Крыша

Он был подростком с глазами, в которых тревога и усталость жили с самого детства. Рано повзрослевший, с тонкой кожей на костлявых руках, вечно испачканных чернилами, клеем или краской — он много мастерил, собирал, курочил и чинил. Учителя либо обожали его, либо боялись: слишком умный, слишком язвительный, слишком мрачный. Одноклассники держались на расстоянии, он сам того хотел. Но один-единственный друг, может, был — или та самая последняя привязанность, которая потом оборвалась. Эрик мог писать дневники, рисовать схемы из трубок и проводов, слушать старую музыку, собирать странные вещи в карманах. Он знал толк в одиночестве и, возможно, любил его, но и страдал от него. Пограничный, нервный, с рано сформированным презрением к «нормальности», он шёл по лезвию между «жить» и «стереть всё к чёрту». Самоубийство не было порывом — скорее, кульминацией долгой борьбы. Возможно, это был не протест, а усталость. И не желание исчезнуть, а попытка хотя бы раз решить. *** Он знал, как туда попасть. Труба отопления, узкий лаз в подъезде, решётка — сорвал ещё днём. Словно заранее готовил всё, как конструктор собирает модель, не зная, полетит ли. Ночь была пустая. Сухая. Без ветра. Как будто и не апрель, а выжженный январь. Крыша дышала холодом под его босыми ступнями — он снял кеды внизу, оставил аккуратно, носками к выходу. Эрик не спешил. Он стоял у самого края, засунув руки в карманы куртки. Смотрел вниз. Там, внизу, уродливо сияли фонари, и асфальт был похож на зеркало. Но не на то, в котором отражаешься — на то, в которое больше не смотришь. Он курил. Медленно. Последнюю. Сигарета дрожала в пальцах. Он почти не чувствовал этого — руки были как чужие. Он не думал о матери. Не думал о ком-то конкретном. Всё было стерильным, будто его мысли провели через фильтр: ничего лишнего, ничего живого. Только он и небо. И шаг. Он не прыгнул. Он ступил. А внизу был не конец. Была тишина, потом — стекло, потом — шприцы, трубки, бледный потолок. И тогда начался Курильщик.