"Влюленность"

На кухне было ещё тише в этот богопротивный час. Пайк неподвижно стоял у стойки, сжимая в кулаке нож, овощи были разбросаны и забыты. Чёрт. Он снова отключился. Три дня без еды. Три дня, когда горло обжигал только виски, сигареты выжигали лёгкие, и то дорогое саке, о котором Хвей всегда говорил, что оно "создано, чтобы им наслаждаться, а не глотать как дешёвое пиво, подобно некультурным животным". Воспоминание о голосе Хвея — тот особенный тон, наполовину раздражённый, наполовину развеселённый — ударило его как пуля. Его рука сжала рукоятку ножа до побеления костяшек. Тишина квартиры давила на барабанные перепонки, прерываемая лишь ритмичным капаньем протекающего крана, который он так и не починил. Кап. Кап. Кап. Как водяная пытка. Как медленное утопление. Пайк положил нож, прежде чем желание провести им по коже стало непреодолимым. Шрамы на предплечьях, казалось, пульсировали в предвкушении, созвездие боли, выгравированное на его плоти. Его терапевт говорил представлять это желание как волну — признать её, позволить ей достичь пика, наблюдать, как она отступает. Какая чушь. Волна никогда не отступала. Она просто продолжала подниматься, грозя поглотить его целиком. Он опустил рукава, скрывая доказательства своей слабости. Его взгляд скользнул к холодильнику, облепленному магнитами, удерживающими меню доставки и забытые счета. И фотографии. Всегда эти чёртовы фотографии. «Улыбнись, ты, угрюмый ублюдок!» — засмеялся Хвей, поднимая телефон, чтобы запечатлеть хмурое лицо Пайка. Утреннее солнце лилось через окно спальни, окутывая бирюзовые волосы Хвея, делая их почти неземными. На нём была только рубашка Пайка, ткань свободно висела на его стройном теле, обнажая созвездие синяков, которые Пайк оставил на его ключице прошлой ночью. «Я не улыбаюсь для фотографий», — прорычал Пайк, потянувшись за телефоном. Хвей отпрянул, босой и грациозный на деревянном полу. «Все улыбаются для фотографий. Это как закон или что-то в этом роде». «Хорошо, что мне плевать на законы», — но даже когда он это говорил, Пайк почувствовал, как его губы дрогнули в улыбке. Хвей так на него действовал — вытягивал улыбки, словно неохотные признания. «Вот она», — торжествующе воскликнул Хвей, быстро щёлкая камерой. — «Я поймал её! Неуловимая улыбка Пайка, запечатлённая для потомков». «Удали её». «Никогда. Я вставлю её в рамку и повешу над нашей кроватью. Каждую ночь перед сном я буду смотреть на неё и вспоминать, что под этой устрашающей внешностью бьётся сердце настоящего человека». Пайк рванулся вперёд, повалив Хвея на кровать. Телефон отскочил на матрас, когда Пайк прижал запястья Хвея над его головой, их лица были в нескольких сантиметрах друг от друга. «Ты заноза в заднице», — проворчал Пайк, но без злости. Улыбка Хвея была лучезарной. «Твоя заноза». «Моя», — согласился Пайк и завладел этими улыбающимися губами в поцелуе, не оставляющем места для возражений. Воспоминание растаяло, оставив Пайка глядящим на холодильник, на фотографию, которую Хвей распечатал и прикрепил туда, несмотря на протесты Пайка. На ней Пайк закатывал глаза, но на его губах была тень улыбки, смягчающая его обычно суровое выражение. Рядом с ним Хвей сиял в камеру, одна рука обвивала плечи Пайка, он стоял на цыпочках, чтобы дотянуться. Пайк сорвал фотографию, скомкав её в кулаке, прежде чем передумать. Осторожно расправив её, он сложил снимок и убрал в карман. Затем он подошёл к шкафу, где держали хороший алкоголь — где он теперь его держал. Его пальцы сомкнулись на горлышке бутылки саке, той самой, которую Хвей берёг для «особого случая». Ну, разве не каждый день без него — особый вид ада? Он свернул крышку и сделал долгий глоток прямо из бутылки. Алкоголь обжёг горло, но это была чистая боль. Не как гноящаяся рана в груди, которая, казалось, никогда не заживала. Его пальцы нащупали медальон на шее, всегда тяжёлый на груди, постоянное напоминание. Он открыл его большим пальцем, обнажив небольшую прядь бирюзовых волос внутри. Цвет немного поблёк с тех пор, как Хвей отрезал их, но они всё ещё были яркими. Всё ещё живыми. «Не двигайся, идиот», — засмеялся Хвей, с ножницами в руке, бирюзовые пряди падали вокруг его ног, как экзотические перья. Свет в ванной блестел на металлических лезвиях, на серебряных кольцах, украшавших длинные, артистичные пальцы Хвея. — «Если ты заставишь меня напортачить, клянусь любым богом в Ионии—» «Что? Что ты сделаешь?» — бросил вызов Пайк со своего насеста на краю ванны, наблюдая, как Хвей преображается. — «Ты и мухи не обидишь». «Я могу задеть твои чувства!» — парировал Хвей, продолжая стричь с удивительной уверенностью для того, кто никогда раньше не стриг свои волосы. «Смело предполагать, что они у меня есть». Глаза Хвея встретились с его глазами в зеркале, видя сквозь ложь так же легко, как сквозь стекло. «Ты не можешь меня обмануть, Пайк. Я видел, как ты плакал во время рекламы собачьего корма». «Это было один раз, и я был пьян». «Мхмм». — Хвей вернулся к своим волосам, подстригая бока короче, оставляя верх немного длиннее. Когда он закончил, то провёл рукой по неровному результату, поворачивая голову из стороны в сторону, чтобы оценить свою работу. Стрижка шла ему — делала его скулы острее, глаза больше, подчёркивала изящный изгиб челюсти. «Ну?» — спросил художник, с ноткой нервозности в голосе. — «Вердикт?» Пайк спрыгнул со стойки и собрал горсть срезанных волос из раковины. «Я хочу сохранить немного этого». «Что? Зачем? Это жутко». «У тебя проблемы с жутким?» — Пайк поднял бровь, и лицо Хвея смягчилось. «Думаю, нет», — ответил он, а затем добавил с ухмылкой: — «Ты встречаешься с художником. Мы, по сути, изобрели жуткое». «Так вот что мы делаем? Встречаемся?» — спросил Пайк, это слово казалось странно недостаточным для того, чем бы ни была эта штука между ними. «Мы то, чем ты хочешь, чтобы мы были», — тихо произнёс он. — «Но я знаю, чего хочу я». — Выражение Хвея стало серьёзным. Он подошёл ближе, положив ножницы на стойку. «И что же это?» «Всё», — просто сказал Хвей. — «Всего тебя. Хорошие части, плохие части, те части, которые, как ты думаешь, никто не сможет полюбить. Я хочу всё это». Пайк тяжело сглотнул, горло внезапно сжалось. Никто никогда не смотрел на него так, как Хвей — будто он был чем-то драгоценным, а не чем-то опасным. Будто он стоил того, чтобы его сохранить, а не избегать. «Ты можешь пожалеть об этом», — предупредил он. «Спорим?», — Хвей поднялся на носки, прижимаясь поцелуем к уголку рта Пайка. Медальон захлопнулся со щелчком, эхом отозвавшимся в пустой кухне. Пайк допил остатки саке, в голове теперь приятно шумело. Недостаточно, чтобы притупить боль, но достаточно, чтобы сделать её терпимой. Чтобы сделать возможным то, что будет дальше. Он подошёл к двери, снимая ключи от машины с крючка. Лэнд Крузер был припаркован на улице, массивная чёрная тень в сгущающихся сумерках. Он купил его, чтобы возить Хвея в походы, показать ему горы, где он вырос. Планировал научить его рыбачить, разводить костёр, всему тому дерьму, которому научился у своего старика, прежде чем тот упился до смерти. Они так и не добрались туда. Пайк скользнул на водительское сиденье, кожа была прохладной на спине. Он не повернул ключ сразу. Просто сидел там, глядя в никуда, вспоминая всё. Их годовщина. Год вместе — чёртово чудо по меркам Пайка. Он никогда не задерживался больше трёх месяцев ни с кем раньше. Обязательства не были его коньком. Как и уязвимость, или терпение, или любое другое дерьмо, которое якобы нужно для отношений. Но Хвей был другим. Хвей видел сквозь его дерьмо, называл его своим, любил его несмотря ни на что. Они планировали ужин в каком-то модном ресторане в центре, из тех мест с тканевыми салфетками и большим количеством вилок, чем нужно любому разумному человеку. Пайк даже надел рубашку на пуговицах, хотя отказался от галстука, который Хвей пытался навязать ему. «Ты уже испытываешь удачу с рубашкой», — проворчал он, и Хвей просто рассмеялся, пробегая одобрительными руками по широким плечам Пайка. Но они так и не выбрались из парковки. Хвей был в той рубашке — глубокого бирюзового цвета, который делал его глаза похожими на океан во время шторма — и тех чёрных джинсах, которые обтягивали его задницу так, что это должно было быть незаконно. Его волосы были уложены вверх, обнажая андеркат, который Пайк помог ему выбрить неделей ранее, и он нанёс ровно столько подводки, чтобы его глаза выглядели ещё более поразительно. Он выглядел как ожившее искусство, как что-то слишком прекрасное, чтобы к нему прикасаться, и Пайк просто не мог держать свои чёртовы руки при себе. «Мы опоздаем», — выдохнул Хвей, когда зубы Пайка нашли чувствительное место под его ухом, прямо там, где челюсть встречается с шеей. Они всё ещё были на парковке своего многоквартирного дома, двигатель Лэнд Крузера даже не был заведён. — «Я забронировал столик. Ты знаешь, как трудно получить там место?» «Мне плевать», — прорычал Пайк, одна рука уже работала над пряжкой ремня Хвея, другая властно лежала на его пояснице. Окна начинали запотевать, но в гараже было тускло освещено, в основном пусто в этот час. Никто не увидит. А если и увидят — к чёрту. Пусть смотрят. Хвей засмеялся, звук переходил в стон, когда Пайк погладил его через брюки, чувствуя, как он твердеет под прикосновением. «Господи, Пайк, мы не подростки. У нас есть прекрасная кровать наверху». «Не могу так долго ждать», — прорычал Пайк, и имел это в виду. Вид Хвея при полном параде, запах его одеколона, то, как его глаза расширились от восхищения, когда Пайк появился из спальни в приличной одежде — всё это сочеталось в пьянящую потребность, которой нельзя было отказать. — «Нужен ты. Сейчас». «Ты ненасытен!» — обвинил Хвей, но он уже расстёгивал рубашку Пайка, его пальцы были проворны и жадны. «Только для тебя», — вынужден был признать Пайк, захватывая рот Хвея в жёстком поцелуе. Только для него, всегда. Они оказались на заднем сиденье, тесно, но им было всё равно, одежда сдвинута, а не снята полностью. Хвей оседлал колени Пайка, запрокинув голову, когда двигался медленно и глубоко, уличные фонари сквозь запотевшие окна создавали узоры на его безупречной коже. Его бирюзовые волосы теперь были растрёпаны, падая на глаза, и Пайк потянулся, чтобы отвести их назад, нуждаясь видеть каждое выражение, которое проходило по лицу Хвея. «Боже, посмотри на себя», — простонал Пайк, его руки сжимали бёдра Хвея достаточно сильно, чтобы оставить синяки. Он любил метить его, любил видеть доказательства себя на бледной коже Хвея на следующий день. Отпечатки пальцев на его бёдрах, следы укусов на внутренней поверхности бёдер, синяки, высосанные на шее, как засосы подростка. — «Чертовски идеален». Движения Хвея стали более настойчивыми, его дыхание резким и рваным. Он упёрся одной рукой в окно за головой Пайка, другая запуталась в коротких волосах Пайка, дёргая именно так, как он знал, Пайку нравилось. Его член был зажат между их телами, оставляя на животе Пайка влажный след от смазки. «Дотронься до меня», — умолял он, голос сорван. — «Пожалуйста, Пайк, мне нужно—» Пайк повиновался, обернув руку вокруг Хвея, поглаживая в такт ритму их тел. Машина качалась от их движений, кожаные сиденья прилипали к потной коже, воздух был наполнен запахом секса и желания. Тело Хвея напряглось, его спина невозможно выгнулась, когда он кончил с задушенным криком, изливаясь горячо и влажно на кулак Пайка, сжимаясь вокруг него пульсирующими волнами. Вид его — запрокинутая голова, обнажённое горло, приоткрытые в экстазе губы — было достаточно, чтобы отправить и Пайка за край, глубоко погружаясь в Хвея, когда оргазм прошёл через него, как ураган. Они рухнули друг на друга, потные и удовлетворённые, голова Хвея покоилась на плече Пайка. Долгое время единственным звуком было их замедляющееся дыхание, их бешено бьющиеся сердца постепенно возвращались к норме. «С годовщиной», — наконец прошептал Хвей, прижимаясь мягким поцелуем к шее Пайка. «Лучше любого чёртового ресторана», — ответил Пайк и почувствовал улыбку Хвея на своей коже. «Не думай, что это избавляет тебя от ужина», — предупредил Хвей, поднимая голову, чтобы встретиться глазами с Пайком. — «Я всё ещё хочу свою шикарную еду. И десерт». «Вроде бы мы только что съели десерт», — усмехнулся Пайк, заработав игривый шлепок по груди. «Ты ужасен», — пошутил Хвей, но он улыбался той улыбкой — той, которая заставляла Пайка чувствовать, будто он повесил чёртовы луну и звёзды только для него. — «Совершенно неисправим». «Тебе это нравится», — засмеялся Пайк, прослеживая изгиб позвоночника Хвея кончиками пальцев. «Я люблю тебя», — мягко поправил Хвей, и что-то в груди Пайка болезненно сжалось. Потому что он знал, с внезапной и абсолютной уверенностью, что тоже любит этого мужчину — любит его с яростью, которая его пугала. Любит его достаточно, чтобы сжечь весь мир дотла, если Хвей попросит. Любит его достаточно, чтобы вырвать своё собственное сердце и предложить его на серебряном блюде. Вместо того, чтобы сказать что-либо из этого, он притянул Хвея для ещё одного поцелуя, медленнее на этот раз, нежнее. Пытаясь вложить всё, что не мог сказать, в прикосновение своих губ, движение языка, бережное объятие рук. В конце концов они всё-таки добрались до ужина, опоздав на час к своему заказу. Метрдотель бросил на них понимающий взгляд, когда провожал к их столику, отмечая растрёпанные волосы Хвея и свежий след, расцветающий на его шее, расстёгнутый воротник Пайка и удовлетворённую ухмылку, которую он не мог полностью подавить. Это был лучший ужин в жизни Пайка — не из-за еды, которая была претенциозной и слишком дорогой — а из-за того, как Хвей смотрел на него через стол, будто не было другого места в мире, где он предпочёл бы быть. Будто Пайк был достаточен, просто такой, какой он есть. Со всеми разбитыми частями. Воспоминание поблекло, сменившись другим — последним, тем, что преследовало его больше всего. Тем, которое он пытался утопить в виски и крови, тем, которое толкало его к краю обрыва, на котором он теперь балансировал. Пайк завёл машину, рокот двигателя вибрацией проходил через сиденье, через его кости. Он выехал с парковочного места, мышечная память взяла верх, когда он управлял по знакомым улицам. Городские огни размывались вокруг него, смазывались, как акварели через лобовое стекло. Ему не нужно было думать, куда он едет. Его тело знало путь, прошло этот путь столько раз, что он был выгравирован в самом его существе, как шрамы на его руках, как дыра в его груди, где когда-то было сердце. Когда он ехал, последний разговор эхом отдавался в его голове, заевшая пластинка, которую он не мог выключить. «Ты должен остановиться», — предупредил Пайк, голос низкий и опасный, тот тон, который заставлял большинство людей отступить, заставлял их вздрагивать. Но не Хвея. Никогда не Хвея. — «Эта дрянь убивает тебя». На улице шёл дождь, настоящая буря, гром трещал над головой, словно мир раскалывался на части. Хвей был силуэтом у окна, лбом прижимаясь к стеклу, наблюдая, как дождь хлещет по стеклу. Он потерял вес, его одежда свисала с его тела, будто принадлежала кому-то другому. Его когда-то яркие волосы потускнели, немытые и безжизненные вокруг лица. Следы от уколов в сгибе его руки были злыми красными звёздами на его бледной коже. «Я могу справиться», — настаивал он, но его руки дрожали. Они всегда дрожали в последнее время. — «Это помогает мне работать. Помогает сосредоточиться». «Чушь», — зарычал Пайк, пересекая комнату гневными шагами, поворачивая Хвея лицом к себе. Он выглядел ужасно — скулы слишком острые, тёмные круги под глазами как синяки, зрачки сужены до точек даже при тусклом свете. — «Ты не рисовал неделями. Твоя студия покрыта пылью. Ты почти не ешь, почти не спишь. Это не ты». «Откуда тебе знать?» — спросил Хвей, и было что-то ужасное в его голосе — пустота, которой не было раньше. — «Может, это настоящий я. Может быть, всё остальное было просто... притворством». «Не говори мне эту чушь», — Пайк сжал плечи Хвея, чувствуя кости под своими пальцами как птичьи крылья, такие хрупкие, что он мог сломать их без усилий. — «Я знаю тебя. Лучше, чем кто-либо». «Никто не знает меня», — прошептал Хвей, и теперь в его глазах были слёзы, сверкающие как битое стекло. — «На самом деле. Даже я сам». «Тогда позволь мне помочь тебе», — умолял Пайк, ненавидя отчаяние в своём голосе. Он не был создан для того, чтобы умолять, не был создан для этого беспомощного чувства, терзающего его изнутри. — «Мы можем очистить тебя. Мы можем найти другой путь». Хвей рассмеялся, и это был самый ужасный звук, который Пайк когда-либо слышал — пустой и горький, и такой непохожий на яркий, радостный смех, в который он влюбился. «Другой путь для чего? Чтобы заставить голоса замолчать? Чтобы мир перестал так чертовски сильно причинять боль?» «Какие голоса?» — спросил Пайк, холодное предчувствие оседало в его желудке. Они никогда раньше не говорили об этом — о том, что толкало Хвея к игле, с какими демонами он пытался бороться. «Те, которые никогда не замолкают», — пытался объяснить Хвей, вырываясь из хватки Пайка, обвивая себя руками, словно ему было холодно, хотя в квартире было душно. — «В моей голове. Всегда. Говорящие мне, что я недостаточно хорош, что я никогда не буду достаточно хорошим. Что всё, что я создаю, бесполезно, что я бесполезен. Что тебе было бы лучше без меня». «Это неправда», — яростно закричал Пайк. — «Ничего из этого неправда». «Разве?» — бросил вызов Хвей, и теперь на его лице появилось что-то похожее на гнев, искра прежнего огня. — «Посмотри на меня, Пайк. Действительно посмотри. Я ничтожество. Я тяну тебя за собой. Я вижу, как ты смотришь на меня сейчас — будто я что-то сломанное, что тебе нужно починить. Будто я проблема, которую нужно решить». «Я смотрю на тебя так, будто люблю тебя», — прорычал Пайк. — «Потому что так и есть. Даже сейчас. Даже в таком состоянии». «Не стоит», — отвёл взгляд Хвей, и его голос сломался на этих словах. — «Тебе стоит бежать так далеко и так быстро, как только можешь. Прежде чем я испорчу и тебя тоже». «Я никуда не ухожу», — Пайк снова потянулся к нему, нуждаясь прикоснуться к нему, удержать его на месте, прежде чем он уплывёт ещё дальше. — «Мы пройдём через это. Вместе». Хвей уклонился от его хватки, качая головой. «Ты не понимаешь», — прошептал он тихо. — «Героин... он заставляет голоса замолчать. Хотя бы ненадолго. Это единственное, что помогает». «Есть и другие способы», — настаивал Пайк. — «Терапия. Лекарства. Настоящие чёртовы лекарства, прописанные врачом, а не дрянь, которую ты покупаешь у какого-то дилера в подворотне». «Я пробовал всё это», — возразил Хвей, и он звучал таким уставшим, таким побеждённым. — «Ничто не работает так, как это. Ничто не заставляет это прекратиться». «Так ты просто продолжишь употреблять?» — потребовал Пайк, гнев поднимался как прилив. — «До чего? Пока это не убьёт тебя? Это то, чего ты хочешь?» Что-то изменилось в выражении лица Хвея — ужасная покорность, решение, уже принятое. «Может быть. Может, так было бы легче». Эти слова ударили Пайка прямо в грудь, вышибая воздух из лёгких. «Не говори так», — выдавил он. — «Даже не думай об этом». Улыбка Хвея была самой печальной вещью, которую Пайк когда-либо видел. Он пересёк комнату на нетвёрдых ногах, обхватил лицо Пайка своими холодными руками и нежно поцеловал его — поцелуй, который на вкус был как прощание. «Я люблю тебя», — прошептал он, и в этом не было ни лжи, ни обмана. Только правда, сырая и болезненная. — «Больше всего на свете. Вот почему мне нужно сделать это одному. Я сейчас яд, разве ты не видишь? Я утяну тебя за собой». «Мне плевать», — Пайк накрыл руки Хвея своими, удерживая их прижатыми к своему лицу. — «Позволь мне утонуть вместе с тобой». Хвей покачал головой, слёзы текли по его щекам. «Нет. Один из нас должен выжить. И это не могу быть я». Прежде чем Пайк успел ответить, прежде чем он смог поспорить, умолять или требовать, Хвей отстранился, собирая своё пальто и ключи. «Куда ты идёшь?» — спросил Пайк, паника поднималась в его горле. — «Сейчас середина ночи. Льёт как из ведра». «Мне нужно подумать», — Хвей не встречался с ним взглядом. — «Мне нужно... пространство. Чтобы разобраться в этом». «Позволь мне пойти с тобой», — умолял Пайк, уже тянясь за своей курткой. — «Мы можем поговорить в машине. Поездить, пока буря не утихнет». «Нет», — вмешался Хвей, и в его голосе была окончательность, которая заморозила Пайка на месте. — «Мне нужно побыть одному сейчас. Пожалуйста, пойми». «Когда ты вернёшься?» — спросил Пайк, ненавидя, каким маленьким звучал его голос, каким отчаянным. Хвей помедлил у двери, рука на ручке. «Я не знаю», — ответил он наконец. — «Но я люблю тебя. Помни это. Что бы ни случилось, я люблю тебя». И затем он ушёл, дверь закрылась за ним с тихим щелчком, который почему-то звучал как конец света. Воспоминание растаяло, оставив Пайка смотрящим на дорогу впереди сквозь пелену непролитых слёз. Он провёл ту ночь, меряя шагами квартиру, звоня Хвею снова и снова, слушая гудки, пока не включалась голосовая почта. К утру он был в отчаянии, готов разорвать город на части в поисках его. Звонок пришёл три дня спустя. Не от Хвея, а из больницы. Передозировка, сказали они. Найден в номере мотеля горничной. Они пытались реанимировать его, но он был слишком долго мёртв к тому времени. Его сердце остановилось, мозг лишился кислорода. Они ничего не могли сделать. Вероятно, случайно, сказал врач, голос мягкий с фальшивым сочувствием. Пайк знал лучше. Ничто из того, что делал Хвей, не было случайным — ни его искусство, ни его любовь, ни его смерть. Он сделал свой выбор, и сделав его, также сделал выбор за Пайка. Потому что как он мог продолжать жить в мире без Хвея? Без его смеха, его улыбки, без того, как он видел красоту во всём, даже в темноте, даже в сломанных, зазубренных краях Пайка? Как он мог дышать без воздуха, наполнявшего его лёгкие, жить без сердца, которое каким-то образом стало его собственным? Кладбище было на окраине города, с видом на океан, который так любил Хвей. Там было спокойно, тихо. Такое место, где человек мог подумать, принять решения без вторжения шума мира. Пайк припарковался у ворот, фары Лэнд Крузера на мгновение осветили железные прутья, прежде чем он заглушил двигатель. Он сидел в темноте, прислушиваясь к далёкому звуку волн, разбивающихся о берег, свисту ветра сквозь кипарисы, окаймлявшие край кладбища. Он потянулся к бардачку, вытащил фляжку, которую держал там — хороший виски, дорогой сорт, который Хвей всегда покупал ему на день рождения. «Жизнь слишком коротка для дешёвого бухла», — всегда говорил он, и боже, как же он был прав. Пайк сделал долгий глоток, чувствуя, как жжение ударило в пустой желудок, согревая изнутри. Затем он потянулся под сиденье, пальцы сомкнулись на холодном металле. Пистолет был тяжёлым в его руке, утешительным весом. Он купил его много лет назад, до Хвея, когда думал, что самое опасное в мире — это кто-то другой, пытающийся причинить ему боль. Какая чёртова шутка. Самым опасным всегда был он сам — его собственное сердце, его собственная слабость, его собственная неспособность спасти единственного человека, который имел значение. Он засунул пистолет за пояс, взял бутылку виски и открыл дверь машины. Ночной воздух был прохладным на его лице, неся запах соли, кипариса и свежевскопанной земли. Он знал путь наизусть, мог пройти его с завязанными глазами, если бы понадобилось. Путь вился через кладбище, мимо мраморных ангелов и гранитных крестов, имена и даты сливались вместе в темноте. Пайку не нужно было читать их. Его интересовало только одно. Кладбище лежало перед ним как поле каменных цветов, гранитные метки, поднимающиеся из земли ровными рядами, некоторые выветрены временем и солёным воздухом. Пайк шёл по знакомой тропе, гравий хрустел под его сапогами, бутылка виски болталась в пальцах. Он совершал это путешествие так много раз за прошедшие месяцы, что его ноги знали дорогу без сознательного направления — мимо старого дуба, вокруг мраморного ангела с её скорбным лицом, вниз по лёгкому склону, где собиралась вода после сильного дождя. Могила находилась на восточном краю кладбища, глядя на океан. Пайк выбрал её специально из-за этого вида — Хвей всегда любил воду, любил, как она меняла цвета вместе с небом, любил постоянное движение волн о берег. «Это напоминает мне, что ничто не остаётся неизменным», — сказал он однажды, сидя на песке, положив голову на плечо Пайка. — «Даже боль движется и меняется. Ничто не постоянно». Кроме смерти. Смерть была довольно чёртовски постоянной. Когда Пайк поднялся на небольшой холм, он увидел надгробие — простое, элегантное, именно такое, каким бы хотел его видеть Хвей. Никаких религиозных символов, никаких цветистых эпитафий. Только его имя, его даты и строка, на которой настоял Пайк: «Любимый художник, друг, возлюбленный». Вокруг могилы оставались свидетельства предыдущих визитов Пайка — увядающие цветы, обёртки от конфет, наполовину сгоревшие палочки благовоний, бутылка любимого вина Хвея, теперь пустая. Никто больше не приходил. Семья Хвея отреклась от него много лет назад, когда он выбрал художественную школу вместо медицинской, выбрал Пайка вместо их ожиданий. Его друзья из мира искусства разбрелись после его смерти, не в силах столкнуться с пустотой, которую он оставил после себя. Или, может быть, они просто не могли столкнуться с Пайком, не могли вынести обвинения в его глазах — что они знали о демонах Хвея, его зависимости, и ничего не сделали, чтобы помочь. Пайк присел перед камнем, проводя пальцами по изображению Хвея, вделанному в гранит. Это была хорошая фотография — Хвей в небытие смеха, глаза сощурены, бирюзовые волосы падают на лоб. Сделано в тот день на пляже, до того, как всё пошло под откос. «Вода идеальная», — позвал Хвей, по колено в океане, его кожа золотилась в лучах позднего дня. — «Давай, ты, большой ребёнок!» Пайк стоял на берегу, волны лизали его босые ноги, руки скрещены на груди. «Идеальная — не то слово, которое я бы использовал», — проворчал он. — «Чертовски ледяная, может быть». Хвей рассмеялся, запрокинув голову, звук разносился над водой. «Сейчас июль! Вода не меньше двадцати градусов!» «Это всё равно холодно», — настаивал Пайк, но он уже заходил в воду, притянутый видом Хвея, стоящего там, капли воды цеплялись за его кожу как бриллианты, бирюзовые волосы потемнели до полуночно-синего там, где были мокрыми. — «Не все обладают твоей странной терпимостью к переохлаждению». «Бедный малыш», — поддразнил Хвей, плеская водой в сторону Пайка. — «Нужно, чтобы я согрел тебя?» Ответ Пайка умер на его губах, когда большая волна обрушилась на них, почти сбив Хвея с ног. Не задумываясь, Пайк протянул руку, стабилизируя его рукой на талии. «Осторожно», — прошептал он, но голос был более грубым, чем он намеревался. — «Течение сильное сегодня». Что-то изменилось в выражении лица Хвея, его дразнящая улыбка смягчилась до чего-то более уязвимого. «Хорошо, что у меня есть ты, чтобы поймать меня», — на этот раз в этом не было шутки, не было подтрунивания. Только доверие. Честное. Горло Пайка сжалось. «Всегда», — пообещал он, и имел это в виду больше, чем любую клятву, которую когда-либо давал. Они стояли так долгое мгновение, океан кружился вокруг их ног, солнце тёплое на их плечах, время застыло в янтаре. Затем друзья Хвея позвали дальше по пляжу — другие студенты-художники, все в странной одежде и с ещё более странными стрижками — и заклинание было разрушено. «Наперегонки до буя!» — бросил вызов Хвей, уже отталкиваясь в более глубокую воду. «Обманщик!» — крикнул ему вслед Пайк, но он смеялся, когда нырнул, мощные гребки несли его сквозь волны. Пайк положил сигарету на могилу, зажёг одну для себя. Глубоко затянулся, позволяя дыму наполнить лёгкие, пока они не начали гореть. Боль заземляла, напоминание о том, что он всё ещё здесь, всё ещё дышит. Всё ещё страдает. «Давно не виделись», — голос Пайка был грубым от неиспользования и дыма. — «Извини за это. Нужно было разобраться кое в чём». Тишина растянулась, нарушаемая только далёким звуком волн, разбивающихся о берег. Скорбный звук, словно сам океан горевал. «Я был в твоей студии сегодня», — продолжил Пайк, отпивая из бутылки виски. Алкоголь обжигал на пути вниз, желанный огонь в его груди. — «Впервые с... ну, ты знаешь. Твой агент спрашивал, что делать с твоими вещами. Твоими картинами. Будто у меня есть хоть малейшее представление». Он рассмеялся, звук резкий и сломанный в тихом кладбище. «Я сказал ей сжечь всё. Она посмотрела на меня, будто я сумасшедший. Может, так и есть. Но какого хрена я должен делать с этим? Повесить? Смотреть на это каждый день? Продать каким-то богатым мудакам, которые никогда не знали тебя, никогда не любили тебя?» Надгробие не предлагало ответа, только замёрзшая улыбка Хвея, вечно молодого, вечно недостижимого. Пайк протянул руку, проследил изгиб этой улыбки кончиком пальца, вспоминая, как она ощущалась на его собственных губах, тёплая и живая. «Она сказала, что твоя последняя серия стоит целое состояние сейчас. Посмертная слава — разве не об этом мечтают все вы, артистические типы?» — Пайк сделал ещё один глоток, виски прожигал путь по его горлу. — «Ты бы это ненавидел. Все эти стервятники, копающиеся в твоей работе, расчленяющие её на смысл теперь, когда тебя нет, чтобы сказать им, что они несут чушь». Ветер усилился, шелестя сквозь кипарисовые деревья, неся солёный запах океана. Где-то вдалеке ночная птица кричала, скорбный звук, эхом отражающий собственное горе Пайка. «Я пытался, знаешь. Продолжать. Чтобы... что ты всегда говорил? 'Найти красоту в разбитых кусочках.' Но я не могу. Не без тебя». Пайк вытащил сложенную фотографию из кармана — ту с холодильника, где он почти улыбался, а Хвей сиял в камеру. Он расправил её, осторожно положил у основания надгробия, прижав маленьким камнем, чтобы ветер не унёс её. «Ты был единственным, кто когда-либо видел меня», — прошептал Пайк безмолвной могиле. — «Действительно видел. А я не смог спасти тебя. Не смог удержать тебя здесь, когда тьма стала слишком сильной. О чём это говорит обо мне? О нас?» Он потянулся за спину, вытащил пистолет из-за пояса. Он тускло блестел в лунном свете, холодный и тяжёлый в его ладони. Он почистил его ранее, зарядил единственной пулей. Это всё, что потребуется. Один момент боли, и затем — что? Забвение? Ничто? Или что-то ещё? Пайк никогда не был религиозным, никогда не верил во всю эту чушь о рае и аде. Но если был хоть какой-то шанс, хоть малейший шанс, что Хвей был где-то там, ожидая... «Я пытался, детка», — он заплакал, голос ломался на ласковом слове, которое он так редко использовал при жизни. — «Я пытался быть сильным ради тебя. Жить за нас обоих. Но я так чертовски устал тонуть без тебя». Он поднял бутылку в насмешливом тосте, горькая улыбка искривила его губы. «Хорошие люди умирают слишком рано, так что я бы предпочёл быть с тобой». Пайк прижал ствол к своему виску, закрыл глаза. Его рука была тверда, его решимость крепка. В этом была странная умиротворённость — в знании того, что скоро боль закончится. Что скоро он может снова увидеть Хвея, может услышать его смех, почувствовать его прикосновение. Или не чувствовать ничего вообще. Любой вариант казался предпочтительнее этой полужизни, этого существования без цвета, музыки или радости. «Пообещай мне кое-что...» — однажды спросил Хвей, свернувшись у бока Пайка в предрассветном свете, голос густой от сна. «Что угодно», — ответил Пайк, имея это в виду. Не было ничего, что он не отдал бы этому человеку, ничего, что он не сделал бы для него. «Пообещай мне, что ты продолжишь создавать искусство». Пайк рассмеялся, сбитый с толку. «Я не создаю искусство. Это твоя сфера». «Твои татуировки», — сказал Хвей, прослеживая узоры, покрывавшие руки Пайка, его грудь, его спину. Монстры из глубин, существа из мифов и кошмаров. — «Ты сам разработал их все. Это искусство». «Это просто чернила», — спорил Пайк. «Нет», — настаивал Хвей, внезапно серьёзный. — «Это твоя история. Твоя боль, твоя сила. Твоё путешествие. Никогда не переставай рассказывать её. Обещай мне». «Обещаю», — улыбнулся Пайк, хотя он не понимал, почему это так важно. — «Теперь иди спать, чудак». Хвей улыбнулся, закрывая глаза. «Я тоже тебя люблю». Он дал обещание. Обещание продолжать создавать искусство, продолжать рассказывать свою историю. Обещание, которое он собирался нарушить. Но какая история осталась для рассказа без Хвея? Какой смысл создавать что-либо в мире, где яркий свет Хвея был погашен? Палец Пайка напрягся на спусковом крючке, на волосок от того, чтобы покончить со всем. От того, чтобы присоединиться к Хвею в том, что приходит после, или в мирном ничто забвения. И тогда он увидел это — вспышку цвета на фоне монохромной ночи. Маленькую бабочку, крылья переливающиеся в лунном свете, присевшую на край надгробия Хвея. Она была такого же оттенка бирюзового, как волосы Хвея, невозможное совпадение, которое заставило дыхание Пайка застрять в горле. «Они представляют трансформацию», — объяснял Хвей однажды, показывая Пайку картину бабочек, появляющихся из куколок, их крылья всё ещё влажные и новые. — «Смерть одного "я", чтобы стать другим. Боль в красоту. Окончания в начала». «Красивый способ смотреть на уродливые вещи», — прокомментировал Пайк. «Это и есть искусство», — ответил Хвей с улыбкой. — «Находить красоту в сломанном». Бабочка затрепетала крыльями, нежная и живая на фоне холодного камня. Живая, как всё ещё был Пайк. Живая, с историей, которую ещё предстоит рассказать, с трансформацией, которая всё ещё разворачивается. Пайк опустил пистолет, что-то разбивалось внутри него — не исцеление, ещё нет, но трещина в стене горя, разлом, впускающий слабейший проблеск света. «Ты, ублюдок», — прошептал он, слеза скатилась по его щеке, первая, которую он позволил себе со времён похорон. — «Даже сейчас ты не позволишь мне уйти». Он посмотрел на пистолет в своей руке, затем на бабочку, которой не должно быть здесь, которая не могла быть здесь — не в этот сезон, не в этом месте. И всё же она была, яркая и невозможная, как сам Хвей. С содрогающимся вздохом Пайк положил пистолет рядом с надгробием. Пока не решение, не обязательство жить. Просто... пауза. Момент, чтобы подумать, что, может быть, просто может быть, всё ещё есть история, которую стоит рассказать. Обещание, которое стоит сдержать. «Я не знаю, смогу ли я сделать это», — признался Пайк, голос сырой. — «Жить без тебя. Создавать искусство без тебя. Находить красоту в чём-либо, когда самая прекрасная вещь, которую я когда-либо знал, исчезла». Крылья бабочки пульсировали раз, два, ритмом, как сердцебиение. Затем она взлетела, кружась раз вокруг головы Пайка, прежде чем исчезнуть в темноте, оставляя его наедине с его горем, его пистолетом и выбором. Пайк откинулся назад на пятки, глядя на звезды, разбросанные по бархатному небу. Те же звезды, которые Хвей любил рисовать, на которые он указывал Пайку во время поздних ночных прогулок по пляжу. Те же звезды, которые будут продолжать сиять долго после того, как они оба исчезнут. «Ещё один день», — шёпот прозвучал наконец, уступка, а не обещание. — «Я попробую продержаться ещё один день». Он поднял пистолет, засунул его обратно за пояс. Не отказываясь от него, пока нет. Просто... откладывая. Давая себе время, которое Хвей никогда не брал, шанс, который Хвей никогда не давал себе. Пайк наклонился вперёд, прижимая губы к холодному камню, где было выгравировано имя Хвея. «Жди меня», — прошептал он, слёзы лились, горло сжалось. — «Если ты где-то там, жди меня. Я найду путь к тебе. Просто... не сегодня». Он встал медленно, ноги одеревенели от стояния на коленях на твёрдой земле. Бутылка виски была пуста, сигарета сгорела до пепла. Фотография их вместе слегка трепетала на ветру, но камень удерживал её на месте — момент счастья, сохранённый от разрушительного воздействия времени и горя. Когда Пайк повернулся, чтобы уйти, чтобы пройти обратно к своей машине и столкнуться с ещё одним днём без Хвея, он почувствовал, как что-то сдвинулось внутри него — не то чтобы давящий вес горя поднялся, но, возможно, небольшая корректировка, делающая возможным вынести его ещё немного дольше. Чтобы почтить обещание, данное в мирные моменты перед рассветом, человеку, который видел красоту в сломанных вещах. Человеку, который видел красоту в нём. «Ещё один день», — повторил Пайк, клятва и вызов тьме, которая забрала Хвея, которая всё ещё угрожала забрать и его тоже. — «А потом посмотрим». Кладбище молчало, когда он уходил, гравий хрустел под его сапогами, вкус виски и слёз горек на языке. Позади него могила Хвея стояла на страже в лунном свете, памятник тому, что было потеряно — и, возможно, тому, что ещё можно найти в обломках сердца тонущего человека.