Rosa ardiente

      Испания. Фиеста.       Валенсия умыта солёным ветром Средиземного моря. Аромат йода, дым костров и пряная сладость чуррос щекочут нос. Дилюк ищет глазами выход из оглушающей толпы, но всё вокруг — лишь пятна ярких тканей, перетекающие на фасад домов, увешанных гирляндами из цветов. Праздник разлился по улицам, как вино из перелитого бокала, и, кажется, уже никогда не вернётся в свои границы.       Юбки, маски, перья и флажки — цвет, цвет, цвет. В глазах рябит. Привыкший к строгой сдержанности, Дилюк теряется. Тревога давит изнутри: заполняет, душит горло. Она нарастает — и, как пузырь, лопается. Тишина. Писк. Он идёт на автопилоте, не зная куда, пока музыка не вливается в уши — перебор струн что-то цепляет в душе, треск кастаньет щёлкает по нему, как пальцы по коже.       Тум-тум. Тум-тум.       В лицо ударяет жар — артист на ходулях, будто дракон из старой сказки, выдыхает огонь. Дилюк шарахается в сторону, прикрываясь от жара, и толпа утягивает его, перемалывает, выплёвывает в круг к танцорам.       Танец вспыхивает, словно подожжённый порох. Девушки в алых, золотых и изумрудных платьях вращаются в такт музыке, как пламя над свечой. Их юбки — не одежда, — вихри; поднимаются с каждым шагом, с каждым щелчком каблуков.       Щёлк-щёлк-щёлк! Щёлк-щёлк-щёлк!       Всё щёлкает вокруг. Обернись, покружись. Ты в ловушке!       Их мужчины похожи на вызов, порыв, желание, отражённое в мускулах. Они приближаются, дразнят, касаются едва, как будто случайно, а потом отшатываются от партнёрш, оставляя после себя трепет. На их пальцах, Дилюк готов поклясться, пляшет ток — напряжение растёт, искрится, воздух оседает в лёгких, словно вот-вот хлынет дождь. Тела танцоров полностью участвуют в этом ритуале: бёдра зовут, плечи бросают вызов, руки рисуют в воздухе истории, полные намёка.       Музыка бьёт в кровь, и чем громче, тем ближе тела, тем отчаянней взгляд, тем сильнее пульс в висках. Дилюк замирает на краю площади, как вбитый в землю. Мир, кажется, закрутился быстрее — в вихре тканей, тел, влечения. Он словно стал свидетелем жертвоприношения, в котором каждый участник сгорает сам и поджигает других.       Слишком ярко, слишком громко, слишком красиво.       Девушки откидывают головы назад, волосы летят по дуге, юноши хватают их за талии, и тела сливаются, танец кажется неприличным. Дилюк краснеет, будто подглядывает за чужим сексом, не иначе. Движения их таза однозначные и кричащие. Но вот пары разбегаются, и он выдыхает.       И в этой вакханалии Дилюк видит его. Юноша в сине-зеленой маске с перьями не танцует — он властвует. Каждым взмахом руки бросает невидимые нити, обездвиживает, с нахальной алчностью приказывает сдаться в плен. Его бёдра манят тягучей сладостью, взгляд режет ледяным клинком, и оттого внутри всё млеет.       Дилюк качает головой. Не понимает, зовут ли его на самом деле?       Незнакомец прищуривается, в упоении разглядывает его. Потом рывком тянет ближе, и Дилюк, споткнувшись, влетает прямиком в жаркие ладони, в ритм, в чужое дыхание. Музыка накрывает с головой.       — ¿Te animas a bailar conmigo, cariño?       Танец начинается.       Всё происходит чрезмерно быстро. Дилюк не знает, куда девать руки. Но незнакомец знает. Он берёт его за запястья, ведёт, как будто они — нити в одном узоре. Пальцы касаются бедра, потом плеча, потом снова — сцепление, вдох, толчок. Пахнущий вином и потом воздух прилипает к коже, уши закладывает от гула, но в центре этого хаоса — только они двое.       Незнакомец бросает голову назад и смеётся, и снова впивается в него взглядом — Дилюк видит в лиловом глазу огонь, пожар. Видит собственное отражение.       Танцор тут же поднимает руку, заставляя Дилюка кружиться. Он теряет равновесие, врезается в грудь, ловит чужие руки — и остаётся в объятиях.       — Tú tiemblas, — говорит танцор нежно, с дразнящей усмешкой. Его ладонь ложится на грудь Дилюка, прямо над сердцем. — Pero bailas conmigo, como si tu alma supiera mi nombre.       Дилюк вслушивается в каждый звук, в каждую рычащую «р», от которой в голове всё путается, вязнет, слова тонут в горле, но его хватает, чтобы назваться:       — Дилюк. Me llamo Дилюк.       Толпа вокруг смещается, уходит, пока они стоят на месте. Ускользает музыка, но магия остаётся с ними, витает над головами и пробирается сквозь кожу, пробуждая тысячи мурашек.       Незнакомец улыбается, наклоняется ближе и обжигает щёку дыханием:       — Déjate llevar, mi rosa ardiente. Esta noche es solo nuestra.       Дилюк не знает, что он говорит, но кивает — звучит так, будто его пригласили остаться здесь навсегда.       В следующий миг жар исчезает. Танцор в сине-зеленой маске отстраняется, словно танец был лишь розыгрышем для наивного туриста. Его руки размыкаются, взгляд скользит по лицу Дилюка с ленивым интересом. И всё. Он разворачивается и уходит.       Растворяется. Сливается с толпой, с цветами. Яркие фигуры тут же проглатывают его, словно он — часть этой толпы, неотделимая деталь.       — Эй! — вырывается у Дилюка. Но никто не слышит.       Он делает шаг вперёд, потом ещё. Куда-то, вслепую. Танец продолжается, и всё кажется обычным — люди смеются, хлопают в ладоши, кто-то кричит на испанском. Маска мелькает перьями где-то сбоку — или показалось?       Он мечется между чужими телами, взглядом цепляется за любой намёк: синий рукав, смех, маска. Плечом врезается в кого-то, ему что-то говорят, но он не понимает ни слова.       — Где ты? — шепчет Дилюк.       Музыка теперь гремит, отдалённая, будто исказилась. Грудь вздымается, как после бега, но Дилюк почти не двигается. Он просто ищет. И не знает — зачем.       Но это было важно. Это было что-то настоящее.       И уже поздно делать вид, будто ничего не произошло.       Вдруг рука хватает его за локоть. Он поворачивается — и замирает.       Сине-зеленая маска с перьями. Маска павлина.       Незнакомец тянет его за собой без слов, как будто так и должно быть. Его движения стремительные и лёгкие, танцор скользит через толпу, лавирует, знает, где все расступятся. И Дилюк доверчиво идёт за ним.       Они минуют огненное шествие, проходят под цветочными гирляндами, сворачивают возле фонтана с фигурой Посейдона в центре, и шум наконец стихает. Остаётся только пульс. Только шаги. Только дыхание.       Танцор смеётся, прижимает его к столбу, увитому лентами и цветами. Вокруг пахнет раскалённым металлом и уличной едой. И не успевает Дилюк ничего сказать, как губы касаются губ — и он слышит:       — Llámame Kaeya, mi rosa ardiente.       Ни слова не понятно. Кажется, он то ли проклинает, то ли молится, то ли признаётся. Дилюк теряется, вцепляется в чужую талию так крепко, будто силой может вытащить ответ. Но вместо слов — жар, тихий смешок, пальцы зарываются в волосы, вытягивают прядь. Незнакомец ныряет носом в волосы, вдыхает полной грудью и расплывается блаженным стоном.       Танцор не разменивается на мелочи. Он действует сразу. Берёт, что хочет. Так нагло, без прелюдий, что Дилюк чувствует себя порабощённым.       — Kaeya, — повторяет незнакомец и прикладывает ладонь к груди, указывая на себя.       Дилюк догадывается. Имя клеймит его, как печать. Оно липнет к коже, к нёбу, стекает вниз по горлу сладко, точно тёплое вино. Дилюк пробует его — на вкус, на слух, на ощупь. Пытается запомнить, как оно звучит, как ложится на язык.       Пальцы Кайи скользят по плечам, по локтям, щекочут ладони. Всё внутри пылает, срывается в пах. Дилюк не знает, где заканчивается он сам и начинается этот танцор. Знает только, что уже попался.       Ещё один поцелуй опускается на губы — небрежный, как будто между делом, но от него гаснут мысли. Дилюк беспомощно стонет, перья маски щекочут висок, от танцора тянет алкоголем.       — Стой, — выдыхает Дилюк и закрывает пальцами чужие губы — такие влажные и мягкие. — Я не могу. Ты пьян. Это не то. Это неправильно.       За их спинами — базилика Богоматери Отрекшихся. В лунном свете её фасад кажется выточенным из света и камня, купол залит серебром, а на балконе раскинулась резьба. Им бы вспомнить о приличии, о том, что это место свято, и Дилюк почти раскаивается, как на исповеди, готовый отречься от греха.       Но Кайа берёт его запястье, раскрывает губы и медленно, с нарочитой нежностью, втягивает пальцы в рот.       Мир замирает. От подушечек пальцев дрожь катится вверх по руке, тело не слушается, будто чужое. Дилюк лишь смотрит на губы, завороженный этой пошлостью — словно сам демон явился ему, чтобы искусить.       И когда Кайа опускает его ладонь между их тел, прижимается ближе — всё становится понятным без перевода. Очень тесный танец. Очень плотное трение. Поцелуй, от которого закипает кровь.       Дилюк задыхается, гладит язык на своём языке. И даже не замечает, как добровольно тянется на носочках за продолжением.       Чужое бедро вклинивается между ног. Чувства обостряются: свет огней, голоса проходящих мимо людей, шум воды в фонтане. Он в мгновение теряет связь с телом, с миром, с собой.       И Кайа улыбается. Знает, что делает. Хитрец.       Он шепчет, обжигая губами:       — No necesitas perdón, solo quema para mí.       Дилюк не отвечает. Сердце толчками подаёт сигналы в пах — туда, где Кайа трётся, нарочно, неторопливо, и каждое движение — будто искра по оголённому нерву.       Дилюк знает, что должен оттолкнуть. Сделать шаг прочь.       Вместо этого хватает Кайю за плечо, словно в нём его спасение, и выдыхает:       — Пожалуйста, уйдём.       Но Кайа лишь смеётся — низко, хрипло. И прижимается ещё плотнее. Его ладонь накрывает живот, скользит вниз, давит почти в запретном месте, и Дилюк срывается.       — Стой, я так не могу!       — Sí, mi rósa, árdе. Árdе, — дышит Кайа в шею. — Quíеro vеr el fuégo en tus ójos.       Толпа вокруг смеётся. Кто-то поёт, кто-то машет флажками. Небо взрывается фейерверками — а они остаются в тени, никем не замеченные.       И Кайа, точно зная, что в нём нарастает, тянет поцелуями по шее, по линии челюсти, зубами ловит мочку.       Трение становится невыносимым. Ткань штанов тянет, давит, словно вот-вот разойдётся. Всё скапливается и выплёскивается — тихим стоном, дрожью, влагой между ног.       Дилюк не успевает испугаться. Потому что Кайа уже целует в висок. Гладит. Не даёт утонуть в стыде.       Будто всё это — естественно.       Будто его ждали.       Кайа ведёт его через задворки, стороной от шумных улиц, — и вот они уже поднимаются по лестнице, спрятанной между домов. Дверь на втором этаже щёлкает замком, и прохладный пол встречает их шаги.       Внутри пахнет вином, дымом и чем-то пряным — возможно, парфюмом. В комнате полумрак. Тканевые шторы с диковинными узорами, под стать павлиньей маске; кресло, устланное одеждой, и раскладной диван. Кайа снимает маску, берётся за простыню и встряхивает её, освобождая место от лишнего.       — Pasa, por favor, — говорит он чуть хрипло и приглашает жестом.       Но Дилюк отшатывается.       — Мне нужно в душ, — он делает круговые движения руками по груди, показывая, что нужно помыться.       Кайа лишь улыбается, не то насмешливо, не то нежно, и перехватывает его руки. Легко касается губами — сначала ладоней, потом плеча. Затем толкает на диван и целует так, словно их танец продолжается: в тягучем ритме, с музыкой в сердце.       — Ты даже не понимаешь, что я говорю, — шепчет Дилюк, когда ремень брюк звенит, как предвестие.       Кайа опускается между его ног и урчит:       — El fuego no puede ser sucio, todo lo limpia.       Он стягивает одежду не торопясь, с благоговением, как снимают покровы с реликвии. Когда дотрагивается до влажной головки, его глаз вспыхивает.       — Y tú eres el fuego, Dilyuk, — шепчет, прикасаясь лбом к его животу. — Eres una deidad que ha descendido a mi hoy, y quiero llegar al cielo a través de ti.       Кайа целует его член, ведёт языком, услужливо слизывая то безобразие, которое сам же устроил. Дилюк вздрагивает, подаётся вперёд, задыхаясь, — он думал, что уже отдал всё, но оказывается, можно хотеть снова, прежде чем успел остыть.       Он хватается за простыню, голос срывается, как звон гитары в умелых руках.       Никогда ещё его так не обожали. Никогда не касались, как святого, чтобы потом с такой верой скользить губами по следам его падения.       Кайа посасывает, опускаясь губами ниже, очищает его везде, будто хочет попробовать всего сразу — приятно, мокро, до слёз. Хочется звать по имени, зарыться лицом в волосы и так провести остаток дней. Пальцы находят тёмные пряди — на ощупь мягче шёлка, Дилюк сжимает их, молится на них.       Когда Кайа смотрит в глаза, он что-то предлагает на испанском. Что-то мурчащее, должно быть важное и очень заманчивое. Дилюк кивает — соглашается, не зная на что. Почему-то доверяет. Потому что хочет довериться ему до конца, иначе никогда себе этого не простит.       Он наблюдает, как тот снимает рубашку — широкие плечи, гладкая кожа, рельеф, как у статуи Посейдона. Просыпается непреодолимое желание коснуться, но Кайа берёт его руки, ведёт к бёдрам, укладывает под коленями, раскрывает и просит держать себя вот так.       О, Дилюк знает, к чему всё ведёт. Он не любит такой открытости, но перед ним показывается как есть, краснеет и следит, как Кайа опускается ниже, затаив дыхание.       Язык проходится меж ягодиц по складочкам, скользит то по кругу, то вверх-вниз, и Дилюк разве что не течёт, кусает губы и дышит часто-часто, пытаясь не сдаться раньше времени. Но Кайа беспощаден: большими пальцами разведя мышцы, он раскрывает анус и вторгается языком внутрь, уверенно набирая скорость.       Грудь тяжело вздымается, нутро пульсирует от танцующего языка — и с каждым разом проникновение становится мягче, естественнее. Тело жаждет продолжения, жаждет быть наполненным, как чаша причастия, от требовательных толчков будто вырастают крылья.       Дилюк просит войти. Ведёт стопой по макушке. Как будет по-испански «внутрь»? Но Кайа перехватывает щиколотку, целует внутреннюю часть стопы, задерживается на пальце. Медленно облизывает его, пробует на вкус и захватывает в рот. И Дилюк вновь извивается — от неожиданности, от того, как это приятно. Язык пляшет по подушечке, щекочет нежно-нежно, перекатывается на боковую косточку, вырывая новый стон.       Дилюк мечется, ищет удобное положение, не в силах противостоять этому безумству. Кайа следует за ним, подхватывает за бедро, помогает встать на колени — их движения кажутся отрепетированными, словно это не впервой.       Звучит характерный «чпуньк» открывающегося флакона. Густая прохлада ложится на кольцо мышц, палец проталкивает смазку внутрь и двигается тягуче, заботливо, но с нажимом — каждым толчком Кайа настаивает на подготовке, подключает второй палец, прислушивается к вздохам и целует между лопаток, утешая.       Дилюк захлёбывается. Он чувствует себя красивым. Он чувствует себя желанным. Он чувствует, как в нём хотят раствориться не ради удовольствия, а ради самого него. Ему не свойственно спать с первыми встречными, но перед этим человеком он растекается, ведёт плечами, бросает взгляд и просит: ну же, не медли.       Кайа отвечает безмолвно — тянется за упаковкой, и по шуршащему звуку становится понятно, что дальше не будет шанса отступить.       В груди раздаётся раскатистый гул грома.       Скольких ты сюда водил?       Это твоё хобби — трахать туристов?       Я просто пополнение твоей коллекции?       Эти и сотни похожих мыслей впиваются в сердце, подобно осколкам. Ревность необоснованна, несправедлива, но всё равно жжётся. Хочется стать лучшим для него. Хочется влезть в это сердце, пустить там корни и разрастись, паразитируя в его памяти.       Кайа вовремя отвлекает — приставляет головку, и входит внутрь, растягивая под себя. Мышцы обволакивают, чувствуют, поют. Его толчки глубокие, уверенные, сдержанные. Каждое движение будто говорит: ты со мной, а я с тобой. Внутри разливается напряжённое, приторное ощущение — скольжение члена по простате вызывает дурман, что оседает на нервах вязкостью и смешивается с кровью. Из-за дурмана слабеет язык и увлажняются глаза. В который раз за вечер Дилюк забывает, где он начинается и где заканчивается Кайа.       Кайа поднимает его за руки, прижимает к себе спиной и садит на свои колени. Гладит грудь, живот, бёдра. Выцеловывает шею жадно, оставляет пятна, словно знаки для других: «моё, присвоено». Когда языком касается уха, Дилюка прошибает током.       Он срывается:       — Нет. Только… не уши.       Кайа на миг замирает — и усмехается. Конечно, догадался. Конечно, не послушался.       Он прикусывает мочку, втягивает её в рот с влажным звуком. Одновременно с этим удерживает его за бёдра, не давая увернуться, не позволяя забыть, кто здесь задаёт темп. Их тела сталкиваются чаще, шлепки звучат всё громче, всё быстрее. Он снова тянется к уху — и Дилюк, оглушённый, не может ни сбежать, ни вымолвить ни слова. Он стонет и сжимается, пока чужая плоть давит на все стенки.       Хорошо. Глубоко. Он чувствует Кайю животом, душой, почти что горлом — голос дрожит, срывается в мольбу, в глазах плывёт, а в воздухе витает приторность их тел.       На фоне этой бури Кайа всё ещё успевает быть ласковым. Словно умеет слушать его тело, видеть каждый тайный знак. Он останавливается и разрешает отдохнуть.       — Eres tan hermoso, mi rosa ardiente, — шепчет Кайа в шею, клеймит кожу поцелуями. — No quiero soltarte.       Дилюк в отчаянии ловит его ладонь, подводит к груди, и пальцы знающе щиплют за соски. Он охает, откидывает голову на плечо и вьётся, выпрашивая продолжения.       — Двигайся.       Кайа не подчиняется.       — No quiero que esto termine. Ni siquiera sabes lo bien que te sientes sobre mí.       — Кайа… пожалуйста.       — ¡Oh, Santa María! — его голос звучит так, словно он молится. — Te amaría hasta la muerte y más allá.       Неожиданно Кайа выходит из него, оставляя опустошённым, брошенным, одним на раскладном диване. Ничего не понимая, Дилюк смаргивает морок с глаз и находит его, снимающего штаны до конца, рядом. Кайа хватает бутылку со стола, зубами вынимает пробку, выплёвывает в сторону и делает пару глотков. Затем возвращается.       Дилюк моргает. Его сердце всё ещё бешено стучит. Он не понимает, что происходит, пока Кайа не наклоняется к нему с вином во рту.       — Кай… — хрипло. — Я не пью. Подожди…       Но его, конечно же, не понимают.       Вино заливается в рот вместе с поцелуем. Дилюк хотел бы возразить, но не может — только захлёбывается в ласке. Глотает. Слизывает остатки с его губ. Кайа, победно усмехаясь, берёт флакон, обновляет смазку на их телах — торопливо, но внимательно — и ложится на спину.       Он хлопает себя по бёдрам, зовёт оседлать, и Дилюк, понимая, чего от него ждут, с предвкушением выдыхает. Как же это горячо.       — ¿Puedes, amor?       — Амор, значит? — усмехается Дилюк.       Что-то о любви.       Он с азартом садится сверху, без стеснения направляет член в себя и опускается. Протяжный стон. Дилюк ведёт себя уверенно, смотрит с вызовом. Кайа укладывает ладони ему на бёдра — как якоря, не мешая, но цепляясь.       — Я умею ездить верхом, — шепчет Дилюк, поднимаясь и опускаясь. — Так что и тебя объезжу.       Кайа заинтересованно склоняет голову, но это, возможно, только кажется.       Дилюк находит свой ритм: вверх-вниз, волнообразно. С каждым движением всё жёстче. Иногда — вперёд-назад, и это заставляет Кайю затаить дыхание. Он бормочет что-то, облизывая губы, но слов не разобрать — только взгляд, отражающий восхищение наездником.       — Eres muy bueno.       Грудь у Кайи блестит от пота. Волосы слиплись, глаз смотрит снизу вверх — так, словно в мире больше никого не осталось. Есть только они. Только сейчас. И Дилюк ускоряется, спешит за вторым оргазмом, насаживается до конца, буквально падает на член, почти с него не вставая.       — Ты такой красивый, — стонет Дилюк. — Так хорошо. Боги, как же мне хорошо-о!       Кайа садится, обнимает его за талию, притягивает к себе, и они оба переворачиваются, меняются местами. Поцелуй — мокрый, жадный. Дилюк скулит, срывается высокой нотой, просит.       — Sigue, mi rosa… esto es un milagro… — подбадривает Кэйа.       Дилюк закидывает ноги ему на талию, притягивает ещё ближе. У них на двоих — один воздух, одно тело, одна душа. Язык к языку, нос к носу, сердце к сердцу. Скорость возобновляется. Толчки — плотные, короткие, звон шлепков разносится по комнате, Кайа врывается чаще чем раз в секунду, загоняется в него в экстазе, и Дилюк больше не может. Он выгибается, кричит, молится. Внутренности сводит, всё пульсирует. Вот-вот. На пике. Кайа рядом. Кайа — новая религия.       — Да! Господи, да!       Дилюк кончает первым — как будто в нём перегорает предохранитель. Дрожит, выгибается, губы распахнуты, но ни звука. Воздух будто испарился. Семя тянется вниз по животу, застывает пятнами на коже.       Кайа, конечно, не собирался останавливаться. Он стягивает презерватив, отбрасывает в сторону и садится ему на грудь. Молча. Не спрашивая. Просто решает и делает. Потом на коленях смещается выше. Дилюк видит его член — тяжёлый, подрагивающий, пахнущий латексом, клубникой и мускусом.       Во рту сразу скапливается слюна.       Он подаётся вперёд, кончиком языка касается щели. Кайа шепчет похвалу хриплым испанским. Да, точно похвалу — Дилюк знает это слово, что-то вроде «хороший».       Он улыбается, обхватывает губами головку и замирает, а потом тянет глубже, впускает его в себя, следит за каждым движением, пробует вкус, ощущает каждую судорожную пульсацию. Кайа стонет. Двигается сам. Подхватывает его за волосы и медленно, властно направляет — вперёд и вниз, — знает, чего хочет и как это получить. Он говорит быстро, прерывисто:       — Así… así, mi rosa… júdeme la mente…       Наверняка говорит пошлости.       Дилюк сжимает в ладонях его зад, не отводит взгляда. Щёки пылают, слёзы выступают в уголках глаз. Он почти не дышит — втягивает его в себя, будто боится потерять. И Кайа, замирая, разряжается в резком толчке. Сначала на язык, потом отстраняется и продолжает прямо на губы, шею, ключицы.       Дилюк облизывается и смеётся. Челюсть ноет. Бессилие накрывает пуховым одеялом. Он раскидывается на простыне, как выжатый, и шепчет:       — Психолог явно имел в виду другое, когда советовал отпуск.       Кайа усмехается, ложится рядом, такой же довольный и ленивый. Тянется губами к его уху и снова выдыхает это невыносимо красивое «mi rosa ardiente».       На утро они ни о чём не договариваются, но и не прощаются. Проводят день вместе — гуляют, смеются, едят чуррос на пляже, ныряют в прохладную воду. Кайа целует его под водой. Дилюк захлёбывается и бьёт кулаком в плечо, а Кайа смеётся, как будто ему никогда не было так хорошо.       Страсть захлёстывает их везде: в переулке у сувенирной лавки, в примерочной, в лифте отеля. Всё происходит будто бы между делом, незапланированно — просто потому что нужно. Необходимо.       На время Дилюк теряет память о своей жизни: о винодельне, фамилии, обо всех отцовских правилах, вбитых в подкорку. С Кайей нет морали. Нет границ. Есть только тело, язык, имя.       Но любой отпуск однажды заканчивается.       Он возвращается в Германию с тяжестью в груди и браслетом на запястье. Тонет в делах, заполняет пустоту переговорами, виноградниками и поездками на производство. И настойчиво убеждает-убеждает-убеждает себя, что там, на берегу Средиземного моря, была интрижка. Не больше.       Поначалу даже получается.       Потом начинаются сны. Там Кайа. Всегда в новых образах: то на берегу, то в толпе, то — с другим. Он улыбается чужому мужчине точно так же, как когда-то улыбался Дилюку, танцует с ним, обнимает, целует, и от этого становится невыносимо.       Дилюк просыпается в поту. Смотрит в потолок. Весь день ходит с горечью под рёбрами.       Когда он думает сорваться и поехать в Валенсию, в голове противовесом выступают мысли:       А если всё это ложь?       Кайа давно нашёл другого, охмурил сотню таких же туристов. Тебя не ждут. Ты будешь стоять там, как ревнивая жена? Он запретно красив, чтобы принадлежать кому-то одному. Не для тебя.       Больно. До оскомины в челюсти.       И Дилюк не возвращается через год, первым нарушает данное на браслете слово. Лучше не знать, что там на самом деле происходит, чем столкнуться с реальностью.       Потом, ещё пару месяцев спустя, он начинает сходить с ума: ищет знакомые черты в прохожих, улавливает запах духов, слышит голоса. Сердце вздрагивает, прежде чем разум успевает разочароваться.       Вы спросите, обменялись ли они номерами?       Да. Дилюк оставил свой на листке бумаги. И теперь гадает — потерялся ли он, или Кайа просто не захотел звонить.       Лучше бы потерялся.       Перед сном Дилюк пьёт успокоительное, ложится и смотрит на павлиньи перья в вазе. Они, как и всё, что осталось после того отпуска, не дают ему забыть.

***

      Германия. Рюдесхайм-на-Рейне.       Дилюк выходит из офиса, в руках охапка документов, на солнце сверкает подаренный браслет, и он, щурясь, достаёт телефон и проверяет смс. Отец должен сообщить, куда всё это везти — курьеры заболели, так что он на подработке.       С закатанными рукавами Дилюк стоит у перехода, ждёт зелёный, галстук съехал вбок, и ветер, как назло, растрепал и без того спутавшиеся волосы. Ему бы только дойти до машины и уехать.       Из мыслей вырывает запах дыма, сладких чуррос и вина. Вновь мерещится. Мерещится и юноша, идущий в его сторону. Мерещится улыбка и озорной взгляд.       — ¡Hola! — машет незнакомец.       Дилюк замирает, бумаги чуть не падают из рук. Но незнакомец подходит совсем близко, касается браслета на его запястье — на своём носит такой же.       — Hola, Дилюк. Ты обещал приехать!       Внутри всё сводит. В носу щекотно, к глазам подступает тепло, в горле встаёт ком — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Сердце в груди отбивает ритм кастаньет: тум-тум, тум-тум.       Не веря глазам, он встряхивает головой, щипает себя тайком за локоть, но видение не исчезает — стоит перед ним и сияет ярче солнца.       — А-у? Ты разучился разговаривать за это время? — спрашивает Кайа.       Дилюк сглатывает ком. Невозможно!       — Ты же не говорил на немецком! — упрямо убеждает себя в галлюцинации.       Но Кайа тянет неловкое «э-э-э», чешет затылок и краснеет, уводя взгляд.       — Говорил, mi rosa ardiente, но просто ты был столь милым, что мне было интересно и дальше слушать твои любовные признания.       Теперь краснеет Дилюк. Стремительно. Словно вскипевший вулкан. И ловит себя на том, что впервые всерьёз хочет ударить этого негодяя.       Кайа, чувствуя опасность, смеётся и крепче сжимает его руки. Бумаги всё-таки рассыпаются, шелестят, ложатся на асфальт. Дилюк хватает его, прижимает к себе и целует — прямо здесь, на улице, у окон отцовского кабинета, лижет губы со вкусом мятной жвачки, и тысячи искр вспыхивают в животе.       Кайа обнимает за шею, виснет, не бежит. Он приехал ради него. Трётся носом о нос, говорит, что ждал, что скучал, что Дилюк, дурак, дал неправильный номер.       Оказалось, всё так просто.       Сгребая своего знакомого незнакомца крепче, Дилюк дрожит и пытается успокоиться. Паника захлестывает, душит, надувается внутри, как пузырь, и взрывается. Остаётся пустота и непреодолимое желание больше никогда Кайю не отпускать.       Их маленькая фиеста продолжается. Чувства, однажды вылившиеся за край, как вино из перелитого бокала, уже не вернутся в понятие «нормальные».       А им и не нужно.