Когда пион коснётся древа

Утро началось с переливов флейты и колокольчиков. Хёнджин сонно приоткрыл глаза, не сразу сообразив, зачем его будят в несусветную рань: за последнюю неделю он привык просыпаться, когда хотел, лениво нежиться в кровати, медленно целоваться с мужем и заниматься тихим (иногда — не особо тихим, конечно) утренним сексом. Но сейчас переливы флейты и колокольчиков настойчиво лезли в уши, напоминая: ваша брачная неделя закончилась, выползайте исполнять свои королевские обязанности. Хёнджин повернулся к Чанбину, привычно ожидая встретить его взгляд — альфа всегда просыпался немного раньше. Но сегодня это явно не сработало, потому что Чанбин спал и даже не отреагировал на пробуждающую музыку. Хёнджин улыбнулся и легко провёл ладонью по щеке мужа, на что тот, не открывая глаз, недовольно нахмурился: — Ещё минуточку, пожалуйста, — пробормотал Чанбин и зарылся носом в подушку. Это было до того умилительно, что Хёнджин тихо рассмеялся. Но тут же посерьезнел и прикусил губу: течка закончилась, брачная неделя тоже закончилась, их ждали обязанности и другие люди. Им нужно было выйти из павильона — впервые вместе. Альфа и омега. Два короля. Супруги. Хёнджин медленно сел на кровати, натягивая на плечи лёгкий халат. За пределами покоев уже шуршали слуги — тихо, осторожно, но всё же напоминая: никто не даст вам поблажек. Хёнджин оглянулся на альфу: Чанбин всё ещё спал, с одной рукой вытянутой туда, где только что лежал Хван. Его волосы растрепались, дыхание было глубоким и ровным, и даже милое сопение, прорывавшееся сквозь приоткрытые губы, вызывало у короля почти болезненное тепло под сердцем. Хёнджин наклонился ближе и, не касаясь, провёл губами над щекой мужа. — Нам пора, — шепнул он. — Если сейчас не встанем — к нам придут трое чиновников, два музыканта, Джисон с отчётами и Верховный Старейшина просто посмотреть. — Мы женатые люди, — вздохнул Чанбин куда-то в недра подушки. — Это официально оправдывает утреннюю лень. Хёнджин не удержался от смешка. Его всё ещё тянуло к мужу — даже просто сесть рядом, уткнуться лбом в его плечо, задержаться в этой тишине. Он и сам предпочёл бы лечь обратно, растянуться на кровати и подставляться под неторопливые касания альфы. И он всё ещё чувствовал на своей коже следы брачной недели. Внутренне и внешне. Он чувствовал руку Чанбина на себе. Его тепло. Его запах. Это было… удивительно приятно. Но теперь ему предстояло быть королём. Снова. На людях. При Совете. При всех. И пусть все и так прекрасно понимали, что они тут с мужем неделю не сонеты друг другу читали, но пройти по залам и садам дворца, неся на себе запах принадлежности… Хёнджин не понимал почему, но его буквально до краёв затапливало смущение. — Я пойду умываться первым, — пробормотал Хёнджин, потому что ему нужно было это смущение скрыть от мужа, и почти встал с кровати, но с тихим вскриком завалился обратно, пойманный за рукав халата. — Эй! — Ты слишком нервничаешь, — сказал Чанбин и притянул к себе ближе, утыкаясь носом в висок. — Мы делали буквально самые естественные в мире вещи, и если ты хочешь думать, о чём будут шептаться за твоей спиной, то думай о том, как все будут завидовать. — Очень скромно с твоей стороны, — хохотнул Хёнджин, но попыток вывернуться из объятий не сделал. — Просто на мне твой запах и… — Ты не хочешь пахнуть мной? — спросил Чанбин. Его тон был спокойным, без обвинений и укоров, но Хёнджин вдруг с лёгким испугом подумал, что своими словами, которые действительно звучали так, будто он против запаха альфы на себе, он мог оскорбить мужа. Но это было не так! Ему до закатывающихся глаз и дрожащих пальцев нравился запах Чанбина и нравилось то, как он оседал на его коже лёгкой вуалью, будто укрывая и укутывая. Ему нравилось поворачивать голову к плечу или утыкаться носом в сгиб локтя, где запах ощущался сильнее, и просто дышать. Даже сейчас, когда течка закончилась, когда всё внутри не сводило от желания, Хёнджин с трепетным волнением чувствовал запах мужа на себе. И с ещё большим — свой запах на муже. — Нет! — почти взвизгнул Хёнджин, сам пугаясь, насколько резко это прозвучало. — Нет… Я не это имел в виду. Чанбин слегка отстранился, подняв брови — с удивлением и искренним вниманием. Хёнджин опустил глаза, чувствуя, как уши вспыхивают жаром, будто туда влили чай. — Я… мне наоборот, — пробормотал он. — Мне нравится. Очень. Просто… Мне кажется, все об этом знают. Все будут видеть. И я понимаю, что это нормально, но я… Это личное. Как это можно было объяснить? Хёнджин просто не хотел отдавать то, что зародилось между ними, тепло и уважение, осторожную нежность. Хёнджин за всю неделю едва ли пару раз вообще вспомнил, что они выполняли свой долг, а не… а не просто наслаждались супружеским временем. Он поднял взгляд. В глазах — смущение, тревога, но и какая-то трогательная честность, от которой у Чанбина чуть дрогнули губы. — Понимаю, — сказал он тихо. — Но нам придётся выйти, и они будут знать. Знать, что ты принадлежишь мне, как я принадлежу тебе. А все остальные подробности — это только наше дело. Он обнял его крепче, совсем не как альфа, требующий покорности, а как муж, дающий опору. Его ладони скользнули по спине Хёнджина, поглаживая медленно, уверенно. Не возбуждая — успокаивая. Привязывая, но не сжимая. Хёнджин снова прижался. Впитывал тепло, запах, мягкую тяжесть его дыхания на своей шее. — Когда ты так говоришь, мне кажется, я готов выйти и смотреть в глаза Верховному Старейшине даже без браслетов, — хмыкнул он, наконец улыбаясь. — Хочешь, я демонстративно понюхаю его в ответ? — лениво спросил Чанбин. — Пожалуйста, не надо. У него духи с мускусом, чтобы маскировать старость. Ты потеряешь сознание раньше, чем он начнёт говорить. Они засмеялись оба — легко, непринуждённо. Как будто этот момент не был краем между безопасным прошлым и общественным настоящим. Как будто не было тысячи глаз за дверями. Как будто были только они. И разумеется, именно в этот момент раздался стук в дверь. Хёнджин узнал его: быстрый, немного сдержанно хаотичный. — Джисон, — тихо сказал Хёнджин, а потом едва не вздрогнул, услышав смех. Чанбин смеялся так, будто ему рассказали что-то невероятно смешное, и сдерживаться не получалось. Хёнджин в удивлении приподнял брови, потому что раньше визиты Хана такой весёлый отклик не вызывали. — С отчётами, — сказал Чанбин. — А ещё три чиновника, два музыканта и Верховный Старейшина просто посмотреть. Хёнджин, вспомнив, что это он сам говорил, когда пытался разбудить мужа, тоже рассмеялся. Джисон постучался настойчивее, как будто за дверями действительно собрался целый приветственный караул. — Входи, — крикнул Хёнджни, а потом почти с головой закрыл Чанбина одеялом. Правила приличия — даже друг не будет смотреть на его обнажённого мужа. Чанбин из-под одеяла что-то недовольно пробормотал, но даже не попытался выбираться. Только хмыкнул, и в голосе у него была та самая ленивая нежность, от которой у Хёнджина каждый раз начинало приятно замирать в груди. — Я не знал, что ты такой ревнивый, Ваше Величество, — раздалось приглушённо. — Я не ревнивый, я воспитанный, — буркнул Хёнджин, поспешно приглаживая волосы и натягивая на плечи халат, который уже начал соскальзывать. — И ты мой муж и король-консорт. А Джисон достаточно видел на этом свете — не хватало ещё, чтобы он и тебя в списке отметил. — Вот теперь точно ревнивый, — хохотнул Чанбин. — Отметил… звучит, будто он собирает альф по альбомам. А мальчик на самом деле даже и не видел ни у кого ничего… Дверь открылась, и Джисон вошёл с папкой в руке, окинул комнату цепким взглядом… и замер. — О, так вы ещё в кровати? — с намёком на удивление сказал он. — Я думал, вы уже с утра вышли в рассвет, прошлись по террасе и запланировали королевские указы. — Мы как раз собирались, но помешало твоё барабанное соло, — проворчал Хёнджин, пытаясь не улыбаться, но не удержался. — Это не барабанное соло, это отчёт о распределении средств на содержание филармонии, — парировал Джисон и шлёпнул свиток на стол. — Я буквально уверен, что он просто попался под руку, — хмыкнул Чанбин, выглядывая из-под одеяла. — А ты просто хотел прийти первым и всё любопытно облазить. — Ничего подобного! — слишком яростно возмутился Джисон. — Могу зачитать утренние доклады, бюджетные сметы и дворцовые сплетни. И да, в коридоре уже, по-моему, стоит Лим Соджун. Держит благовония, будто пытается изгнать духов. Хотя, возможно, это просто остаточный запах… Хёнджин бросил в него подушку и всё-таки слез с кровати, решительно затягивая пояс халата. Жестами показал Джисону следовать за ним в умывальню, и тот, усмехнувшись, с поклоном подчинился. Чанбин вслед протянул «Обязательно расскажи всё в подробностях, пусть завидует», и Хёнджин захотел бросить подушку уже в него: остановило только отсутствие её в руках. Так что в умывальню он зашёл с гордо поднятой головой, алеющими от смущения щеками и улыбкой, которая просто отказывалась покидать лицо. — Я знал, что ты будешь сиять, — весело сказал Джисон, закрывая за ними дверь. — Но чтобы настолько… Величество, ты буквально пахнешь супружеским счастьем. — Заткнись, — буркнул Хёнджин, плеснув себе в лицо водой. — И вообще, нельзя так рано быть таким… таким язвительным. У людей ещё нервы не проснулись, а ты уже как комментарий на полях к дипломатической катастрофе. — Что, не нравится быть на месте объекта шуток? — хмыкнул Джисон и присел на краешек лавки. — А ведь раньше это было моим постоянным положением при дворе. — Я не объект, — пробормотал Хёнджин, вытирая лицо полотенцем. — Я… я в браке. У нас с мужем зрелые отношения, основанные на взаимоуважении, привязанности и… — И стонах, слышимых через весь павильон, — безжалостно добавил Джисон. — ХАННИ! — Прости-прости, — вскинул руки Джисон, с трудом удерживая серьёзность. — Просто… это приятно. Видеть тебя таким, я имею ввиду. Смеющимся, живым. Перед свадьбой ты больше походил на памятник самому себе, который нужно было поставить на твоей могиле. Хёнджин немного замер, уставившись в зеркало. Потом тихо выдохнул: — Я и сам себя не узнаю. Это… странно и страшно. Но я не могу заставить себя собраться и вспомнить, что мы тут вынужденно и ради обязанностей. Вот сейчас, с тобой, я могу здраво рассуждать о Совете и королевстве, а там, в спальне, с Чанбином — нет. И дело даже не течке, Джисон, дело… Я не знаю, в чём дело. Джисон кивнул и на этот раз уже серьёзно. — Это видно. Только не теряй себя, ладно? Ты всё ещё тот Хёнджин, который может с выражением лица «я казню вас всех» пройти через зал Совета и заставить заикаться десять чиновников. — Слышу нотки гордости. — И нотки облегчения, — признался Джисон. — Ты счастлив — и это… впервые не выглядит, как маска. Хёнджин улыбнулся мягко, по-настоящему. Потом подошёл ближе, подмигнул и шепнул: — Всё равно я выгляжу, как омега, которого семь дней подряд гладили против шерсти. — О, — тут же вскинулся Джисон, — это я заношу в личные архивы. — Ты не смеешь. — Уже записал. Они оба рассмеялись, и Хёнджин, умывшись и приведя себя в порядок, наконец вздохнул глубже. Да, он всё ещё чувствовал смущение от того, что ему нужно будет пройтись перед всеми в своём новом амплуа супруга, но ведь в этом действительно не было ничего страшного или предосудительного. Он, в конце концов, теперь носит метку и запах законного мужа, а не тайного любовника, так что никто и взглянуть на него косо не посмеет. А если и будут о чём-то шептаться, то Чанбин правильно сказал — если только от зависти. И действительно — пусть завидуют, потому что определённо есть чему! — А сейчас ты выглядишь так, будто собираешься прямо всему Совету разом сказать «Да, я трахался всю неделю, и что вы мне сделаете?», — усмехнулся Джисон. — Ты не поверишь, но и чувствую я себя также, — улыбнулся Хёнджин и решительно встряхнул головой: — зови слуг, пора одеваться и идти навстречу новому дню. *** Сборы заняли чуть больше времени, чем обычно: на первый церемониальный супружеский выход их с Чанбином наряжали, как на парад. Помимо одежды с изменившимся личным гербом, им преподнесли новые украшения, парные, содержащие запахи друг друга. На Хёнджина до кучи навешали ещё парочку алхимических амулетов, которые должны были уравновесить феромоновый фон, чтобы не сбивать омегу с пути вынашивания ребёнка. Хотя о том, получилось ли у них вообще зачать наследника, они узнают только через пару недель, но если учесть, сколько раз они повязались… Хёнджин покачал головой и с лёгкой благодарной улыбкой принял руку мужа, когда они подошли к дверям. Там, за пределами павильона, их уже ждали. Почётная стража выстроилась вдоль дорожки в идеальном равнении — серо-золотые мундиры, сверкающие наплечники, мечи у бедра. Слуги стояли по обе стороны входа, склонив головы в глубоком поклоне. Даже садовники — те самые, что обычно в этот час сражались с вьюнком на оградах, — замерли у края дорожки, будто боялись шелохнуться. Это был церемониальный променад — официальный первый выход королевской супружеской четы после брачной недели. И Хёнджин моментально почувствовал себя не человеком, а дорогим фарфоровым журавлём на выставке. Чанбин рядом неожиданно тихо хмыкнул и чуть подался вперёд: — Ты великолепен, — прошептал он серьёзно. — Почти как пудель на параде. Осталось только завязать тебе бантик на хвосте — и не отличишь. Хёнджин чуть не подавился воздухом. Плечи дёрнулись, но он с трудом сдержал смешок, прикрыв рот ладонью, будто приглаживает улыбку. — Если я пудель, то ты — мопс. Королевский, естественно, — прошипел он в ответ. — Ты перепутал с бульдогом, дорогой, — улыбнулся Чанбин с совершенно умиротворённым выражением лица. Позади них, ровно в семь шагов, шли Джисон и Чонин. Королевский секретарь — с лицом каменным, но взглядом то и дело проверяющим, не уронит ли король мантию. Помощник Чанбина — юный и изящно степенный, как будто всю предыдущую неделю он только и делал, что тренировался этой проходке. Хёнджин уже начал привыкать к звуку собственных шагов — глухому, ровному, отдающемуся от камня — когда они вошли в главный сад. Там их уже ждали: чиновники, министры, алхимики, приближённые. Слуги склонились ниже. Стража вытянулась ещё прямее. И кто-то, кажется, тихо выдохнул с благоговением, когда супруги приблизились. — А вот если я сейчас споткнусь? — спросил Хёнджин едва слышно. — И врежусь лицом в клумбу? — Тогда скажем что это новый супружеский ритуал — погружение в лепестки для укрепления связи, — тут же отозвался Чанбин. — Если что, могу прыгнуть следом. — Боги, ты невозможен. — Невероятен, хотел сказать ты, — поправил Чанбин. Хёнджин смешливо вздохнул и, наконец, позволил себе выпрямиться. Не с надменной гордостью — а с тем спокойствием, которое приходит, когда ты знаешь: ты не один. Тебя не осудят. Не отпустят руку, даже если все взгляды направлены на тебя. Он шёл рядом с мужем — как король. Как омега. Как человек, которому можно было теперь не сражаться в одиночку. И, проходя мимо очередного ряда придворных, Хёнджин подумал: он не зверушка на прогулке. Не драгоценная статуэтка на выставке. Он тот, на кого смотрят с восхищением. Поэтому в павильон Совета он зашёл с гордой осанкой и высоко поднятой головой. Весь его вид буквально кричал: смотрите, если хотите. Обсуждайте, переглядывайтесь, шепчитесь. Я — омега. И я чертовски здорово провёл всю прошлую неделю, так что идите и умойтесь слезами зависти. Павильон Совета был вычищен до блеска. Золочёные колонны отражали свет так ярко, что приходилось щуриться, а резные двери были распахнуты настежь, будто приглашая — или проверяя, с каким выражением лица король ступит на этот порог после брачной недели. Стража у дверей низко поклонилась. За ними, внутри, уже ждали советники, которые тут же встали и склонились в поклонах, стоило королевской чете войти. Хёнджин бегло осмотрелся: рядом с его тронным креслом теперь стояло ещё одно, совсем неотличимое: король-консорт официально не мог править, но входил в Совет и имел весомый голос в обсуждениях. А вот кресло Великой Госпожи Им убрали — теперь мать Хёнджина более на совете присутствовать не могла, уступив свою роль его супругу. Это немного кольнуло, потому что Хёнджин привык к тёплому присутствию матери, но своё расстройство показывать не стал. Вместо этого они с Чанбином прошли к своим местам и сели, позволяя и другим занимать свои места. Ю Ёнмён, как всегда, заговорил первым. Его взгляд был тяжёлым и прозрачным одновременно, как лёд на первом снегу. Он поклонился, медленно, с выверенной точностью, но при этом успел скользнуть по Хёнджину взглядом, в котором читалось природное превосходство альфы над связанным меткой омегой. — Ваше Величество, — произнёс он с нажимом на титул, — мы рады видеть вас в добром здравии… и, разумеется, вашему возвращению к делам двора и королевства. Нам Ингю поклонился чуть глубже, но тоже с оттенком холодной формальности: — Да благословят небеса ваш союз, Ваше Величество. Надеюсь, супружеская неделя прошла… результативно. Квон Ханыль мельком поправила очки, не глядя Хёнджину в глаза, но угол её губ подёрнулся, как у того, кто слышит какую-то старую шутку. Пэк Тэхён сидел, сложив руки за груди, и явно не счёл нужным даже скрыть снисходительный взгляд. Они все читают запахи, — подумал Хёнджин. — Пытаются понять, когда, сколько и как. Просчитывают, покорно ли я подчинился, или сопротивлялся, или умолял. И каждый из них, даже Квон Ханыль, считал себя вправе судить. Потому что Хёнджин — омега. Потому что был в течке. Потому что провёл неделю в постели, пока королевство жило своей жизнью. Потому что Совет всё это время управлял от его имени. Хёнджин почувствовал, как в груди снова начинает сжиматься. Но в тот же момент его отвлекло мимолётное движение: рука Чанбина, не нарушая протокола, на мгновение коснулась его локтя. Почти незаметно. Но достаточно, чтобы напомнить: ты здесь не один. Хёнджин вздохнул, выпрямился ещё сильнее. — Советники, благодарю вас за терпение. Мы готовы к обсуждению текущих дел. Давайте начнём. Он стойко выдержал испытывающие взгляды, и когда тишину заполнил шорох свитков и пергаментов, незаметно выдохнул: может быть ему удастся пережить этот совет, сохранив достоинство и нервы. Или нет. — Прежде всего, — начал Ю Ёнмён, слегка откашлявшись, — мы хотели бы поздравить Ваше Величество с завершением брачной недели. Надеемся, что союз укрепил не только личную, но и политическую стабильность. Личные напоминания — это завуалированный контроль, — понял Хёнджин. — Он говорит: «мы видим, через что ты прошёл», но имеет в виду: «и теперь мы будем напоминать об этом при каждом удобном случае». — Благодарю, — сухо отозвался он. — Полагаю, мы можем перейти к делам. — Разумеется, — вмешалась Квон Ханыль, поправляя очки. — В первую очередь — утверждение распределения средств на строительство новых зернохранилищ в северных провинциях. Мы направили подробные свитки вашему секретарю. Джисон молча протянул тонкую папку. Хёнджин взял её, бегло пролистал, задержал взгляд на цифрах. Он ненавидел цифры. Даже в своём самом адекватном состоянии он бы потратил целый вечер, чтобы вникнуть во всё это. И уж тем более он не смог бы понять всё, впервые этот свиток увидев! Внутри тут же поднялась волна ярости, потому что они наверняка сделали это специально. Чтобы он выглядел отупевшим за неделю юнцом, неспособным выполнять свои обязанности после хорошего секса. Чёрт, и почему его собственные советники так его ненавидели? — Это то, о чём мы с вами говорили, Ваше Величество? — неожиданно спросил Чанбин и протянул руку за свитком. — Точно, господин Хан заносил эти расчёты. Мы заметили, что предлагаемая сумма превышает обычную норму на двадцать два процента. В объяснительной говорится об «особенностях климата», но не приложены данные об урожайности за последние два года. Это выглядит как попытка перераспределения средств, не подкреплённая анализом. В зале повисла тишина. Нам Ингю чуть приподнял брови. Квон Ханыль смотрела на Чанбина долгим, холодным взглядом — не ожидала, что король-консорт выскажется на первом же собрании? Хёнджин даже не дышал в этот момент. Они не говорили об этом. Даже близко нет, потому что Хёнджин скорее расшиб бы себе голову, чем добровольно начал рассуждать о цифрах. — Я… прикажу подготовить данные, — кивнула Кван Ханыль, чуть медленнее обычного. — Сделайте это. Только с реальной статистикой, — тут же сказал Хёнджин, моментально подстраиваясь под легенду о том, что они там что-то заранее обсуждали. — И впредь — если мы хотим устойчивого развития, а не красивых формулировок, — любое предложение должно сопровождаться не только запросом, но и обоснованием. Тишина снова сгустилась. На этот раз — с другим оттенком. Чон Ёнсу аккуратно переложил свои свитки, не поднимая глаз. Пэк Тэхён цокнул языком, будто в раздражении. Лим Соджун улыбнулся в бороду одобрительно. А Бан Чан — чуть наклонился вперёд, словно говоря: отлично, вы молодцы, хоть я и знаю, что всё придумали на ходу. — Есть ещё один пункт, — спокойно заговорил Нам Ингю, поднимая один из свитков. — Речь о пересмотре внутреннего таможенного регулирования. Поскольку междугородняя торговля стала более активной, особенно на юге, вопрос пошлин и новой логистической реформы требует своевременного и компетентного обсуждения. Хёнджин взял свиток. Открыл. Посмотрел на длинные строки цифр, таблиц, поправок. Его сердце ёкнуло от радости: это они с Чанбином действительно обсуждали позапрошлым вечером. Муж тогда притащил гору свитков, разложил их на всех видимых поверхностях и, стоило Хёнджин проявить каплю любопытства, пустился в долгие рассуждения, рассказав о междугородней и международной торговле едва ли не всё, что узнал за время дипломатических миссий. Хёнджин в тот момент больше слушал интонацию, конечно, но сейчас благодарил себя за умение откладывать где-то в подсознании сухие факты. — Повышение внутренних пошлин на юге может привести к саботажу торговли в приграничных провинциях. И справедливо заметить, в период стабилизации, нам важнее удержать торговые потоки, а не задушить их регулированием, — отозвался Хёнджин, буквально слово в слово повторяя то, что услышал от мужа. Несколько советников заметно подались вперёд. А Чанбин сделал вид, что всё так и задумано, только покивал в согласии и не стал ничего говорить. И Хёнджин был готов влюбиться в него прямо в этот момент, потому что он буквально украл его слова и рассуждения, но альфа не взметнулся попранной гордостью, а спокойно отдал ему эту возможность. — Но если не поднять пошлины, королевская казна потеряет доход, — вмешалась Квон Ханыль. — Мы уже не добираем от юга с прошлого сезона. — А если поднять, мы потеряем влияние, — сохраняя максимальное спокойствие, ответил Хёнджин. — Тогда мелкие торговые дома начнут скупать рынки прибрежных провинций, и мы лишимся целых регионов. Мы можем использовать иной подход — внедрение новых торговых привилегий и поощрений для верных короне купеческих гильдий. Это создаст баланс между доходом и контролем. — Мы подготовим соответствующие поправки, — сказал Нам Ингю после небольшой паузы, в голосе которого на удивление не было насмешки. — Но я хотел бы видеть письменный анализ до конца лунной недели. — Разумеется, — кивнул Хёнджин, наконец выдохнув. — Господин секретарь? — Уже готовлю свитки, — кивнул Джисон, не отрываясь от записей. Как только документы с финансовыми выкладками были убраны, Пэк Тэхён громко и с достоинством прочистил горло. Это, как правило, означало, что он собирался говорить о мужских делах — сражениях, стратегиях и прочем, что, по его мнению, находилось исключительно в компетенции альф. — Совет получил уведомление о возможных перемещениях флота восточной республики в сторону пролива Соджу. Присутствие чужих судов вблизи наших торговых путей требует… мужества и решительности. Вопрос военной реакции, безусловно, требует обсуждения, — он посмотрел прямо на Хёнджина с лёгкой полуулыбкой. — В особенности, когда трон пустовал неделю. Если бы он ударил кулаком по столу — это звучало бы мягче. Хёнджин почувствовал, как внутри поднимается знакомая волна: уже не ярости, а обиды, застывшей в груди тяжёлым комом. Но потом он посмотрел на мужа и идея, внезапно пришедшая в голову, отказалась уходить. Поэтому Хёнджин кивнул — больше своим мыслям, нежели Пэк Тэхёну, и коснулся руки Чанбина. — Высочайший супруг, — обратился к нему Хёнджин по титулу, — может на этот вопрос ответите вы? Мне кажется, ваш дипломатический опыт будет тут в самый раз. Он рисковал, конечно, потому что Чанбин мог и не знать по этому вопросу ничего, и тогда они оба окажутся в очень невыгодном свете. Но паника не успела доползти до мозга, потому что Чанбин коротко кивнул и начал говорить, как будто специально к этому и готовился. — Угроза со стороны восточной республики — рутинное поведение. Их суда перемещаются по этому маршруту раз в три года — чаще всего для демонстрации флага, реже — с дипломатической целью. Никаких официальных уведомлений о напряжении или изменении курсов не поступало. Я лично участвовал в переговорах в регионе восемь месяцев назад — и могу засвидетельствовать, что на текущий момент угрозы нет. Советники притихли. Пэк Тэхён даже моргнул. — Кроме того, — продолжил Чанбин всё так же ровно, — напомню, что согласно Морскому кодексу третьей редакции, пересмотренному при моём участии, пролив Соджу официально является открытым международным водным маршрутом, и любое вторжение возможно только в случае блокады или нарушения условий демаркации. Ни того, ни другого сейчас не наблюдается. — Но, — начал было Нам Ингю, — разве не стоит предусмотреть возможную угрозу? Поднять гарнизон, усилить побережье? — Усилить — да, — кивнул Чанбин. — Но не для демонстрации силы, а как обычную ротацию охраны. Любой резкий шаг будет воспринят как провокация. Я бы не рекомендовал ставить под угрозу торговые отношения ради желания… проявить мужество. Особенно без необходимости. Он замолчал и посмотрел на Хёнджина, отдавая ему право вынести какое-либо решение. Хван хотел бы вынести решение расцеловать мужа прямо сейчас, но вместо этого лишь коротко кивнул. — Поддерживаю позицию своего супруга. Повышенная активность без фактов — это не защита. Это паника. А королевство не должно действовать из страха. Молчание повисло снова. Но теперь — не от пренебрежения, а от неожиданного уважения. Пэк Тэхён медленно сложил руки на столе. — Благодарим за прояснение, — сказал он. — Господин Со, Ваша осведомлённость в делах… впечатляет. — Служба обязывает, — ровно ответил Чанбин. — А служение короне и королю — честь. Хёнджин сдержал дрожь в пальцах. Потому что это прозвучало не как политическая игра. А как обет. Совет притих. Не потому, что вопросы закончились. А потому, что больше не было уверенности, что на них получится поймать Хёнджина на слабости. И тут Ю Ёнмён заговорил снова, посмотрев прямо на Хвана: — Позвольте напомнить, что теперь, будучи связанным браком, Ваше Величество, вы несёте не только политическую, но и личную ответственность перед линией престолонаследия. Прежняя политика самостоятельных решений может восприниматься как… эмоционально окрашенная. Совет призван уравновешивать такую импульсивность. Вот она, подоплёка всего разговора, — понял Хёнджин. — Ты омега. Ты недавно прошёл через течку вместе с альфой. Значит, не можешь мыслить рационально. Значит, мы должны говорить вместо тебя. Он медленно сложил руки перед собой. Поднял глаза и посмотрел прямо на старейшину. — Моя течка не ослабила мой разум. Но я вижу, что некоторые члены Совета считают иначе. В таком случае я попрошу вас представить письменные подтверждения моих «эмоциональных» решений. Если таких нет — давайте будем обсуждать дела, а не биологию. Молчание стало тяжёлым, как гроза перед дождём. И точно также начало пульсировать у Хёнджина в висках, но он не подал виду. По амулетом вдарило феромонами: почти все собравшиеся в зале альфы показывали своё недовольство. Джисон и Квон Ханыль почти синхронно едва заметно поморщились, но у Хёнджина ни один мускул на лице не дрогнул. Потому что едва другие начали фонить недовольством, вокруг Хвана словно невидимым барьером встал другой запах. И его альфа тоже был недоволен, вот только совсем не Хёнджином. — Господа Советники, — сказал Чанбин тихо, но так сильно, что мурашки по загривкам пробежались, наверное, у всех. — Есть ли у вас ещё какие-нибудь вопросы, которые требуют собрания, или всё остальное Его Величество рассмотрит в рабочем кабинете? Советники переглянулись, а потом Ю Ёнмён тихо и мрачно сказал, словно каменную плиту положил: — Все остальные вопросы можно рассмотреть в рабочем порядке, заседаний они не требуют. — Тогда передайте их господину Хану, — кивнул Хёнджин. — Продуктивного дня вам, господа Советники. И если это прозвучало, как вежливая издёвка, то именно на это Хёнджин, на самом деле, и рассчитывал.