Однажды в Ужице

Индро понятия не имеет, зачем потащил юного пана в Ужице. Проклятую, смердящую конской мочой и соломой, где ещё намедни прогремело ритуальное убийство нечестивца-разбойника - да только кому какое дело? Пан сказал - "едем", значит, ехать было надо. И вопрос обсуждению не подлежал; ни в каком виде, ни при каких обстоятельствах и ни при каких условиях. К тому же, судя по поджатым губам и упёртому взгляду - Индржиха посещало сильное предчувствие, что в случае отказа в Ужице он всё равно отправится. Только пешком и без кобылы; спеша вслед за наместником подобно шелудивой дворняжке, разве что пыль хвостом со всех большаков не собирая. Говоря по правде - ему бы этого... Не очень хотелось. Ему хватило самого первого раза. Он вообще-то не горделив, но до сих пор пытается забыть ту нахальную улыбочку, коей наградил его панич, едва он притащился с высунутым языком к их лесной стоянке. Ублюдок, — раздражённая (но беззлобная) мысль. Злиться на Птачека - всё равно, что злиться на упитанного королевского кота. Совершенно бессмысленно и в чем-то даже оскорбительно, он имеет в виду. Так что да. Индро совершенно не знает, на кой чёрт (прости-господи грешного. Крёстное знамение) он ляпнул про Ужице и тамошние распутные кабаки. Ещё больше Индро не знает, пожалуй, только зачем выболтал приятелю о своем старом знакомом из пресвятая святых. Он ведь ещё от прошлого их совместно прожитого кутежа не отошёл... —У тебя действительно есть в друзьях священник-пьяница? Ян смотрит на него сквозь щёлочку лисьих век. —Вместо которого ты читал проповедь, пока он, с бодуна, полоскал алтарь своими святыми мощами?.. Я точно правильно тебя услышал, друг мой? Индржих покрывается весь донизу красной краской. Несмотря на пристальное внимание отдельных персон к такой вот своей особенности, сам он такого восторга вовсе не разделял. Птачек говорил, мол - "мило". Говорил: "не страшись показаться нелепым, болванчик - всё равно ни одна девица не обратит на тебя внимание так, как я!" - но что-то Индро так не думал. Учитывая к тому же, что все сказанное паном следовало трижды пропускать через сито насмешки. В искусстве издевок благородным господам не было равных. —Мы едем, черт тебя дери. Я хочу лично засвидетельствовать безобразие, что творится на просторах нашей необъятной родины, — было сказано ему после невнятных оправданий. Жёстко, чётко и по делу; жаль только, что дела у Яна ограничивались обычно загулами, усмехается Индржих. Он не видел смысла спорить. Поэтому сейчас, когда они вдвоём подъезжают к воротам деревеньки, он высматривает из седла знакомые лица. Ещё издали Индро заприметил крепостного управляющего - на данный момент, впрочем, выглядевшего куда более благодушным, чем в их первую встречу. Его голос стался таким же, каким он его и запомнил - уставшим и замученным до всех внеземных пределов: —Ба. Вот так гости... Неужто сам Птачек из Ратае? Не спешиваясь и не доезжая до управленца четверти мили, наместник окидывает его с ног до головы ледяным взглядом. —Так-то тебя, значит, учили приветствовать господина? —Не сердись, пан. Тут нечасто приветствуют знатных господ, — рихтарж усмехается; затем вновь серьёзнеет, — Чем обязаны честью? Никак с Ганушем беда, благослови Бог его душу? —Всё с ним в порядке. Что с ним сделается, старым болваном, — Птачек фыркает, чуть натягивая в руках поводья. Припустивший за ним трусцой Индро прячет усмешку за весьма ловким зевком: последнюю реплику несовершеннолетний наследник пробурчал тихо и себе под нос. Слишком тихо, чтобы это слышал кто-нибудь, кроме него самого - ну и ещё, возможно, Индро. Опекуна он побаивался настолько же сильно, сколь и любил (хоть и не демонстрировал обычно ни того, ни другого). Не дожидаясь от бюргера ответа, он припускает к особняком стоявшей хижине: той самой, куда указал ему ещё по прибытии Индржих. Понимая, что оттягивать неизбежное, в общем и целом, вполне бесполезно. Его старый товарищ обнаруживается там же, где и всегда - лицом вниз на досках. Богута не изменял обычно своим традициям, а потому распластался сейчас по полу, рукой зачем-то шаря у стыка стены. И не оторвался от своего занятия, даже когда заслышал скрип половиц под ногами. Кивнул только приветственно Индро - и лишь слегка мазнул взглядом по его спутнику; может быть, не признавший в искусно одетом мальчишке знатную кровь. А может, действительно ни капли не впечатлённый, усмехается Индржих. Хотя скорее всего, думает он - его добрый знакомый просто занят поисками вина под половицей. Что-то похожее он, во всяком случае, помнит ещё с прошлого раза. Когда чуть не умер от похмелья без запасов этого самого вина. Понаблюдав за мельтешениями ещё чуть-чуть, Ян наконец заботливо интересуется: —Отец. А отец. Не боишься жалоб пражскому епископату? Как прихватят за твою благословенную задницу, никакой Господь тебе, боюсь, уже не поможет. Всегда хотел взглянуть на висельника-божия, ха-ха! Когда Птачек проплывает мимо него к оконцам, чтобы понюхать солнышко, от звонкого смеха сотрясаются ставни на рамах. На эту реплику Богута таки отрывается от своего занятия; смотрит в недоумении на него, будто сейчас только обратив внимание на ещё одного присутствующего. И выгибает смиренно бровь. —Мой господин, — священник скромно улыбается; улыбка эта, правда, слегка подпорчена откровенной иронией, — Вам не страшны никакие жалобы, если вы - единственный в этом клоповнике, кто умеет держать в пальцах перо с чернилами. Никто из них не умеет писать инстанций. —А я говорил тебе обучиться наконец грамоте. Хоть будешь знать, как кляузничать. Весело же, — проходя своей вальяжной походкой левее Индржиха, Ян бормочет ему на ухо. Соратник закатывает глаза. Но тот уже, пока старый друг не успел ответить, звонко хлопает в ладоши: —Ну - за дело! Padre, тащите свои лучшие запасы, в вашем клоповнике сегодня пополнение! На скамью с глухим стуком шлёпается кошель монет. Стоявший неподалёку Индро согласно кивает. —Вот это разговор, — сразу оживляется пастор. Даже от половиц отворачивается, с подозрительной для такого человека резвостью, — Сейчас не могу, а через час-другой за милую душу. У вас, молодых, на уме только гулянки - а мне о будущем думать надо... Индро едва удерживается от уточняющего вопроса: не о том ли будущем думает отче, которое в прошлый раз так лениво вышло вместе с ним с сеновала?.. И уж не то ли это будущее, где вместо утех на жёсткой подстилке следует заранее заиметь комфортабельное лоно кабацкой комнаты, чтоб не пришлось потом полночи вынимать опилки из задницы?.. Неважно. К тому времени, как он формулирует свой язвительный пасквиль, Богуты уже и след простыл. А его самого тем временем, не дожидаясь священника, уже тащат по направлению к единственному месту досуга в городе. Как-то Ян говорил ему, навеселе, приобняв за талии сразу двух девушек из трактира - что вусмерть не представляет, как чернь развлекается без выпивки. Это, говорил Птачек, пока вис пьяным кулем у него на шее по пути в замок - это, говорил он, лучшее из времяпрепровождений абсолютно на все времена и эпохи. Лучшее; Определённо. Пройдёт ещё пятьсот лет, орал во всё горло Птачек, а эта забава останется неизменной: даже когда не будет уже не Ратае, ни Священной Римской империи, ни трактиров с кабатчиками... Индржих был с ним вполне согласен. Именно поэтому он сидел сейчас в чересчур (он бы даже сказал - слишком) знакомом кабаке и глушил из горла столичную. С чувством, толком и расстановкой; торопиться всё равно некуда - за те пару часов, что они с Птачеком дожидались богобоязненного компаньона, уже успело порядком стемнеть. И даже когда тот наконец явился, заявив о себе счастливым выкриком, на душе у Индржиха всё равно неспокойно. Паршиво как-то. Пальцы сжимают кружку с напитком так сильно, что вот-вот раздавят в ней ручку - а взгляд, хоть и слегка плывущий, нет-нет да бегает по всей корчме: в поисках одного конкретного человека. Того, что смеялся сейчас в окружении местных за соседним столом, под аккомпанемент из бравад и кокетливых визгов. Индржих и сам не понимает, почему это зрелище вызывает в груди тоскливое чувство одиночества. Он настолько увлечён своим наблюдением (и обкусыванием копченой пряности в руках), что даже не замечает под ухом любопытное: —Нравится он тебе, Индро? Богута насмешливо глядит на него из-под кустистых своих бровей. Индржих едва не проглатывает копчёную колбаску целиком. —А?.. —Я говорю: не стыдно, на людей своим взглядом порчу наводить? Ты в его камзоле скоро дыру прожжёшь. Только не говори, будто всего лишь обеспокоен безопасностью вверенного тебе сокровища, — смешок еле слышен, пока Индро, плюясь, пробует откашлять попавшее в лёгкие пиво. Горло наконец перестаёт драть изнутри куча кошек. Он делает глубокий вдох. —Это подопечный господина Гануша из Липы. Которого уважает пан Рацек. Которому подчиняюсь я. Так что... В некотором роде... — Индржих почти гордится, как равнодушно звучит при этих словах его голос; лишь немного ему надо откашляться, чтоб сохранить этот настрой, — Так что, стало быть, пан Птачек - и мой правитель тоже. Я просто служу ему верой и правдой. На всякий случай он уточняет - завидя скептический взгляд напротив: —Вот так. И всё. —«И всё»? — ему в ответ хитро улыбаются. —И всё, — железобетонный вердикт. Индро как можно суровей опирается локтями об утварь, едва не ломая при этом прогнившие доски. Пастор лишь машет рукой. —Ну так спляши с ним, раз такой неприступный. Развлеки знатство, потешь самолюбие. А потом, глядишь, и кое-к-чему другому у вас перейдёт... Усмехаясь, Богута делает знак кабатчице подлить в стаканы ещё до краёв. А Индржих... Индржих... Индржих замирает. Несколько секунд к ряду он переваривает услышанное. Слова богослужителя сорвались с губ с такой небывалой легкостью, словно он тут ему рассказывал о попавшей в силки зайчатине - но уж никак, содрогается Индро, не об ужаснейшем из пороков, который только носит на себе земля обетованная. Ну нет. Это уже слишком. Даже для него. В конце концов он собирается с духом. —Святой отец... Так ведь... Это... — Индро наклоняется близко-близко к немытой шее; смущение на собственных щеках уже алеет пьяным румянцем, — Так ведь... Тут он практически переходит на шёпот. Остаток вопроса утопает в стыдливом отвращении: —...разве это не грех? И без того вечно удивлённые (будто совиные) глаза открываются ещё больше, стоит ему вообразить всё святотатство подобной мысли. Богута довольно крякает. И тянется через весь стол к кувшину с вином: —Грех, сын мой, есть слабость тела и немощь духа. В естественных человеческих потребностях нет ничего греховного. Индржих краснеет ещё больше. —Вы же поняли, что я имею в виду. —Вполне. Когда при этих словах на него бросают до одури ласковый взгляд, у кузнецова сына пропадает дар речи. Практически полностью. Удивительно. Индро, разумеется, наслышан о реформаторских новаторствах так обожаемого пастором Гуса в Праге. Просто не предполагал, что эти реформаторства были... Кружка чуть не выскальзывает из ослабевших пальцев. ...настолько реформаторскими. —Раз вы так говорите... — скалицкий всё ещё неуверен. —Не бойся, мой мальчик. Если что - ты всегда знаешь, где можно замолить грехи. Всё, что не прощу тебе я, простит Господь, да восславится имя Его во веки веков... Священник с чувством опустошает пятнадцатый стакан пойла. Подмигивает лукаво трактирщице возле стойки - а после увлекает её и подвернувшихся под руку селян в дикую кучу-малу где-то возле кабацкого крыльца. На Индржиха больше не обращают никакого внимания. У него присутствует сильное подозрение, что, наверное, оно и к лучшему... Может быть, все не так уж и плохо - учитывая, что Богута, невзирая на бытность свою странноватым монахом, являл собой все же добропорядочного и честного человека. По большей части. Кроме тех случаев, когда устраивал дебоши на деревенской ратуше, по крайней мере. Индро чуточку успокоен этими мыслями. Совсем немножко. Как ни крути, а проповедник из его старого друга был весьма убедительным. Чувствуя, как улетучивается постепенно его неуверенность, подстегнутая двумя кернами крепкого горячительного, он кидает распоследний взгляд в сторону друга. Их одинаковый с паном возраст нисколько сложившейся ситуации не помогал - потому что Индржих, чёрт их дери во все щели, понятия не имел, как обращаться с особами голубой крови. Он-то всего лишь ремесленник... "А, чёрт с ним. Попытка не пытка." Поднявшись с места, неожиданно твёрдой походкой он движется в направлении спутника. —Пан. Можно тебя на минутку? Как можно небрежней он кивает в сторону свободного закутка меж скамей. Туда, знает Индро, где нередко проливалось пиво и бились чужие носы - и туда же, куда молодые бахвалы приглашали своих избранниц на пляски. Едва отзвучал этот его нелепый вопрос, воздух вокруг наполняет молчанье. Смех за столом стихает, а Птачек, развернувшись вполоборота от девушек, глядит теперь прямо на него. Индржих и сам не замечает, как рука его оказывается на господском предплечье - или не хочет замечать, чтобы не нарушать только этот божественный миг чужого оцепенения, так непохожий на обыкновенное бахвальство наместника. Потому что полюбоваться было на что. В лицо ему ошарашенно сверкают широко-широко раскрытым ртом. Как у лосося, хмыкает Индро, если б Птачек мог не только трепать языком, но и рыбачить. Молчание чересчур затягивается. Присутствующие за столом ждут. Он просто не может ударить перед ними в грязь лицом. —Заинтриговал, мерзавец. Веди, — Ян наконец обретает возможность шевелить губами. Растерянность, мелькнувшая на секунду в зрачках, вновь уступает место развязности, и молодой барин карабкается по полам сюртуков вслед за ним. Если даже тот и ошеломлён таким его предложением - но виду не подаёт. Хорошо, думает Индржих; очень хорошо. Чертовски уверенной поступью (настолько, насколько это вообще возможно, чтоб прикрыть дрожащие ноги) он ведёт его в середину трактира. Он совершенно точно уверен, что, несмотря на сотню геройских подвигов Яна в тавернах Богемии, такого опыта у него ещё точно не было. В хорошем смысле или плохом, правда, покажет лишь время. Вздохнув, Индржих выпрямляется во весь рост перед товарищем. А после прикусывает нервно губу. Была, впрочем, одна проблема... Не настолько большая, как бойня в Нойхофе, разумеется - но всё же достаточно существенная. В данной ситуации. Холодея, как от подступающей лихорадки, Индро проталкивает вглубь горла слипшийся ком. Он ведь совсем не умел танцевать. "Отлично, кретин. И кто из вас теперь безрассудный дурак?" — ироничная мысль. Которая, впрочем, надолго в пустой голове не задерживается, стоит Птачеку требовательно покашлять перед самым его ухом. Очень требовательно. С очень красноречивым взглядом. И с очень большим нетерпением. "Значит, будем импровизировать", — с таким обречённым вердиктом юного пана обхватывают за плечи. Индро пару секунд размышляет, стоит ли хватать друга за талию, как он делал это в своих ребячьих гулянках с Бьянкой - но после оставляет эту идею до лучших времён; у него нет стопроцентной уверенности, что после этого его не впечатают мордой в пол. Первые пару шагов, на удивление, получаются довольно неплохо. Не весть что, конечно, пыхтит про себя ратник - изо всех сил пытаясь удержать равновесие на носках латных сапог - но очень и очень приемлемо. Для того, кто плясал разве что в деревенских полях, тем более. Некоторые из благородных господ, впрочем, такой его радости не разделяют. —Ну чего? Покажешь наконец, как вас там, свинопасов, в Скалице гоняли, или мне всё самому делать?.. Индржих едва не спотыкается на ровном месте. А Птачек смотрит. Прямо ему в глаза. В душу. Улыбка - насмешливо-теплая. Странно глумливая, но в то же время наполненная такой святой искренностью, будто того и гляди выплеснется из каждой складки в углу мальчишечьего рта: Индро хорошо успел изучить мимику пана. Так же хорошо, как и любые другие из проявлений личности господина. Задерживая от волненья дыхание, огромным усилием воли он берёт себя в руки. Ян Птачек хорош в ухаживаниях. Шаг. Ещё шаг. Подскок - разворот. Кабатчицы подпевают бродячим менестрелям, подбадривая их двоих ритмичными хлопками. Ян Птачек боится жужелиц-луговых, которых в родных краях Индро ребятня называла обычно "скакунчиками" (только это была страшная-страшная тайна; Индржиху было поведано это спьяну и натужным шёпотом. Так что он вообще не уверен, что ему когда-нибудь простят, если он разболтает про будущего правителя такую позорнейшую во всех отношениях хулу). Схватив наследника за руку, с легкостью он проворачивает его вокруг себя на два оборота. Тот хохочет: нравится, значит. Или просто смешно - поди разбери, когда голова кружится от восторга, а во рту будто нагадило стадо коров. В любом случае, Индро знает, что когда пан смеется - это хорошо. Для всех, в принципе. Едва ладонь нечаянно проходит по застарелому шраму на лопатках, смех обрывается. В его руках невесомо вздрагивают. У Яна Птачека до сих пор иногда бывают кошмары о засаде, в которую они попали в день своей вылазки на охоту. Индро проводит остекленевшим взглядом вдоль бочек. Если бы он опоздал тогда хоть на минуту - вместо знакомой ухмылки во снах бы ему являлась окровавленная молебным ужасом маска. Пальцы вокруг ладони сжимают сильнее: странный, нервный жест испуга. Бездумно Индржих ведёт большим пальцем по костяшкам. Успокаивая не столько другого человека - сколько себя. Ян Птачек прижимался разгорячённым лбом к его шее, пока он гладил взмокшую от позорного ужаса поясницу, сидя на краю господского ложа в Пиркштайне. Крепко прижимался. Отчаянно. Слушая, тяжело дыша и внимая каждому слову о том, что его всенепременно защитят. Индро не собирается больше смотреть, как на его глазах умирают любимые ему люди. Его руку не сбрасывают, когда Индро кладёт её на широкую спину. Только хмурят задумчиво брови: может, вспомнил огрызок бредовой ночи?.. На следующее утро Ян Птачек поднялся с постели засветло. О молчаливой благодарности свидетельствовал лишь колкий взгляд искоса - брошенный аккурат перед тем, как ускакать по своим пановьим делам прочь. Позже на столе у Индро лежал новенький шеврон; модная западноевропейская штучка прямиком из священной Франции, где юный наместник успел побывать в глубоком детстве - и где впечатлился внезапно узорчатыми эмблемами на баской ткани. Тот самый шеврон, что третьим днём Индро бережно вшил в свой кафтан и таскал с собой сквозь лёд и пламя, чувствуя согревающее от него тепло даже в промозглые вечера. Улыбаясь, он прикладывает ладонь к скоровенному местечку возле груди. И ведёт пана в сторону. Ян Птачек - неплохой боец. В этом Индржиху пришлось убедиться, едва его медвежий пируэт был грациозно прерван сильным рывком извне; точно такими же движениями, он вспоминает, пан двигался на поле боя. Если б не его иництатива, валяться бы сейчас ему на заплёванном и залитом пивом полу. Индро бы даже поблагодарил его за такую неслыханную щедрость - если бы только засранец был хоть немножечко посговорчивей. —В следующий раз прикажу тебя высечь. Чтоб не зевал, поганец, — самоуверенный взгляд. Наместник с издёвкой глядит на него сверху вниз: "попробуй, мол, что-то сделать". Стиснутые зубы скрыты за натянутым вздохом. Ян Птачек - наглый, надменный, избалованный пёсий сын, острее которого на язык не сыщешь и по ту сторону Сазавы. Индро охает от испуга, прежде чем руки его заламывают сзади. Сердце пропускает удар. Когда его тело прижимают к себе ближе, тёплое дыханье растворяет в себе все мысли. И хорошие, и плохие тоже. Остаётся только собачья тоска. Ян Птачек - его самая большая головная боль. Индро пригибается ближе. ...и он же - его спасение. Панич вдруг ойкает. —Курва мать, дурачьё! Ты можешь ещё сильнее отдавить мне ноги, чтоб я уж точно на кобылу не смог взобраться?! —Прости, пан. Побитым щенком Индро смотрит на господина: как он мог так зазеваться?.. Как прогадал?.. Будто и не было скабрезных мыслей. Плечи приподняты. Губы вместе. Взгляд - снизу вверх. Всегда срабатывало. Птачек, не мудрствуя лукаво, просто не мог долго буйствовать при этаком его виде - особенно, когда одним только покачиванием головы (и шмыганьем носа) ему напоминали, кто именно вытаскивает пана из всех его передряг. В том числе, с потенциальным смертельным исходом. Краткий миг близости окончен. Ян спрыгивает с мостков, потирая ушибленную ступню, и скачет (преувеличенно тяжко) на одной ноге к скамьям. И вместе с тем на ходу вещает, даже не потрудившись в его сторону развернуться: —Вот так и потакай плебсу на свою голову... Понятия не имею, с чего ты за мной таскаешься все время, — он раздраженно бормочет, — Если бы не мои приказы, ушёл бы, как только отмашку дали. Как все... Как все эти... Надтреснутый голос. —...эти болваны, — Индро слегка поднимает брови: он правда слышит в тоне отчаянье - или это лишь игра его подпитого воображения? Вряд ли это действительно его дело. Сев на скамью рядышком, он жмёт плечами: —Неправда. Не ушёл бы. В глаза барину глядят со всей возможной серьезностью. —У тебя доброе сердце, пан. "Хоть ведёшь ты себя иногда, как козёл на случке", — так и просится на язык язвительный шлепок. Он, возможно, и не сдержал бы его, если б не опаска попортить интимность момента этой своей правдой-маткой. Птачек мычит что-то полуразборчиво - нетипично - а после опрокидывает внутрь ещё стопку шнапса. Опьянение в нотках звучит теперь сильнее, чем когда бы то ни было: —Ну так отблагодари меня за эту мою доброту. Вполне, знаешь ли, пр'риемлем-мая цена за мои услуги... А? А-а-а?.. — раздражающий хохот, — Чего замер, крошка-кузнец? От проступившего в тоне снисхождения передергивает; он ведь всего на хренов месяц старше! — возмущённо думает Индржих, от чёртова гнева чуть сползая со скамьи под столешницу. А Птачек - да что Птачек? Сидит все так же, нахально, с ухмылочкой; уверенный, что знает всё, что только может прийти в мозги черни под выпивкой. И готовый с такой же страстью на любое из этих действий ответить. Его счастье только, что Индро, кажется, знает, как его заткнуть. ...и, к сожалению, не знает, как затормозить собственную дурную голову, когда внезапная мысль встревает туда с упорством половецкой стрелы. Когда времени на раздумья уже не остаётся, одним резким движением он подаётся вперёд. Накрывает чужие губы своими - влажными от слюны и дешёвого пойла. Не встретив на пути ответного сопротивления, молча благодарит всех, кого только можно, за такое вот удачнейшее (относительно) стечение обстоятельств; сам не зная, на кой чёрт вообще понадеялся. Удачей, откровенно-то говоря, конкретно в этом трактире и конкретно в этот момент даже не пахло. Только когда дыхание наконец спирает от волнения, он наконец отлипает от чужого тела. Во рту, помимо дешевого вина с погребов трактира, ощущается терпкий привкус восточных специй - он знал, что юному пану нравится всё восточное. Включая, видимо, кухню. Вкусно. Сам же Птачек тем временем таращится на него широко открытыми глазами. Смущённый и без малого ошарашенный. А уже какую-то секунду спустя происходит самый худший из всех возможных вариантов развития, обречённо понимает Индржих - потому что воздух вокруг вдруг взрывается визгами похвальбы. —Ты меня с кем-то перепутал, Индро? Может, с одним из своих деревенщин, с которыми якшаешься в каждом задрипанном помойнике?! Отвечай! Индро спотыкается на полуслове. И отскакивает от пана, как от ошпаренного кипятком котла. Разом вдруг протрезвевший ум пронзает страх - едва до него доходит, что он, чёрт возьми, только что сделал. Осипнув от ужаса, Индржих и сам удивляется, насколько жалобно звучит сейчас его голос: —Я... П-приношу глубочайшие извинения, господин. Это просто недоразумение. У м-меня и в мыслях не было... Его прерывают властным взмахом руки. —Тихо. Мы поговорим о твоем неподобающем поведении позже. Когда ты наконец покажешь, на что годишься. Вкрадчивый тон звучит совсем рядом с ухом: —Потому что я, чёрт дери, весь вечер от тебя этого жду. Чувствуя, как умирает постепенно у него всё в груди со стыда, он не смеет даже поднять взгляд. Лишь когда затянувшееся молчание демонстрирует, что его пока (вроде как) не собираются гнать от себя прочь, Индро решается приоткрыть осторожно веки. Совсем немного - только чтобы поглядеть на уготованную ему небом реакцию. И тут же встречает зеркально-голубой отблеск в глазах. Яркий-яркий, как гладь озера поутру. Убедившись, что на него смотрят, юный Птачек улыбается; паскудненько так улыбается, с хитринкой. Как обычно. Приподнимает небрежным своим жестом его подбородок: так, как умел лишь он, разбалованный и нахальный мальчишка благородных кровей. Индро почти ведёт в сторону от пряного запаха трав и пота, когда ратаевский пан проводит большим пальцем по мягким, слипшимся сладковатой негой губам. А после вовлекает в ответный поцелуй. С исконно дворянской напористостью, дерзко - и точно-точно с полной осведомленностью в том, что делает. Он уверен. Возможно, думает Индржих, млея в объятиях рук с золотыми перстенями... Возможно, идея с поездкой в Ужице была не так уж и плоха. И, возможно, ему стоит ещё один раз проставиться перед церковником. В качестве благодарности за божественное - воистину чудеснейшее - прозрение.