Когда пион коснётся древа

Почему-то Хёнджину казалось, что встроиться в обычную повседневную жизнь после свадьбы, течки и брачной недели будет сложно, но это оказалось не так. Они с Чанбином так и не разошлись по личным павильонам, и Хёнджин никому — даже самому себе — не готов был пока признаться, что получает невероятное наслаждение, просыпаясь утром рядом с мужем и засыпая вечером в его объятиях. Они не занимались сексом каждый день: иногда слишком сильно уставали и просто хотели отдохнуть. Но иногда они позволяли себе близость несколько раз в день: нежный утренний секс заряжал энергией намного лучше кофе, а страстный вечерний избавлял от излишков энергии намного эффективнее тренировок или медитаций. В целом, Хёнджин был настолько доволен своей жизнью, что даже на Советников смотрел со снисходительным пониманием и терпением. Все их попытки подловить его или выставить в невыгодном свете сводились на нет, потому что Хёнджин знал: он не один. И если раньше мысль о том, что он будет полагаться на альфу, вызывала в нём категорическое неприятие, то теперь она казалась вполне приятной, потому что всё зависело от альфы, и Хёнджину повезло со своим. «Мой альфа» — это даже в мыслях звучало приятно и отдавало где-то внутри звенящим восторгом. Но разумеется, безоблачное небо когда-нибудь, но затягивается тучами. Так произошло и у них с Чанбином: первая ссора грянула громом и смела шквальным ветром непонимания и обиды. Она была не на публику — как Чанбин и обещал, он не вступал в споры с Хёнджином при посторонних, — и немного глупой, если посмотреть правде в глаза. Один из отчётов с южных рубежей касался вопросов обороны — в том числе логистики и передвижения войск. Хёнджин хотел увеличить финансирование гарнизонов, основываясь на докладах от маршалов и тревожных письмах от простых жителей. Но Чанбин, собрав собственную аналитику, считал, что это — преждевременное решение. — Нам нужно дождаться подтверждения от глав фортов, — сказал он ровно, но твёрдо. — Эти сообщения могли быть намеренно раздуты, чтобы получить субсидии. Нам уже присылали подобное в прошлом году. Хёнджин оторвался от свитка, сжал губы. — Это может быть и так. Но если вдруг они правы — и мы проигнорируем, а потом будет нападение? — Не будет нападения, — чуть жёстче отозвался Чанбин. — Мы не можем вбухать ресурсы, не проверив. Я понимаю, что ты хочешь защитить людей, но иногда защищать — значит быть холодным и рациональным. — Я не могу рисковать безопасностью граждан, — ответил Хёнджин. — Если хоть один форт будет взят врасплох — вина будет на нас. — Но если мы начнём разбрасываться средствами и солдатами без весомых причин — подорвём и экономику, и дисциплину. Решения должны быть расчётливыми, не эмоциональными, — не повысив голоса, сказал Чанбин. И Хёнджин вдруг вспыхнул. На то, что он не в состоянии принимать взвешенных решений, постоянно намекал Совет, и услышать подобное от мужа Хёнджин был не готов. Горечь и обида вскипели волной и захлестнули, заставляя Хёнджина совершить поистине эмоциональный поступок: — Я, пожалуй, проведу ночь в своём павильоне, — сказал он ровно, без крика. — Завтра будет новый день. Возможно, мы подумаем рациональнее. Он не дождался ответа, просто быстро вышел, почти выбежал из кабинета. Джисон, сидевший в приёмной, посмотрел на него удивлённо, но даже не успел ничего спросить. Слуги бросились следом, но едва поспевали, с такой скоростью, неподобающей королю, Хёнджин буквально бежал по саду. Всё внутри обрывалось, хотелось кричать — на Чанбина, кусты роз, чиновников и двери собственного — королевского — павильона, в котором Хёнджин не был уже несколько недель. Ёнсугак — Павильон цветущий радости — давно не видел его по ночам. Всё казалось чуть чужим — от подушек до фонарей за окнами. Но Хёнджин решил, что именно это ему и нужно: остаться одному. Не вдыхать знакомый запах, не слышать мягкий голос за спиной, не ждать прикосновений, которые стали такими необходимым. Он лёг на кровать. Протянул руку к пустой подушке. И понял, что всё не так. За пару недель он так сильно привык к Чанбину рядом, что в собственных покоях, в которых жил больше трёх лет, чувствовал себя не на своём месте. Раздражало всё: отсутствие супружеских знаков и благопожеланий, маленькой горки чужих свитков, чужой одежды и, конечно же, запаха. Их общего, супружеского, переплетённого сладостью персика и ягодами. Хёнджин обнял себя руками за живот: он всё ещё не знал, зачали ли они наследника, но если он уже был там, внутри него, то наверняка думал, что его родители очень глупые люди. Особенно вот этот, который лежал сейчас один из-за собственной импульсивности и страдал, потому что гордость не позволяла встать и пойти в уже привычный и такой родной Хвангёнгак, свернуться под боком у мужа и счастливо заснуть. К тому же, раз Хёнджин решил пойти к себе, то и Чанбин, наверное, тоже будет ночевать у себя. Так что Хвану оставалось просто лежать и думать о том, что действительно надо быть чуть менее эмоциональным. Хотя и Чанбину стоило бы немного сдерживать речь и думать прежде, чем говорить. Хёнджин почти уснул — не от усталости, а от изнеможения мыслей. Так бывает, когда голова слишком громкая, всему телу холодно от отсутствия привычного тепла, а сердце чувствует обиду и одновременно вину. Поэтому, когда дверь с тихим шелестом открылась, Хёнджин решил, что ему показалось. Но шаги не были сном. Они были слишком уверенными, слишком знакомыми, чтобы перепутать их с чьими-то другими, а запах не оставил и толики сомнений. — Я не просил тебя приходить, — пробормотал Хёнджин, не открывая глаз. — Так я и не спрашивал, — спокойно ответил Чанбин. — Я тебя забираю. — Что ты… Но он не успел договорить — альфа подошёл вплотную, легко поднял его на руки, как делал в брачную неделю, будто Хёнджин весил не больше перьевой подушки. Хван ахнул и тут же вцепился в плечо мужа, чтобы не свалиться или не выронить остатки достоинства. — Ты с ума сошёл? — выдохнул он, прижимаясь к нему так, как хотел весь вечер, но якобы в страхе. — Нет. Я просто разучился засыпать один, — спокойно сказал Чанбин. — Мне нужен мой муж в нашей постели. — Ты не должен был приходить, — прошептал Хёнджин, но не удержался и мимолётно потёрся щекой о его ключицу. — И я не буду с тобой спать. — Будешь, — просто ответил Чанбин, и Хёнджин — от возмущения, не иначе — не нашёл, что ответить. Они шли по саду. Слуги пытались не пялиться, но, конечно же, пялились. И Хёнджину хотелось либо провалиться сквозь землю, либо спрятаться глубже в плечо мужа. — Люди будут сплетничать, — пробормотал он, зарывшись носом в рубашку Чанбина. — Отлично. Пусть все знают, что своего супруга я ношу на руках. Буквально, — хмыкнул Чанбин. — Все оценят, а кто-то даже балладу сочинит. — Слуги завтра будут болтать, что я сбежал в истерике, — проворчал Хёнджин, пытаясь хоть как-то сохранить остатки гордости. — И что я тащил тебя, как пещерный человек в своё логово, — усмехнулся Чанбин. — За спиной всегда расскажут интереснее, так что пусть болтают. Хёнджин слегка покраснел, но не возразил. Его несли через сад — прямо в их супружеский павильон, освещённый мягким светом фонарей. Стража делала вид, что ничего не происходит, слуги кланялись и отводили глаза. А Чанбин даже не сбавлял темпа, будто решил — так и должно быть. Так что Хёнджин закрыл глаза, обхватил руками шею мужа — чтобы не упасть, естественно — и позволил себе расслабиться. Всё равно альфа уже всё решил, омеге осталось только подчиниться. Так Хёнджин и скажет завтра Джисону, потому что во всём виноват Чанбин, однозначно. В Хвангёнгаке всё было правильно: вещи на своих местах, звуки, запахи. Хёнджин успокоено вдохнул, но тут же постарался скрыть взметнувшуюся в душе радость и сложил руки на груди, стоило Чанбину поставить его на пол. — Ну и зачем ты меня сюда принёс? — спросил Хёнджин. — Мы, вообще-то, в ссоре. — И я хочу за это извиниться, — сказал Чанбин искренне, моментально сбивая с Хвана все обиды. — Я по-прежнему остаюсь при своём мнении, но мне точно не стоило ставить под сомнение твоё решение, апеллируя к эмоциональности. — Ну, я буквально сбежал посреди рабочего дня вместо конструктивного диалога, так что ты в чём-то был прав, конечно, — вздохнул Хёнджин устало. — Но я тоже остаюсь при своём мнении. Мы обсудим этот вопрос завтра? — Конечно, — кивнул Чанбин, а после посмотрел пристально. — У нас всё нормально? — Да, — слегка улыбнулся Хёнджин. — Думаю, эту первую грозу мы пережили почти достойно. — В таком случае, я не зря распорядился приготовить тебе ванну, — сказал Чанбин. — Иди, расслабься. Хёнджин кивнул и направился в купальни, в которых всё было уже приготовлено — слуги зажгли фонари, наполнили ванну отваром с лепестками и маслами, распространив по комнатам мягкий сладковатый аромат, который у Хёнджина неизменно вызывал ассоциации с предвкушением близости. И сейчас Хван, разумеется, подумал именно об этом. О том, как Чанбин войдёт следом и завершит этот вечер правильно. Хёнджин скинул халат и нырнул в воду — тепло обволокло тело, расслабило плечи и бедра, и в голове начала рисоваться сцена примирения: Чанбин входит, опускается в воду позади него, обнимает, целует шею, шепчет что-то тихое и домашнее, а потом медленно входит в него — без спешки, с заботой, с тем ритмом, в котором их тела понимали друг друга лучше, чем в словах. Хёнджин прикрыл глаза и прикусил губу, чувствуя, как по телу разливается жар ожидания. Но время шло. А вот Чанбин не шёл. Сначала Хёнджин подумал, что это для того, чтобы подогреть желание. Но прошло ещё какое-то время, и нетерпение переросло в раздражение, а потом в возмущённую обиду, потому что муж так и не соизволил появиться. Хёнджин вылез из ванны, кипя от негодования, наскоро вытерся сам — потому что слуг он естественно отослал раньше, ожидая совсем другого купания — завернулся в халат и решительно пошёл в спальню, как на битву. Чанбин тоже был в халате, полулежал на диване и просматривал какой-то отчёт. На буквально выбежавшего из купальни мужа он посмотрел слегка удивлённо. — То есть, ты всё-таки наказываешь меня сексом? — возмутился Хёнджин. — А для тебя секс — наказание? — уточнил Чанбин. — Как может быть наказанием то, чего не было! — всплеснул руками Хван. — То есть, для тебя наказание — отсутствие секса? — наклонил голову набок Чанбин с лёгкой улыбкой. Хёнджин вспыхнул и возмущённо ткнул пальцем в сторону мужа: — Я вообще не это имел ввиду! Потом он отвернулся, пылая щеками, потому что вообще-то, он имел ввиду именно это. Он ждал Чанбина в купальне, а когда тот не пришёл, у Хёнджина всё внутри взорвалось возмущением. Как тащить его на руках через весь сад на глазах у слуг — так пожалуйста. А как потом за это ответить и прийти, так… Мысли сбились, когда талию обвили чужие — такие родные — руки. Хёнджин хотел было обиженно их сбросить, но муж поступил нечестно: заранее снял браслет, позволяя запаху растечься по комнате, а потом и вовсе прижался губами к метке сквозь ткань халата. — Если ты хочешь близости, то тебе не нужно ждать, — сказал Чанбин, выдыхая ему в шею. — Ты можешь просто сказать мне об этом. — А то это непонятно, — пробурчал Хёнджин. — Ты выволок меня из моих покоев и притащил сюда, как я должен был понять, что мы будем просто спать? — Потому что примирительный секс наверняка очень горячая штука, но я должен понимать, что ты его хочешь, — отозвался Чанбин. — Мы буквально в первый раз поссорились, Джинни, я тоже иду вслепую и учусь. — Как ты меня назвал? — сглотнул Хёнджин, вцепляясь в руки мужа своими пальцами. — Джинни, — повторил Чанбин. — Не нравится? Могу больше не называть. Хёнджин покачал головой, а потом развернулся и прильнул к мужу в поцелуе. Если Чанбину нужно было какое-то явное согласие, то он его получит по полной: Хёнджин обхватил руками его шею и плечи, притёрся всем телом и начал медленно двигаться вперёд, заставляя альфу отступать назад вплоть до кровати, на которую тот упал спиной. Хёнджин завалился следом, и Чанбин сначала удивлённо выдохнул, а потом тихо рассмеялся. — Ладно, теперь я чётко понимаю, чего ты хочешь. Поведёшь сам? Хёнджин на мгновение задумался, но потом кивнул. Поза сверху всё ещё вызывала в нём смущение, потому что в ней он был полностью открыт, но вместе с тем возможность держать контроль над всеми движениями мужа била особым удовольствием во все нервные окончания сразу. Он сел на бёдрах альфы, и на мгновение задержался, просто глядя на него сверху вниз. Чанбин лежал, спокойно глядя в ответ, и в этом взгляде не было ни капли иронии, ни снисходительности, ни попытки перехватить инициативу. Только огонёк удовольствия постепенно разгорался в пламя желания. Хёнджин потянулся, чтобы развязать пояс на халате Чанбина — медленно, чуть дрожащими пальцами, будто распаковывал самый сокровенный подарок. Ткань мягко разошлась, и под ней открылось всё то, что Хёнджин за последние недели выучил наизусть: широкая грудь, плотный живот, знакомые родинки и следы от его собственных укусов. Он провёл пальцами по коже, скользнул по плечам, наклонился и коснулся губами ключицы — в знак примирения, признания и благодарности одновременно. Чанбин под ним шумно выдохнул и заскользил руками по бёдрам: не давил, не направлял, просто отвечал лаской на ласку. Хёнджин скользнул губами ещё ниже — по груди, по центру, по животу — медленно, почти лениво, как будто хотел не возбудить, а запоминать всё заново. Чанбин не торопил, только дышал чуть громче, не отрывая от него взгляда. И это внимание, сосредоточенное и полное, било в самый центр удовольствия и возбуждало до крайности. Хёнджин чувствовал, как муж под ним мелко подрагивает, как-то и дело срывается на низкие стонущие вдохи, но терпит, поддаётся, даёт управлять. Это было восхитительное, сжимающе сердце ощущение — не доминирования, а доверия. Хёнджин, поцеловав Чанбина, повёл рукой ниже и обхватил его член, поймав сиплый выдох губами. Пару раз провёл пальцами по всей длине, а после чуть приподнял бёдра, уже влажные от смазки, и подался назад, впуская мужа в себя — медленно, с дрожью в ногах и тяжёлым вдохом, когда мышцы растянулись, принимая. Он провёл руками по груди Чанбина, упираясь в него для опоры, и начал двигаться — неспешно, размеренно, тягуче. И с каждой секундой жар рос. Волнение отступало, уступая место удовольствию, которому он позволял затапливать себя до краёв. Поза давала особое ощущение — всё происходящее зависело только от него. Ритм. Каждое движение. Каждый звук, что срывался с губ альфы под ним. Чанбин дышал тяжело, но не пытался перехватить контроль. Он лежал, позволяя себя вести, позволяя омеге показать, насколько сильно он желает. Он не был пассивен, его ладони скользили по коже, по талии, по рёбрам, а потом — ниже. Он держал Хёнджина не крепко, но достаточно надёжно и нежно, бережно. С каждым движением внутри натягивалась тугая, тонкая струна удовольствия. Хёнджин прикусывал губу, запрокидывал голову, снова опускался — медленно, с точностью, с требовательной сладостью. Бёдра горели, внутри перекатывался жар, и в какой-то момент он выдохнул: — Не останавливайся… прикасайся ко мне. Чанбин послушался. Его ладони будто знали карту тела Хёнджина: находили самые чувствительные участки — низ спины, линии по бокам, нежную кожу на животе, ореолы сосков, места, где даже лёгкое касание обжигало. — Ты такой красивый, — шептал он, приподнимаясь, чтобы поцеловать его грудь, чтобы провести языком вдоль ключицы, чтобы обнять целиком, прижаться. Хёнджин дрожал. Он знал — любой момент, любое резкое движение, и он сорвётся. Но он не хотел быстро. Он хотел прожить это до конца: каждую дрожь, каждый стон, каждый взгляд. — Бинни, — выдохнул он, впервые назвав мужа так нежно, и в этом имени было столько потребности, что Чанбин сжал его крепче, вжал пальцы в талию и приподнялся навстречу. Их ритмы слились. Становились глубже, шире, сильнее, пока от напряжения не начало сводить мышцы. Пока не сбивалось дыхание. Пока всё внутри не начало сжиматься, сверкая под кожей, как искры. Хёнджин уткнулся в шею мужа, захватывая губами чувствительное место под ухом, и простонал — негромко, но срываясь, как если бы внутри лопнула плотина. Он потерял ритм, задрожал, выгнулся, крепко вцепился руками в плечи мужа и закусил губу — чтобы не потерять дыхание и не вылететь из тела от накатившего оргазма. Чанбин подхватил его, усилив толчки снизу, помогая ему держаться — и через минуту тоже сорвался, глухо зарывшись лицом в шею Хёнджина, будто не выдержал вида, звуков, дыхания, напряжения под пальцами. Они остались сплетёнными, горячими, с прерывистым дыханием и сердцами, стучащими в такт. Хёнджин всё ещё сидел на нём, положив голову на плечо, а Чанбин обнял его за талию и не отпускал. — Значит, всё-таки у нас был секс-примирение, — прошептал Чанбин с улыбкой. — Ты должен был прийти ещё в ванну, — пробормотал Хёнджин, уткнувшись носом в его шею. — Я ждал. Обиделся. Уже запланировал драму на неделю вперёд. — Я не умею читать мысли, — мягко ответил Чанбин. — Но знаешь что? Если драму всегда можно решить так — можешь обижаться на меня хоть каждый вечер. — Не искушай, — хмыкнул Хёнджин, чуть сжав его между бёдер. — А то следующая ссора будет ради эксперимента. Чанбин засмеялся, потянул его ближе. — Как скажешь, Ваше Величество. Хёнджин тоже рассмеялся и позволил мужу опять взять себя на руки и снова отнести в купальню. Не потому что он не мог идти, а потому что, как оказалось, крайне приятно, когда тебя носят на руках, целуют, а после укладывают рядом с собой в постель. Возможно, если их ссоры действительно всегда будут заканчиваться так, то Хёнджин не против устраивать их где-нибудь раз в две-три недели. Чисто ради разнообразия.

***

За сборами мужа Хёнджин наблюдал с королевской невозмутимостью и омежьей нервозностью. Чанбин должен был уехать почти на неделю — долг дипломата требовал его присутствия на переговорах с Восточными торговыми домами. И Хёнджин это прекрасно понимал, как и понимал то, что если что-то пойдёт не так, и Чанбину придётся задержаться, то он может пропустить день, когда лекарь объявит, носит ли Хёнджин ребёнка. Чанбин что-то перекладывал в сумке, отдавал последние распоряжения Чонину, проверял бумаги — с обычной спокойной сосредоточенностью. И Хёнджин, сидя на кресле у окна, с внешне идеальным самообладанием, казался почти безразличным. Почти. Но пальцы его медленно теребили край рукава, будто пытались спрятать тревогу, и взгляд постоянно срывался с горизонта обратно на фигуру мужа. — Пять дней, — наконец сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Не так уж и долго. — Точно, — подтвердил Чанбин, улыбаясь. — Не успеешь соскучиться. — Уже успел, — тихо буркнул Хёнджин, и тут же прикусил язык, осознав, что сказал это вслух. Чанбин обернулся. — Что? — Ничего, — отмахнулся Хёнджин, поднимаясь. Он подошёл ближе, выровняв спину и приняв самый «королевский» из возможных видов. — Делай то, что должен. Я всё понимаю. Полностью. Рационально. Без эмоций. — Без эмоций, — усмехнулся Чанбин, перехватывая его за талию и притягивая ближе. — Хёнджин, ты ведёшь себя как кот, которому собираются отрезать хвост. — Потому что ты уезжаешь, а я… — Хёнджин замолчал, потом выдохнул. — А я должен сказать тебе первому. Если… вдруг. Если я уже… знаешь. Чанбин посмотрел на него серьёзно. Его ладонь легла на живот, мягко, сдержанно, почти с испуганной лаской. — Если ты уже, — сказал он спокойно, — значит, я буду первым, кому ты скажешь. Никто не посмеет забрать у меня это право. Хёнджин сглотнул и кивнул. Он не стал говорить, что боится узнать что-то в одиночестве. Что даже если он не носит ребёнка, всё равно хочется, чтобы Чанбин был рядом, просто потому что он в последний месяц всегда рядом. — Привези мне что-нибудь, — сказал Хван вдруг, отводя глаза. — Что именно? — Не знаю. Что-то… восточное. Непрактичное. Возможно, бессмысленное. Чтобы я смотрел и злился. — Подойдёт шёлковый шарф с таким узором, от которого у тебя будет мигрень? — Идеально. Они рассмеялись. Но в смехе была грусть. Уход — даже на неделю — давался тяжело. Но Хёнджин постарался встряхнуться и вместо душевного прощания неожиданно задал вопрос, который давно сидел в голове: — И кто едет с тобой? — Чонин, естественно. Пара помощников из канцелярии. И… — И? — прищурился Хёнджин. — Феликс, — закончил Чанбин. — А, — Хёнджин постарался сделать лицо невозмутимым, и у него почти получилось. — Он, я так понимаю, незаменим? — Переводчик со знанием пяти языков, знает обычаи Восточного региона и умеет находить контакт. Да, незаменим, — с улыбкой подтвердил Чанбин, но Хёнджин уловил в его взгляде нечто насмешливое. — Я не ревную, — пробормотал он, скрестив руки на груди. — Просто… интересно. Ты постоянно дразнишь насчёт него Бан Чана. Что у них за история? На лице Чанбина появилась ухмылка, которую Хёнджин очень быстро окрестил «той самой ухмылкой старшего брата, который сейчас расскажет тебе семейную байку, от которой одновременно и смешно, и немного стыдно». — О, она у них давняя, — протянул Чанбин с удовольствием. — Видишь ли, Феликс впервые увидел Бан Чана в свои одиннадцать. Тот приехал в академию читать лекцию о деловом этикете, и Ликси, будучи впечатлительным ребёнком, прибежал к Минхо, у которого я тогда гостил, и с порога заявил: «Вот за этого альфу я выйду замуж». — В одиннадцать? — переспросил Хёнджин, округлив глаза. — Угу, — кивнул Чанбин. — Мы с Минхо решили, что он забудет про это через пару месяцев. А он — ни в какую. И вот прошло восемь лет, и он до сих пор повторяет, что план в силе. Ты бы знал, сколько предложений о помолвке на него сыпется, но Феликс всегда отказывает. — А Чанни что? — А Чанни до сих пор считает, что Феликс — ребёнок, — вздохнул Чанбин, — но, признаюсь честно, с каждым днём это даётся ему всё труднее. Потому что Феликс — взрослый. Грамотный, умный, стратегически мыслящий, и… взрослый, — повторил он с особым нажимом, глядя на Хёнджина. Хёнджин тихо засмеялся. — Похоже, у нас в ближайшие месяцы будет вторая свадьба? — Только если Чан перестанет прятаться за папками с отчётами, — хмыкнул Чанбин. — Хотя я был бы рад. Феликс достоин, чтобы его наконец заметили. Хёнджин чуть улыбнулся, прижимаясь к мужу лбом. — Ты хорошо о нём думаешь. — Он вырос у меня на глазах и вместе со мной, — мягко ответил Чанбин. — И стал одним из самых упрямых омег, которых я знаю. В этом вы с ним похожи. — Я… упрямый? — возмутился Хёнджин театрально. — Прелестно упрямый, — шепнул Чанбин, целуя его в щёку. — Ладно, — показательно-недовольно протянул Хёнджин и слегка приобнял мужа за плечи. — Обещай, что будешь осторожен. Там всегда кто-то захочет использовать твой титул. Или моё имя. Или и то, и другое вместе. — Я уже сказал Чонину, чтобы никому не разрешал подсыпать яд в мой чай, — мягко ответил Чанбин. — И никому не позволял меня переженить на ком-то другом по дороге. Хёнджин фыркнул и легонько оттолкнул мужа, завершая разговор. Тот церемониально поклонился и вышел с весёлой улыбкой. Хёнджин слышал, как он в приёмной прощается с Джисоном (там прозвучало имя Минхо и раздались вопли), но сам он посмотрел в окно, положил руки себе на живот — и впервые всерьёз задумался: а если правда? Раньше Хёнджин представлял себе родительство как обязательство. Как долг. Как-то, чего от него ждут: Совет, род, династия, тысячи глаз за воротами дворца. Это всегда было чем-то внешним, формальным, регламентированным. Сначала выбрать мужа, потом — зачать наследника. Следовать пути, проложенному заранее. Но сейчас мысль звучала по-другому. Глубже. А если правда? Если внутри него уже началась жизнь? Он провёл пальцами по животу, осторожно, едва касаясь. Разумеется, понять так было невозможно: первые недели не давали никаких видимых эффектов, к тому же сглаженные амулетами. Но Хёнджин вообще не мог себе представить, как быть отцом. Это же всего лишь ребёнок. Но и… не всего лишь. Это будет человек, который будет пахнуть и им, и Чанбином. Которому он будет нужен — всегда. И в счастье, и в боли, и в бессонных ночах. Который будет смотреть на него с верой, с доверием, с надеждой. Как когда-то смотрел сам он — на мать, на дядю, на мир, в котором хотел остаться. Хёнджин тихо сел на кресло, подтянув колени к груди. Он вдруг вспомнил, как Чанбин касался его живота после первой брачной ночи, и как коснулся сейчас, перед отъездом. Они ведь даже не говорили об этом, просто воспринимали, как должное. Зачать наследника — долг королевской четы. Ребёнок всегда воспринимался именно долгом, а не желанием. Даже в минуты близости, когда Хёнджин тянулся к мужу всем своим естеством, он не думал о последствиях. Не думал о том, что каждый раз, когда он выгибался в руках Чанбина, когда умолял его быть ещё ближе, ещё глубже, они могли создавать новую жизнь. И только сейчас, один, в пустом кабинете, без аромата мужа и его спокойного дыхания рядом, Хёнджин по-настоящему задумался, что это вообще значит. Создать жизнь. Не родить наследника. Не выполнить долг перед династией. А — стать родителем. Он сжал руками колени, пряча в складках одежды покрасневшие пальцы. Всё, что раньше казалось естественным — биологией, обязанностью, судьбой, — вдруг стало слишком реальным. Слишком личным. Слишком… взрослым. Он не чувствовал себя взрослым. Он чувствовал себя девятнадцатилетним мальчишкой, который ещё совсем недавно пытался сбежать с королевских приёмов, прятался от назойливых советников в библиотеке и спорил с Джисоном, кто первым напишет жалобу на повара, пересолившего суп. Он мог быть королём. С этим он как-то справлялся. Мог быть мужем — и ему это даже нравилось. Но родителем? — Я не готов, — сказал он вслух, и слова прозвучали странно громко. Как признание. Как исповедь. Я не готов быть чьим-то миром. Не готов думать не о себе, не о стране, не о муже — а о крохотном существе, у которого будет моё лицо и глаза Чанбина. Никто никогда не спрашивал, хочет ли он быть отцом. Все спрашивали, когда. В какие сроки. В какой сезон — для благоприятной звезды рождения. Совет строил графики, мать уклончиво говорила о наследии, Сынмин сочинял песни о новой жизни, Джисон шутил про младенца с короной. А он… он просто хотел жить. Хотел ещё немного быть юным. Быть только мужем. Только влюблённым. Только собой. Хёнджин откинулся на спинку кресла, сжавшись и прижав колени к животу, и зажмурился. А что, если я никогда не буду готов? Что, если я плохой омега, плохой король, плохой… человек — если мне хочется просто быть счастливым ещё чуть-чуть, без новых обязанностей? Он положил ладонь себе на живот. Осторожно. Медленно. — Если ты уже есть… — шепнул он. — Прости. Мне страшно. Страшно узнать, что новая жизнь зародилась. И страшно узнать, что — нет. Хёнджин тряхнул головой и решительно встал с кресла, намереваясь выйти на прогулку, забрав Джисона, Сынмина, Чана и даже Минхо, если найдёт. Потому что осталось подождать новостей неделю — а там уже всё будет понятно. — Джисон! — воскликнул Хёнджин, выходя в приёмную и заставляя секретаря удивлённо оторваться от свитка. — Мы идём гулять. И гулять мы идём в большой компании, так что собери всех, и мне плевать, даже если у них дела. — Как-то очень быстро ты начал скучать по мужу, конечно, — протянул Хан, но улыбнулся. — Хорошо, Ваше Величество, гулять, так гулять! Хёнджин кивнул и решил выбросить из головы все мысли, страхи и сомнения. И будь что будет.