на районе только ты

— Эй, сучара, пасуй! — орал Ники, в подкате выбивая мяч у какого-то засранца с соседнего блока. Солнце било в глаза, асфальт плавился под кроссами, и жара стояла такая, что казалось — уличное кольцо вот-вот задымится от натуги. Он вытер пот с лба тыльной стороной ладони и, резко развернувшись, бросил трёшку. Мяч ударился об кольцо, подскочил, повис в воздухе — и провалился в сетку. — Детка, я родился, чтоб побеждать, — фыркнул он, давая кулак Кайджу. Тот ржал, как с дуба рухнул. Ники был из тех пацанов, которые росли между полицейским рейдом и бабкиной похлёбкой. Грязь, бетон, мат, дешёвый газированный лимонад и вечное чувство, что тебе все что-то должны. Жил на 126-й улице, третья лестничная, квартира без номера. Мать где-то пропала, отец — понятие коллективное. Но Ники держал район. У него был стиль, говор, дерзость, и главное — яйца. А потом он увидел его. Он. Шёл, будто не по Гарлему, а по подиуму. Льняные белые брюки, прозрачная рубашка, расстёгнутая до середины груди, цепочка с кулоном, похожим на сахарный леденец. Волосы чуть завиты, ногти сверкают стразами, и на плече — сумка. Настоящая. С брендовой застёжкой, как у моделей на обложке Vogue. Идёт через уличную тусовку, как будто не чувствует взглядов. Сону. Ким Сону. Легенда среди девчонок с ногтями до пол-гарлема и пацанов, которые ночью смотрят в зеркало, спрашивая себя — «а вдруг я такой же, как он?». — Ебать. Кто это? — прошептал Ники, не отводя взгляда. — Ты чё, не знаешь? — Кайдж замедлил шаг. — Сынок Кима-старшего. Того, что гостиницы держит на Аптаун. Он типа... фея местная. Вечно в бутиках, как бабочка на цветке. Только тронь — и исчезнет. — Фея, говоришь... — Ники прикусил губу и с ухмылкой поправил бандану. — Я бы глянул, как он исчезает, когда я подойду. Сону тем временем стоял у прилавка с винилом, рассматривая пластинку с TLC. Глаза подведены, губы вишнёвые. Кому-то так можно, а кому-то — нет. Но Сону, как ни странно, никто не трогал. Были слухи, что его папаша платит за молчание. А были слухи, что Сону умеет смотреть так, что ты сам себя в могилу закопаешь. Ники бросил мяч и подошёл ближе. — Тебе кто-то говорил, что ты выглядишь, как клубничное мороженое, оставленное на солнце? Сону медленно обернулся. Его взгляд — как лёд в стакане «Спрайта»: сверкающий, скользящий, не по сезону холодный. — А тебе кто-то говорил, что ты пахнешь потом и дешёвой самоуверенностью? — в голосе ни намёка на испуг. Они уставились друг на друга. Ники ухмыльнулся — вот оно. Вот оно, чувство. Он хотел — не просто трахнуть. Он хотел разрушить. Разобрать по косточкам. Понять, как этот нежный, вырванный из бутика принц выживает на улицах Гарлема. Сону поправил сумку на плече и кивнул: — Ты, наверное, из тех, кто думает, что каждая задница — твоя по праву улицы? — Нет, только твоя. Пауза. Пахло табаком, раскалённым асфальтом и чем-то новым, странным. Между ними — тридцать сантиметров. В голове у Ники загудело, как от басов в подвале у Ди-Джея Джу. Сону смерил его взглядом, улыбнулся краешком губ и прошёл мимо, оставив шлейф из духов и равнодушия. — Сосни у кого-нибудь попроще, уличный романтик. И исчез в переулке. А Ники остался стоять с разбитым пульсом и бешеной идеей в голове: Он будет моим.

***

Гарлем не знал, что такое тишина. Даже ночью он пел. Кто-то жарил курицу на углу, кто-то спорил через окно, музыка билась в стены откуда-то из подвала. Воздух был плотный, липкий, как сладкий сироп. Сону возвращался с кастинга. Он не говорил об этом отцу, конечно — тот считал, что мужчина в платье не может быть никем, кроме как «позором фамилии». Но Сону нравилось светиться, нравилось чувствовать на себе взгляды. Особенно когда они были... правильные. Он шёл в розовых слаксах, с узлом на рубашке выше пупка, на ногтях — свежий перламутр, в наушниках TLC. И вдруг: — Привет, клубничка. Он узнал голос сразу. Слишком наглый, слишком низкий. — Ты как плесень. Думаешь, если долго будешь преследовать, то кто-то тебя заметит? — Сону даже не обернулся. — Ты ведь уже заметил. Ники стоял, прислонившись к забору. Голый торс — он только что вылез с корта, в шортах, которые держались буквально на честном слове и резинке. Он медленно подошёл ближе. — У меня к тебе предложение. — Только если ты собираешься свалить с планеты. — Пошли со мной. Только на минуту. Не трахать. Не лапать. Просто… показать кое-что. Сону фыркнул. Он мог уйти. Но почему-то остался. Сону следовал за ним в старый подъезд с граффити на стенах и запахом марихуаны в воздухе. Лестница вела на крышу. И когда они поднялись, ему открылся вид на вечерний Гарлем — свет фонарей, гудки машин, блеск стекол и весь этот чёртов хаос под ногами. — Вот, видишь? — Ники уселся на край, вытянув ноги. — Я смотрю на это каждый вечер и думаю — когда всё это пойдёт нахуй. Сону молчал. А потом медленно сел рядом. — А мне здесь красиво. — Ты слишком гламурен, чтоб понимать этот срач. — А ты слишком уличный, чтоб понимать, как я дорого стою. Тишина. Ветер слабо трепал край рубашки Сону. Их плечи почти касались. — Я тебя хочу, Сону. С первого раза, как увидел. Ты сияешь, как сука, но у тебя в глазах — пусто. Я знаю это. Я тоже такой. — Ты ничего обо мне не знаешь. — Но хочу узнать. Прямо сейчас. Он поднял руку — медленно, будто проверяя границы. Коснулся линии ключицы. Сону не отстранился. Его ресницы дрогнули. — Скажи “нет”, и я уйду. — Я скажу “да” только раз. И если ты облажаешься — ты труп. Они оказались в одной из квартир, пустой, с разбитыми жалюзи и матрасом на полу. Это был схрон Кайджа, но Ники знал, что в ту ночь никого не будет. Сону стоял у стены, будто ждал приговора. А потом повернулся, глядя в упор. — Раздевайся. Только без пафоса. Ты у меня в руках теперь. Ники усмехнулся. Сбросил шорты, остался в одних трусах. Он не был смущён — у него было тело, как у хищника: узкие бёдра, длинные руки, жилавость. Он подошёл к Сону, обхватил его за талию, медленно стянул с него рубашку. — Такой сладкий. Настоящий принц. Но ты не фарфоровый. Ты хочешь, чтоб тебя трахали грязно. Я вижу это. Сону ударил его в грудь — несильно. Просто как ответ. Потом сам протянул руку, стянул с Ники трусы, сел на край матраса и посмотрел снизу вверх. — Я буду жалеть. Но позже. Сейчас — заткнись и дай мне вкус. Его рот был горячим, влажным, настойчивым. Ники запрокинул голову, одной рукой сжал волосы Сону, другой держался за край кровати. Губы скользили по венам, язык — по самой чувствительной части. — Соси глубже, сучка, ты умеешь. Сону не был покорным. Он царапал, смотрел снизу с дерзкой наглостью. Словно говорил: это я тебя трахну, пока ты думаешь, что это ты. Но когда Ники резко поднял его и швырнул на матрас, он ахнул. Его дыхание сбилось, когда Ники лег сверху, целуя шею, кусая плечо. — Скажи, что хочешь. Хочешь, чтобы я в тебя вошёл. — Хочу. Чтоб ты выжег всё это из меня. Сону выгибался под ним, царапая спину — не от ненависти, не от отчаяния. А от желания. От необходимости чувствовать себя заполненным, раздавленным, нужным. Ники двигался медленно. Сперва. Как хищник, знающий свою силу. Не рвал, не торопил — вдавливался, сантиметр за сантиметром, пока Сону не вскрикнул и не стиснул зубы. — Ты дрожишь, как будто никогда до этого не жил, — прошептал Ники в его ухо, целуя виски. — Расслабься, принцесса, я здесь. И Сону расслабился. Он обхватил Ники ногами за талию и впервые не притворился — ни капли. Его глаза были пустыми, как открытое небо. Ни защиты, ни маски, ни усмешки. Только он. Настоящий. Слабый. Красивый. Ники не знал, что такое нежность. Его учили драться, бегать, выживать. Но сейчас, глядя в эти уставшие, вымытые изнутри глаза, он впервые захотел... остаться. Пот. Стоны. Шлепки кожи. Скрюченное дыхание. Он держал его за лицо, пока двигался — жёстко, но бережно, будто хотел не просто трахнуть, а вбить в память: вот оно, Сону, вот как тебя любят. Сону вскрикнул. Он кончил первый — резко, тихо, будто испугался собственного оргазма. И сразу уткнулся лицом в шею Ники, обвивая его так, как будто боялся, что он исчезнет. Ники продолжал двигаться, тихо выдыхая: — Красивый. Такой, сука, красивый. Никому тебя не отдам. Слышишь? Он застонал, зарываясь лицом в его шею, и кончил внутрь, судорожно выдохнув, будто выплёвывал всю ярость, копившуюся годами. Впервые — не на улицы. Не на страх. А в тело. В человека. Они лежали молча. Долго. На полу валялась их одежда, где-то тикали часы, и из-за стены слышался приглушённый голос старого радио. Сону лежал у него на груди, едва касаясь пальцами татуировки на ключице. Он был в изнеможении, потный, лохматый. Но впервые за долгое время — не наигранный. — Ты правда меня хотел? — спросил он еле слышно. — Или просто захотел трахнуть то, что ярко блестит? Ники не ответил сразу. Он смотрел в потолок, в трещины штукатурки, и только потом сказал: — Я тебя узнал, Сону. Между витринами, стразыми и сумочками — ты как я. Просто другим способом кричишь, что тебя никто не видит. Он провёл рукой по его спине. — А я тебя вижу. До костей. Сону прижался ближе. Губами к его шее. — Мне всегда казалось, что любовь — это то, чего мне не положено. Как туфли не того размера. Красивая, но не моя. — Ты просто ещё не нашёл того, кто будет не жать. Они заснули так — голыми, склеенными потом, спермой и чем-то, что уже нельзя было стереть. На следующее утро Гарлем проснётся, как обычно: с криками, рёвом машин, запахом сгоревшего бекона. Но для них двоих — он уже не будет прежним. Потому что теперь, посреди дерьма, у каждого из них был кто-то, кому можно сказать: — Эй, ты — мой.

***

Утро началось не с кофе, а с крика за окном: кто-то на 2-й авеню дрался из-за парковки. Сону проснулся первым. Взял одеяло, завернулся, как в кокон, и молча смотрел на спящего рядом Ники. Тот спал, как зверь. Обнажённый, разбросанный по матрасу, вцепившись в подушку. И Сону впервые подумал: а если бы это был не Гарлем? не бетон, не боль? Кто бы он был тогда? Он встал, надел только трусы и рубашку Ники — в крови, поте и запахе улицы. Открыл окно и закурил. — Ты вообще-то мог разбудить, — прохрипел Ники, сев. — Не люблю, когда уходят молча. — Я не ухожу. Я просто… думаю. — Думай в постели. Там безопаснее. Сону усмехнулся. — Ты всегда такой? Или это только со мной? — Что именно? — Этот тон. Будто ты или трахаешь, или бьёшь. Остального не существует. Ники долго молчал. Потом встал, подошёл сзади, обнял. — Остальное... я не умею. Через пару дней Сону снова был в бутике. Он примерял джинсовую юбку, крутился перед зеркалом, когда к нему подошёл консультант — высокий, ухоженный, с наманикюренными пальцами. — Вам идёт. Хотите, я подберу что-то под эту талию? Сону улыбнулся. Наклонился к зеркалу, приподнял край юбки. — А ты бы что под неё надел? Он видел взгляд консультанта. И в этот момент в дверях появился Ники. Его взгляд — нож. Он не сказал ни слова. Только подошёл, вцепился в запястье Сону, вытащил на улицу. — Ты чё, блядь, делаешь?! — зарычал он. — На витринах не сидишь, если не хочешь, чтобы тебя купили! — Ты ебанулся?! Это работа. Это одежда. Я умею флиртовать. Это не про тебя. — Всё про меня. С того дня, как ты мне отдался. Всё — моё. Понял?! Сону оттолкнул его. Смотрел в упор. И впервые голос у него дрогнул: — Так нельзя. Я не вещь. Я не улица. Я не твоя мишень для контроля. Ники отвернулся. Ладони дрожали. Он сел на поребрик, сжал голову руками. — Я просто... не хочу, чтобы ты исчез. Ты же можешь. В любой момент. Сказать: “это была ошибка” — и уйти в свои юбки и бутики, и я останусь здесь. Один. С бетонной жопой, баскетбольным мячом и этим ебаным районом. Пауза. Сону опустился рядом. Молча. Обнял за шею. — Ты сам выбрал меня. Теперь не съёбывай. Мне тоже страшно. Но я хочу это. Не игру. Не секс. А тебя. Они сидели молча, под шум Гарлема.

***

Они вернулись в ту же квартиру — ту самую, где впервые трахались на матрасе. Только теперь всё было по-другому. Сону сам взял Ники за руку. Без тени игры. Без фраз типа "ты мне не нужен". Он открыл дверь, будто приглашая не в чужое жильё, а в себя. Солнце тонуло за домами. Комната наполнялась мягким светом уличных фонарей. Из окна слышался скрипливый голос Мэри Джей Блайдж, лившийся из окна с нижнего этажа. Сону стоял у окна, опираясь о подоконник. Свет улицы мягко касался его кожи — золотистой, чистой, почти дрожащей. На нём была только открытая рубашка, сползшая с плеч, и взгляд — такой, что внутри у Ники всё медленно сжималось. Он подошёл сзади, не торопясь, и обнял за талию, касаясь губами шеи. Сону выдохнул. В этом касании не было грубости — только молчаливое обещание. Руки Ники скользнули вверх, по животу, по груди, пока не расстегнули оставшиеся пуговицы и не позволили ткани упасть на пол. Сону обернулся, встретился взглядом, а потом — улыбнулся. Тихо. Без слов. Они целовались долго. Медленно. Губы скользили, сливались, открывались навстречу, и каждый новый вдох был как признание. Ники уложил Сону на простыню — тёплую от тела, мягкую, как вечерняя пыль. Он целовал его запястья. Грудь. Талию. Дошёл до внутренней стороны бедра и остановился, смотря снизу вверх. Сону тяжело дышал, рука скользнула в его волосы. — Оппа, — прошептал он, — поторопись… Ники не ответил. Он провёл пальцами по входу — нежно, будто извиняясь, а потом медленно ввёл один. Сону выгнулся, губы приоткрылись. Второй палец вошёл чуть смелее. Движения были неторопливы, изучающие, как будто он учился играть на каком-то инструменте, который звучал только для него. Сону хныкал еле слышно, пальцы сжимались в простынь. Его тело дрожало, будто было соткано из чувств и мокрого жара. Он был такой живой, такой настоящий, что у Ники перехватывало дыхание. Когда он вошёл в него, Сону чуть приподнялся, зарываясь лицом в его плечо. Губы дрожали, ногти царапали спину, бедра распахнулись, впуская. — Глубже… не останавливайся… Ники двигался плавно. Он входил и выходил с точностью хирурга и нежностью влюблённого. Его губы находили ключицу, шею, висок. Он касался — всюду, не только там, где было возбуждение, но там, где была боль, нежность, страх. Они тонули друг в друге. Долго. Глубоко. По-настоящему. Сону кончил первым — тихо, почти без звука, сжавшись, как от сильного ветра. Его живот вздрогнул, грудь покрылась потом, а глаза были полны чего-то, что Ники не видел ни у кого. Он продолжал двигаться, целуя его в губы, впитывая вкус, дрожь, и, когда достиг своего пика, уткнулся лбом в его грудь, как будто хотел исчезнуть внутри. Слов больше не требовалось. Они лежали рядом, сбившиеся в единое целое, обнажённые, выжженные, но спокойные — как будто наконец-то добрались туда, где можно дышать. Снаружи Гарлем жил своей ломаной симфонией — сиренами, криками, басами из подвалов. Но всё это казалось далеким, ненастоящим. Здесь, в полумраке, среди простыней, пересечённых тенями, влажных следов на коже и тишины между ударами сердца, случилось нечто большее, чем ночь любви.