Безусловное

Юра сидит меж разведенных ног, а глаза его блестят переливами граненных алмазов, сверкают преданностью где-то в самой глубине — надо уметь разглядеть, уловить почти незримое. Хотя, все предельно очевидно даже в том, как Брагин перебирает длинными, неловкими, худыми ногами, устраивается поудобнее на своих угловатых коленях, а пальцами ласково скользит по мишиным бедрам и кажется, его раздражает ощущение жесткой джинсы под мягкими подушечками, кажется, ему хочется ощущать горячую кожу. Юра смотрит невинно, хлопает своими пленительными ресницами-завитками, пока его очаровательные брови изогнуты домиком, напряжены и весь он выглядит так будто совершенно не понимает, что происходит, словно не он мгновение назад, после очередного глубокого влажного поцелуя вдруг мягко толкнул Мишу на диван, словно не он тут же изящно и спешно опустился перед ним на колени, не он подполз ближе к его ногам, и, прихватывая ловкими цепкими пальцами, развел их сильнее в стороны. Миша считал, что смотреть сейчас на такого Брагина и есть самое настоящее, ужасающее преступление, настолько серьезное, что никакая апелляция в суде не пройдет, как ни надейся, и только ему было позволено совладать с этим зрелищем, с этим развязным безобразием. Пока это сокрыто за дверью мишиной квартиры — оно не существует, это иллюзия сумасшедшего, наваждение, мираж, приторная, мучительная фантазия. И Миша может поклясться, что уничтожил бы любого, кто был бы удостоен любоваться таким Юрой, посмел бы любоваться, и даже допускать такое в мыслях болело тяжестью, закручивалось в желудке мерзким тянущим ощущением. Наслаждаться таким Юрой, отдаваться секундному вожделению, желать так сильно, испытывать сокрушающее чувство собственничества было только его, мишиным, грехом, и он готов был расплатиться за него на великом суде, откровенно покаяться в страшном пороке, но это потом, не сейчас... Не когда Брагин, заученным движением подцепив замок ширинки и выдернув лязгнувшею пуговицу из петли, захватывает края плотной джинсы сразу вместе с бельем, осторожно приспуская раздражающую одежду с мишиных бедер. Оголяет вмиг захолодевшую персиковую кожу, тут же покрывшуюся мурашками, тянет вниз, на себя, да так, что Мише приходится упереться в сидение, ухватившись, и приподняться, чтобы не свалиться с дивана, прокатившись по обивке. Юра бережно, чутко складывает длинные, тонкие пальцы в кулак, оборачивая их вокруг мишиного члена и ведет вверх в плавном, размеренном движении. Его большой палец, почти достигнув верха, мягко гладит под головкой, обводя чувствительную кожу и растирая ее подушечкой, и Миша покорно отвечает ему коротким, но громким, раскатистым стоном. Брагин отводит свой взгляд от начинающего наливаться твердостью органа, испещренного маленькими перевивами вен, и переводит его на Мишу. Нравится ему рассматривать Мишу в любом виде, но в таком — расслабляющемся, мгновенно подчиняющемся, тающим под его умелыми поглаживаниями, разрешающим дарить и демонстрировать юрино обожание другими способами — нравится особенно. Тот смотрит сверху вниз неверяще, ошеломленно, но легкая, чарующая матовая пелена, покрывшая синеву его глаз, говорит о том, что Миша совсем даже не против своей сладкой участи. Юре хочется флиртующе-заигрывающе, озорно улыбнуться, но по какой-то причине он остается серьезным. Остается сосредоточенным он и тогда, когда подаётся вперед, оставляя легкий, кроткий поцелуй на бархатной, горячей, тонкой коже под своими пальцами. Остается внимательным и обходительным, когда широко, размашисто лижет шершавым языком, смиряя всю длину и трогательно теряется только тогда, когда обнимает губами нежную, обнажившуюся головку, пропуская в горячечность и гладкость своего рта, на пробу, примиряясь. Вот тогда оторвать взгляд от Брагина по-настоящему невозможно: брови — два изящных полумесяца, сходятся в покладистой складке, глаза меняют оттенок, словно море под капризным солнцем — с ласково-бирюзовых, на пронзительно-стальные, но все ещё живые, хранящие пламя, затаившееся в глубине, а вздернутый кончик носа благородно выводит аристократическую строгость. Юра начинает двигаться, насаживается, смачивая послушно слюной, помогает себе запястьем, крепко ухватившим мишин член, двигается в такт, ловит заданный им самим неспешный ритм, ощущая как Миша останавливает себя от невольной потребности толкнуться глубже. Юра покорно двигает головой, пытаясь сразу взять больше, пусть и получается пока лишь до половины, но Мише этого и достаточно, так хорошо, так головокружительно, просто от пьянящего осознания, кто именно делает это, кто чутко желает ублажить и подарить разрядку. Влажные, случайные, хлюпающие звуки, время от времени отражающиеся и отлетающие от стен комнаты, накрывают Мишу с головой и бьют маниакальным набатом внутри черепной коробки. Юра аккуратно нанизывается, и вдруг макушка с темными волосами замирает, вобравши в себя особенно глубоко, и Брагин вдруг снимается полностью, немного небрежно и вяло скользя кулаком по члену, вызывая дрожь в напряженных мышцах и сумасшедший стук сердца о ребра. Но Юра вовсе не отлипает, просто дает себе необходимую передышку, переводит дыхание, ласково слизывая перламутр выступающих на самой головке, переливающихся капель самым кончиком языка, смакуя вязкое и солоноватое, размазывая по нижней губе прозрачной пленкой, и Миша готов позорно погибнуть прямо здесь, со спущенными штанами на собственном диване, потому что этот бешенный контраст абсолютной брагинской невинности с которой он совершает все эти цепляюще-манящие, лукавые, почти плутовские непотребства, сталкивается внутри него холодными и горячими потоками, образуя смерч, который нарастает чем то глубинным и основательным в районе солнечного сплетения и скатывается по животу вниз расплавленным, жидким металлом, заставляя пах тяжелеть. Миша мычит гулко, когда Брагин ещё пару раз гуляет языком по дырочке уретры, прежде чем вновь опуститься, подаваясь вниз, пропуская почти до самых гланд, проталкивая прямо к задней стенке горла, шумно втягивая воздух носом, пытаясь не закашляться. У самого Юры внизу живота тянет сладко, выкручивает всё от мишиных, рычащих словно мотор, стонов и хриплых выдохов с придыханием, но он старается не обращать внимание на собственное почти болезненное возбуждение. Сейчас важно было Мише доставить удовольствие, облюбовать, вспомнить как ощущается его тяжесть и вкус на языке, распробовать заново. – Юр, – звучит после пары особенно сокрушительных движений предупреждающее, еле слышное, утробно-мурлычащее, слетающее на выдохе; "Юр, хороший мой, любимый, самый лучший" — остается подавленно-неозвученным, растворившимся в резонирующем пространстве между ними и осевшим колючими разрядами на кончиках коротких мишиных пальцев, плавно вплетающихся в юрины податливые, шелковистые, лоснящиеся волосы, что послушно пропускали между, позволяя гладить кожу головы, ласково оттягивать, направлять. Миша слова любви шептать пустоте своей квартиры и своему одиночеству уже разучился. Вернее, умел когда-то даже слишком просто, бездумно, ничего в слова не вкладывая, просто потому что нужно что-то сказать очередной мимолетной девчушке, что выпорхнет отсюда утром, не оставив и следа. Они не могли научить его любви, когда все потные и зардевшие, приникающие к нему оголенным телом с округлыми изгибами, вечно спрашивали "тебе было хорошо?" и Миша каждый раз размышлял, что значит это тошнотворное выражение? Какое имеет значение? "Ты — лучшее, что случалось в моей жизни" — заучено отвечал он им, слившимся в бесконечный, наштампованный поток, а самым старательным он проговаривал отвратительную, очевидную ложь — "я влюбился в тебя с первого взгляда". Они хихикали и испарялись, словно призраки воображения, не способные заменить, не стоящие даже сравнения, не смеющие знать, кого он постыдно представлял на их месте. А теперь Шибанов по-унизительному не мог произнести этих важных, теперь всецело имеющих смысл слов, адресованных всегда только одному, потому что они были запятнаны, исковерканы, опошлены чем-то мерзким и скверным по его же вине. Ни одна из этих вечных, как сама жизнь, фраз или добрых похвал не описывали в действительности всей полноты его чувств, не были в полной мере достойны Юры. Миша, кажется, окончательно теряет связь с реальностью, раз ему кажется, что Юра вторит ему надсадным, хриплым стоном, в очередной раз насадившись почти до конца, раскатившимся импульсами-вибрациями, и утонувшим в мишиной коже, расползающимся по низу его живота и по напрягшимся вмиг бедрам. – Юра... – журчащее, слетевшее гудящим шепотком на выдохе, сменившееся протяжным ахом на последней букве самого важного в жизни имени. Крепкие пальцы сжались в растрепанных волосах, успевая аккуратно, но требовательно потянуть вверх, снимая Юру со ствола, резко приподнимая голову. Миша выплеснулся, растекаясь по юриным губам небрежными жемчужными полосами; прозрачными, тонкими ниточками-струнами окропляя помогающие пальцы, и заходя на подбородок с едва наметившейся ямочкой, очумевши глядя на безумную, нереалистичную картину, в которой Юра довольно облизывается, собирая капли, белесой плёнкой охватившие припухшие красные губы, утирая ребром ладони остатки и, с отчаянно мерцающими глазами, улыбается, довольно так, словно выполнил свою работу на пятерку, гордящийся результатом своего труда. Миша, едва успев отдышаться и унять стук яростного метронома своего сердца, что гремел в ушах и стучал в висках, хватанул Юру в два движения, притягивая вновь к себе. Сейчас хотелось зацеловать его — развязного, нахального, с возбужденной пылью румянца на щеках и приласкать в ответ, отдаваясь этому чувству всецело, а остальное оставить на потом.