты скажешь такую хуйню, и я убью тебя! Блять, я уничтожу тебя. —Тихо шептал он и продолжал трясти меня, пока мои глаза панически расширились, а руки безвольно повисли плетьми из-за шока. Его лицо исказилось дикой злостью и ненавистью, губы скривились в оскале. —Я не п-понимаю... —Выдавил я сиплым голосом, после чего получил ещё один удар в челюсть. —А что ты теперь молчишь?! Вроде это ты спокойно пиздел налево и направо о том, что я со своими друзьями своего брата по кругу пускал! Весело тебе, сволочь?! А он из дома теперь выйти не может! —Глаза мужчины налились кровью, и меня снова ударили. Наконец руки разжали мою ткань футболки, и я рухнул на асфальт. Невыносимая боль растекалась по телу, пока я пытался встать. Где-то над головой послышался крик Алисы. Эта девочка бросилась на Нара, пытаясь ударить его своими маленькими кулачками. Готов поспорить, что я видел, как этот парень едва не сморщился от боли, но не от физической, а от моральной. Он явно только сейчас понял, что сделал это на глазах у ребёнка. Маленького, невинного, такого, который любит своего старшего брата несмотря ни на что. —Что он тебе сделал, а?! —Кричала она, плача. А Илья просто стоял и пустыми глазами слушал чужую брань, сжимая ладони в кулаки. Он сожалел. Не о том, что тронул меня, нет, скорее о том, что это всё увидела она. Наконец устав, девочка бросилась ко мне, я уже сидел, облокотившись о стену, и крепко обняла, плача. Я положил ладони ей на спину и тихо зашептал: —Всё хорошо, маленькая. Я в порядке. Мои глаза нашли его. Он глядел на меня полным ненависти взглядом и, прошептав проклятье, ушёл. Утро субботы началось с того, что мать решила закатить скандал из-за похода Алиски на ночёвку к подруге. Я же, тихо прошептав сестре, что разберусь, подтолкнул её к двери и быстро закрыл за ней замок. —Неблагодарная воровка! —Закричала мама ей вслед, а я, тяжело вздохнув, подошёл ближе Я давно стал выше матери на голову, из-за чего чувствовал себя более-менее уверенно, но вот рядом с отцом я как был маленьким мальчишкой, так и остался. Я вырос не совсем высоким, всего метр семьдесят семь, в то время как папаша мой здоровый амбал под два метра в длину. Мама, глядя полными злости глазами на меня, влепила мне звонкую пощёчину. —Это ты её разбаловал! Всё ей теперь можно! А ты знал, что эта дрянь у меня деньги вчера украла, а?! —Завопила она и, ожидая, что я поддержу её, злорадно заулыбалась. —Предупреждаю один раз,—мой голос был смертельно спокоен, —ещё раз ты тронешь её, и я не ручаюсь за себя. Уж поверь, я не дам тебе и отцу испортить ей жизнь. Было видно, как лицо этой женщины поменялось за считанные секунды. Злорадство сменилось искренним недоумением, а после и затравленной злостью. Это то состояние, когда хочется убить человека, но не можешь, понимая, что скорее он тебя убьёт, нежели ты его. Она молча развернулась и ушла, оставляя меня одного в светлом коридоре. После вчерашнего инцидента моё лицо украшало три синяка, которые мне помогла замазать Алиса своей тоналкой прежде чем уйти. Направившись в свою комнату, я уже продумывал, где провести эти выходные. Можно было бы напроситься в чью-нибудь компанию и переночевать на чьей-то хате, но связываться с людьми лишний раз не хотелось. Моя комната всегда была для меня отдельным мирком. Красивым, живым и родным. На стене висели плакаты с роботами, которые я повесил сюда ещё будучи маленьким, в левом углу стояла обычная кровать, застеленая пледом, справа, возле окна, стоял письменный стол, заваленный учебниками и прочим хламом. У стены находился шкаф с моей одеждой, а рядом книжный стеллаж, заполненный литературой. Подойдя к окну, которое пережило уже сотни моих побегов, я, как всегда, открыл его и вылез на улицу. Сегодня было невероятно солнечно и тепло, отчего даже идея ночевать на улице казалась не такой уж и страшной. Не то, что зимой. Решив до вечера погулять, я направился первым делом на спортивную площадку, где, как правило, никого в такой жаркий час не было. Желание накачаться появилось у меня ещё как около года назад, и тогда я взялся за своё тело. Да, у меня в данный момент есть сила, мышечная масса, но трусость никуда не исчезла. Я всё ещё боюсь заниматься на площадке при других людях, боюсь одноклассников и собственных родителей. Сила не сделала меня сильным, как бы странно это ни звучало. Оказавшись на пустой местности, я снял с себя футболку, зная, что если начну заниматься в ней, то к концу тренировки я буду похож на мокрую выдру, а не на сексуального мужчину из манхв, которыми зачитывается моя сестра. Верхняя часть одежды оказалась на асфальте, а я схватился ладонями за турник, сжимая перекладину. Первое подтягивание далось, как обычно и бывает, невероятно легко. Я считал про себя и вспоминал самые отвратительные моменты собственной жизни, чтобы добавить в кровь адреналина. Мышцы моего пресса регулярно сокращались, отчего моё тело выглядело достаточно привлекательно. И, наверное, будь я по дамам, у меня давно были бы отношения. Но перед глазами стояла не женская грудь или задница, а полные ненависти глаза Ильи. И почему меня так беспокоит то, что этот человек разочаровался во мне и теперь желает мне самой мучительной смерти? Можно было бы предположить, что я опасаюсь того, что он начнёт травить меня и подставлять, как это делают другие, но почему-то я уверен, что Нар этого не сделает. А значит, проблем не прибавилось. Тогда почему сердце так ноет при воспоминаниях об этой обиде? Тридцать четыре. Блять, вот бы наконец побороть собственную трусость, свалить с сестрой из дома, желательно переехать, и зажить счастливо. Тридцать пять. Вот бы стереть последние три дня своей жизни, чтобы Илья относился ко мне как раньше. Тридцать шесть. Вот бы... —У-ху, откуда будешь? —Рядом раздался задорный, но беззлобный мужской голос. Я глянул себе за плечо и увидел блондинистого паренька достаточно высокого роста с хорошо сложенным телом. Он улыбался от уха до уха, в обоих кстати были проколы, а на шее татуировка в виде кольца из шипов розы. —Я?.. в плане? На какой улице живу? —Неуверенно поинтересовался я и спустился на землю. —Типа того, просто здесь я тебя раньше не видел, хотя каждый день по два часа тусуюсь на турниках и тренажёрах. —Он протянул мне руку для знакомства. —Я Витя. Приятно познакомиться —Марк. Взаимно. —Я пожал протянутую руку. —Я с Октябрьской. Просто тут тренируюсь. Ты не видел меня потому что выбираю время, когда либо слишком жарко и люди тут не появятся из принципа, либо когда слишком темно и все спят. —Ясно. Не против, если составлю тебе компанию? —Поинтересовался Виктор и неловко почесал затылок, лукаво улыбаясь. Я кивнул. Вроде на вид он человек хороший, а значит и стесняться нечего. Когда блондин скинул с себя поло, то моему взору предстал идеально отточенный пресс и широкая мускулистая спина, о которой, похоже, мечтает абсолютно каждый мужчина. Я не мог оторвать взгляд от этого шедеврального зрелища, невольно представляя, какой же он зверь в постели. И Витька, похоже, заметил это, потому что в следующую секунду послышалось: —Эм... Всё хорошо? Ты просто так смотришь странно на меня. —Просто у тебя такое совершенное тело. Сколько тренируешься? —Около пяти лет. Спасибо за комплимент. —Снова эта лучезарная улыбка. Дальше разговор не продолжался вплоть до того момента, пока мои подтягивания не перешли цифру шестьдесят. Вот тогда я спрыгнул на землю и устало устроился на скамье, глотая воду из заранее взятой бутылки. Мой вынужденный товарищ, похоже, тоже вымотался, потому что подсел рядом. —Ты после тренировки куда? Домой? —Вяло поинтересовался я, ведь все силы были уже истрачены. —Нет. Дома мне делать нечего, пойду наверное гулять. Может, друзей позову. Как же и мне бы хотелось просто взять и позвать друзей, которые провели бы со мной эти выходные. —А почему тебе дома делать нечего? Скучно? —Обычно подросткам надоедает сидеть дома после лет так тринадцати, и они начинают гулять. Типичная ситуация. —Не. Сестра просто в очередной раз приведёт своего хахаля. А мне слышать их ёбку удовольствия мало. Не мудрено, если эта парочка и ко мне в комнату завалится, требуя, чтобы я шёл погулять. В словах Вити не было ни капли злости, лишь какое-то разочарование и непонимание, он задавал немой вопрос: "почему так?". —Я тоже домой не пойду. Мама с отцом ушли в запой. Не хочу это лицезреть. —Не знаю зачем, признался я. Солнце нещадно палило, подогревая асфальт. На улице не было ни ветра, ни людей, ни вообще какой-то жизни. А мы с этим странным и едва знакомым мне парнем разговаривали о своих проблемах. Откровенно, без каких-либо преувеличений и недоговорок. Я узнал, что блондин остался на плечах сестры, когда ему исполнилось десять, а ей девятнадцать. Сначала у них умер отец от сердечного приступа, а через пол года от горя скончалась и мать. Вот так ребёнок похоронил своих обоих родителей, оставшись совсем один, ведь, как оказалось, сестре никогда не было дела до брата. Потом она стала водить в дом мужчин. Самых разных. И молодых, даже несовершеннолетних, и старых, за пятьдесят лет. Каждый после ночи с ней оставлял на тумбочке деньги, и если, будучи ребёнком, мальчик ничего не понимал, то после двенадцати лет наконец осознал, чем занимается его сестра. Иногда эти мужчины лезли к Вите и домогались, но, благо, ничего из этого ещё не заканчивалось плачевно. Как правило, они просто приставали, лишний раз трогали между ног, но не насиловали. Меня поразило то, с какой лёгкостью он ведает о случившемся, будто то было совсем не преступлением, будто это что-то простое и обыденное. Я же, поглощённый моментом, поведал о своём страхе пятниц, о котором не знал никто и никогда, о сестре и о любви родителей заниматься рукоприкладством. За этими разговорами день сменил вечер, людей на улице стало гораздо больше, но мы будто их и не видели. Просто смотрели на закат и болтали обо всём, иногда замолкая, чтобы собраться с собственными мыслями. Мне показалось, что впервые в жизни я почувствовал себя в своей тарелке, счастливым и спокойным. Хотелось, чтобы это мгновение продлилось как можно дольше, но ничего не бывает вечным, к сожалению. Стоило наступить времени сумерек, как Витя неловко поднялся, словно не хотел уходить или оставлять меня. —Я пойду. Надо ещё придумать, где переночевать. —Смущённо протянул он, и я всё понял. Сказать, что я готов был закричать на всю улицу от счастья— не сказать ничего. Я нашел того, кто оказался в практически аналогичной ситуацией со мной, того, перед кем не стыдно признаться даже в самом сокровенном. Даже в том, что им обоим нужно искать ночлег. —Тогда пошли искать вместе, где ночевать. —С искренней улыбкой сказал я и взял его за запястье, утаскивая за собой на какую-то улицу. Какое-то время блондин смотрел на меня удивлёнными глазами, осмысливая сказанное мной. А после, наконец поняв всё, тоже улыбнулся и от переизбытка чувств потрепал меня по голове. —Сама судьба свела нас. —Заявил Витя и показал пальцем на вывеску круглосуточного продуктового. —Жрать хочу. Пошли, у меня деньги есть. Мы подошли к изношенному временем магазину и зашли внутрь, весело болтая о том, что сделали бы, если бы нам осталось жить двадцать четыре часа. —Я бы написал на всех форзацах своих книг послания каждому человеку из своей жизни. И, наверное, пошёл на улицу, нашел того, кто готов был бы послушать меня. Мы бы поболтали обо всём, я бы рассказал о себе всё с самого начала до самого конца, а после я однозначно направился бы в свою школу, забрался на крышу здания и встретил последний в жизни рассвет. Я говорил об этом, выбирая, какую лучше булочку взять, да так, чтобы не сильно дорогая была. Мой собеседник слушал меня, крутя в руках бутылку сока. —А я бы просто лежал. Перед смертью не надышишься. Наверное, лучший последний день для меня может состоять только из полного покоя. Я улыбнулся. Какие же мы с ним разные. Я бы потратил последние сутки на то, чтобы сделать всё, о чём трусил раньше, оставил бы след после себя. А он просто хочет покоя. —Я возьму булку с вишней. А ты?—Поинтересовался я, беря хлебобулочное изделие в руки. —А я... Я не буду есть. —Сказал Витя, сжимая в ладони бутылку с соком. —В смысле? Ты же хотел есть. —Уже не хочу. Передумал. Мне не трудно было догадаться в чём дело. Деньги. Слишком дорого. Слишком жалко отдавать драгоценные тридцать рублей за то, что съестся за две минуты. —Тогда и я не буду есть. В одно ебало удовольствия трапезничать нет. —Я положил булочку обратно. Блондин насупился и глянул на меня недовольным взглядом. Кажется, его совсем не устраивал такой расклад, что из-за его выбора я буду голодать, ну а как иначе? Пусть я им и манипулирую в данный момент, но ничуть не жалею об этом —Можем купить одну и поделить напополам. —С улыбкой предложил я. —Ладно. —Наконец согласился Витёк и схватил булку, которую я буквально секунд тридцать назад положил на место. Мы отправились на кассу, весело беседуя. Кассир, женщина лет сорока, которая явно сидит на каких-то веществах судя по лицу, пробила нашу скромную еду и бутылку апельсинового сока, который, по словам нового знакомого, от этой фирмы был отменным. —С вас восемьдесят пять рублей. —Сказала она скучающим голосом, пока мы подсчитывали мелочь в ладони. Оказалось, что у нас было всего семьдесят шесть рублей. Плечи Вити опустились от разочарования, а я гипнотизировал кассу взглядом, думая, что делать дальше. Есть они оба хотели, что тут скрывать. Можно было бы убрать сок, но, как я понял, мой друг зависим от этого напитка и пить воду попросту не сможет. Взяв всё на свою совесть, я положил монеты на кассу, а женщина стала пересчитывать их. Вот тогда и появилась возможность схватить товары и побежать к выходу со всех ног, не забыв прихватить с собой своего верного спутника, который ещё не успел ничего понять. Мои ноги несли меня по улице так быстро, что я едва успевал читать названия улиц, которые пролетали перед глазами, дыхание сбилось, а адреналин в крови возрос до невероятного числа. Несмотря на то, что мы практически совершили преступление, точнее я, мне было невероятно легко и радостно на душе. Я бежал и улыбался, а через несколько минут засмеялся в голос и наконец остановился. —Марк, ну ты дурак?—Смеялся со мной блондин, пытаясь найти перерывы между хохотом на судорожные вдохи. —А вдруг там камеры? —Нет там камер, местные снесли. Я узнал об этом в школе, когда группа парней обсуждала то, как они ловко провернули это дело и своровали несколько пачек сигарет. —Тем более там не хватало всего девяти рублей, считай, почти и не украли. —Я плюхнулся на холодную землю и открыл упаковку. Мои руки аккуратно разделили булку напополам, и большую половину я протянул Вите, лучезарно улыбаясь. Вот так и прошла наша ночь. Под открытым небом, с половиной булки в руках и бутылки апельсинового сока на двоих. И пусть под утро они замёрзли, эта ночь была самой лучшей в их худших жизнях.