Когда пион коснётся древа

За неделю хождения по лекарям, алхимикам и настоятелям Хёнджин устал так, что уже готов был выть на луну, сидя в саду на траве. Чанбин, стоически переносящий то же самое, выглядел больше раздражённым, нежели уставшим, но Хёнджину продолжал улыбаться мягко и любяще. «Я тебя люблю» — казалось, только на этих словах Хёнджин всю неделю и выживал, терпя и разные обследования, и новые алхимические ритуалы, и разговоры, и самодовольные взгляды Советников. Он никогда не думал, что простая фраза, которую ему часто говорила мама, порой говорил дядя и даже пару раз Джисон, может давать такие мощные эмоции. Правда, поначалу Хёнджин испытывал странное смешение смущения и счастья, особенно на утро, когда проснулся рядом с мужем и первым же делом вспомнил его слова. Чанбин сказал это настолько просто, как будто их знакомство и супружество вовсе не было вынужденным. Как будто и не понимал, что всю следующую неделю, месяц, а может быть и всю жизнь Хёнджин будет хранить эти слова в сердце как величайшую драгоценность. Но окружающей действительности на тихое счастья Хёнджина, от которого хотелось немножечко орать в подушку, было плевать: от королевских обязанностей они с Чанбином себя не освободили, а свалившийся сверху план выматывал похлеще тренировок на мечах. В какие-то моменты Хёнджин думал, что если бы мог, то просто предоставил бы Совету ребёнка прямо завтра — лишь бы от него уже все отстали, наконец. Он действительно выживал. Не жил — а именно выживал, балансируя между покоем и срывом. Потому что стоило кому-нибудь из старейшин в третий раз в день сказать фразу «вы должны быть благодарны за возможность принести потомство», Хёнджин едва не швырял ближайший свиток в лицо говорящего. Сдерживался исключительно из самоуважения и упрямства. И, может быть, ещё потому, что потом мог вечером уткнуться носом в шею Чанбина и выдохнуть всё, что не мог выговорить днём. Сегодня он сбежал — буквально. После очередной консультации с целительницей, которая принялась объяснять, что благовония обязательно должны быть зажжены на юго-западной стороне спальни, чтобы способствовать зачатию, Хёнджин не выдержал. Сказал, что пойдёт «на воздух», и исчез в саду. Сбросил обувь, сел прямо на траву, запрокинул голову и закрыл глаза. — Там тебя потерял весь алхимический корпус, — раздался голос Чанбина спустя некоторое время. Хёнджин не открыл глаз, но вытянул руку, и альфа без слов опустился рядом, приняв её в свою. Несколько минут они просто молча сидели. — Устал? — наконец спросил Чанбин. — Очень. Если ещё кто-нибудь скажет мне слово «фертильность», я укушу, — глухо буркнул Хёнджин. — А если это буду я? — с лёгкой усмешкой спросил Чанбин. — Тогда укушу сильнее, — хмыкнул Хёнджин, и пальцы в его ладони сжались чуть крепче. — Справедливо, — хмыкнул Чанбин. — Знаешь, мне кажется, мы с тобой стали ходячей ритуальной легендой. Не припомню из истории никого, с кем носились бы так же маниакально. Хёнджин опустил голову ему на плечо. — Спасибо, что не жалуешься и поддерживаешь. Если бы ещё и ты говорил мне, что я всё делаю не так… — Потому что ты всё делаешь так. И я буквально в шаге от того, чтобы высказать Советникам всё, что я о них думаю. Сущность дипломата пока держит, но я не ручаюсь, что это надолго, — хмыкнул Чанбин. Хёнджин тихо выдохнул. — Знаешь, — сказал он после паузы. — Когда-то я хотел быть королём. Смотрел на дядю и думал, как же здорово — править. Не понимал по юной глупости, что король-альфа и король-омега — вовсе не одно и то же. И когда принимал корону, тоже не понимал, как это всё будет. Не думал, что собственные Советники будут видеть во мне лишь ресурс, а не лидера. Не думал, что будут так давить: возрастом, статусом, а теперь ещё и физиологией. Как будто то, что я омега, делает меня неполноценным человеком. Вот так и разбиваются наивные детские мечты. В голосе прозвучала горечь. Хёнджин всегда старался держаться на людях, не показывать, как его обижает и задевает подобное отношение. Как в нём клокочет бессильная ярость, потому что он действительно думал, что его будут уважать. Но вместо этого он год за годом сталкивался с замаскированным под вежливость презрением. А власть короля, о которой он так мечтал в детстве, оказалось лишь красивой сказкой, которой не существовало в реальности. Чанбин не ответил сразу — просто провёл пальцами по его руке, крепче сжав, как будто молча давая понять: он здесь. Потом сказал тихо, как будто бы задумчиво: — У меня есть две старшие сестры и брат. Две омеги и одна бета. Думаю, если бы не родился я, то отец не успокоился бы, пока в роду не появился бы альфа — как будто без этого наш дом мог просто рухнуть. Хотя есть множество альф, для которых было бы честью принять нашу фамилию и войти в наш род на правах мужей моих сестры или брата. И если честно, я в целом не помню, чтобы у меня вообще было «детство»: с малых лет отец внушал мне, что я обязан быть лучшим. «Ты — альфа. Ты — лицо рода. Ты — будущее. Ты — стена, на которую все должны опереться». Мне твердили это так часто, что я даже не сомневался: если я вдруг не стану идеальным, то подведу всех сразу вплоть до пра-прародителей. Он на секунду отвёл взгляд в темнеющий сад, пальцами чуть сильнее сжал ладонь Хёнджина. — Когда мне было семь, отец поставил меня рядом с кузенами из других домов и сказал: «Смотри. Все они — твои соперники. Все хотят быть лучше тебя. Ты не имеешь права быть слабее». Я был ребёнком и верил в это, хотя мои кузены из младших ветвей рода едва ли хотели быть лучше меня — они просто подчинились моему отцу, как главе, и выполняли то, что он им говорил. Хёнджин слушал, затаив дыхание, и чувствовал, как от этих слов в нём нарастает что-то очень сложное: смесь жалости, боли и понимания. — В двенадцать, — хмыкнул Чанбин, но без улыбки, — он отвёл меня на военный двор и сказал, что «истинный альфа» должен сражаться так, чтобы на него равнялись. Я стирал себе руки в кровавые мозоли, упражняясь до поздней ночи. В шестнадцать — выучил меня ритуалам дипломатии, чтобы я мог «при необходимости» взять его место за столом переговоров. И только это спасло меня от того, чтобы стать таким же, как он сам. — Как? — спросил Хёнджин отчего-то шёпотом. — Я начал изучать обычаи и культуры других стран. Начал прислушиваться к разговорам людей и искать компромиссы, а не гнуть свою линию. Я учился не только слушать чужую точку зрения, но и признавать её. А, ну ещё в это же время мой единственный лучший друг разругался с семьёй и с тихим скандалом отказался от наследства и титула. К концу предложения тон Чанбина повеселел и наполнился каким-то скрытым удовольствием. Хёнджин тут же всё срастил и легко улыбнулся: — И тебе не запретили с ним общаться? — Запретили, конечно, — хмыкнул Чанбин. — Но Минхо было на это плевать с высокой горы — он просто приходил, а на все ядовитые комментарии моего отца наклонял голову и смотрел так пристально, что никаких мыслей, кроме «он зарежет нас ночью» не возникало. Хёнджин рассмеялся, прекрасно представляя, как это выглядело. У Минхо было очень выразительное лицо, а взгляд — резкий и проницательный, смотрел в душу, разрезая грудину без ножа. Но в то же время, Хёнджин замечал, с какой спокойной нежностью Минхо смотрел на тех людей, которые смогли пробраться сквозь его броню: на Феликса, Чанбина, Сынмина и даже Джисона. — Я ему благодарен буду до конца жизни, — сказал Чанбин с улыбкой. — Потому что сначала меня вся эта ситуация так выбила из колеи, что я не знал, как себя вести и что делать. Даже пытался поговорить с ним насчёт «правильных решений альфы». Сейчас я понимаю, какая это была дурость, а тогда я, как и все, думал, что он с ума сошёл. А он в ответ смотрел на всех так, будто это мы, а не он, делали что-то не так. Я был в шоке и ужасе, а ему спасибо за то, что не отказался от нашей дружбы в тот период. Так что меня немного им поломало, но зато я чётко понял — сила альфы далеко не в том, что мне так старательно внушал отец. Сила альфы не зависит от его социального положения или физической мощи — она в уважении, поддержке и умении стать опорой, а не давлением. Именно поэтому я изначально не хотел жениться, потому что знал, что от меня будут ждать «идеального» поведения. Он посмотрел на Хёнджина наконец, чуть устало улыбнувшись. — Но я смотрю на тебя и вижу, как ты злишься на Совет, как смотришь на них своим настоящим взглядом, не тем, который они хотят видеть… — Чанбин мягко коснулся его щеки. — Я вижу, что ты остаёшься собой, даже под всем давлением, которое на тебя оказывают. Я уважаю тебя за это и восхищаюсь тоже. И я… я очень хочу, чтобы ты таким и остался. Чтобы не сломался и продолжал быть таким же сильным, каким был в день нашего знакомства. — Я буквально умолял тебя жениться на мне, потому что сходил с ума от страха, — припомнил Хёнджин. — Да, и я не знаю, какой силой воли нужно обладать, чтобы, нося корону, признаться в слабости и попросить помощи, — улыбнулся Чанбин. Хёнджин долго молчал, сжимая его руку, чувствуя, как в груди растекается тепло — от этих слов, от того, что он понял. А потом шёпотом выдохнул: — За какие великие заслуги ты мне достался? Чанбин рассмеялся и покачал головой, потянув Хёнджина за руку, чтобы прижаться губами к ладони. — Не поверишь, но я задаюсь вопросом, что же великого сделал я, что судьба подарила мне шанс назвать тебя мужем. — Судя по тому, сколько от меня проблем — спас какую-нибудь птичку, потому что я хотя бы красивый, — хмыкнул Хёнджин. — Тогда эта та самая колибри, которая тушила лесной пожар, — улыбнулся Чанбин. — Потому что я, будучи альфой, которому и так под Солнцем всё приготовлено, просто иногда грызусь с отцом. А ты — держишь в своих руках королевство и делаешь это достойно. И те, кто считает себя лучше, просто потому что родился с другим геном… Да плевать на этих узколобых консерваторов. Хёнджин польщённо усмехнулся, но тут же уткнулся носом в его плечо, скрывая лёгкую дрожь в пальцах. — Плевать… хорошо звучит. Но жить с этим не так уж легко, — он чуть помолчал и добавил почти шёпотом: — Иногда мне кажется, что мне не хватает воздуха. Не от дел, не от обязанностей — от взглядов. Как будто я в ужасном душном помещении без окон. — Значит, выходи, — сказал Чанбин мягко. — Ко мне, к друзьям. Я могу увезти тебя хоть завтра, и пусть тогда весь Совет сам за тебя отчитывается перед народом. На этих словах Хёнджин всё-таки слабо рассмеялся — горько, но искренне. — И ты всё ещё будешь любить меня, если я всё брошу? Чанбин чуть повернул голову, уткнулся губами ему в висок и сказал тихо: — Я буду любить тебя, даже если ты решишь стать бродячим музыкантом и поедешь покорять другие страны босиком. Потому что я люблю тебя, а не тот кусок метала с драгоценными камнями, который ты носишь на голове. Хёнджин глубоко вздохнул и чуть заметно кивнул. Ему хотелось плакать, но не от грусти или обиды, а от того всепоглощающего чувства, которое разливалось внутри. — Когда? — выдохнул он наконец, подняв на Чанбина немного смущённый, но полный любопытства взгляд. — Когда ты… влюбился в меня? За что? Чанбин сначала удивился, чуть приподняв брови, а потом мягко улыбнулся, так, что в уголках его глаз появились маленькие лучики. — А кто сказал, что есть какой-то определённый момент? — тихо сказал он, наклонившись чуть ближе. — Может, когда в саду ты смотрел на меня так открыто, уязвимо, но уверенно. Или… — Чанбин на секунду замолчал, скользнув кончиками пальцев по щеке Хёнджина, — когда ты взял меня за руку в тронном зале, и твои пальцы дрожали, но ты всё равно держал. Или когда слушал мои раздражения от отчётов. Или когда поцеловал после Совета. Или когда мы впервые поссорились, и я в нашей спальне без тебя и нескольких часов просидеть не мог. Или когда я уезжал, а думал всё равно о тебе постоянно. Чанбин прервался на пару мгновений, позволяя себе долгий вдох, и почти шёпотом добавил: — Я не помню момента, когда перестал думать о тебе как о долге и начал как о тебе. Иногда мне кажется, что так было всегда и другого времени вообще не существовало. Хёнджин прикусил губу, чувствуя, как где-то в груди становится тесно и горячо. И слова сами сорвались с его губ: — Я… — он сглотнул и слабо улыбнулся, глаза блестели. — Я тоже… Тоже думаю о тебе. Постоянно. И… чувствую к тебе что-то, что не смогу объяснить, потому что как будто бы таких слов вообще не придумали, — он сделал глубокий вдох и закончил уже твёрже, почти шутливо, но с искренним теплом: — И если вдруг ты решишь уйти и стать бродячим музыкантом — знай, я буду за тобой по всем странам босиком бегать. Потому что я… тоже люблю тебя. Последние слова он произнёс так тихо, что сам не был уверен, что их можно услышать. Но муж явно услышал, потому что молча обнял его крепко и прижал к себе, и Хёнджин позволил себе зарыться лицом в его шею, впитать его запах и тихо рассмеяться сквозь счастливые слёзы.

***

Конец второй недели «Дороги наследнику» Хёнджин встречал с выражением лица человека, который уже давно прошёл все стадии отрицания, торгов и гнева и теперь просто смирился. Он даже сидел на приёме у очередного лекаря с таким стоическим видом, что тот похвалил его за «мудрое терпение омеги», на что Хёнджин только кивнул и решил, что это уже даже не обидно. Он честно таскался в Храм Равновесия и обратно, пил отвары, проходил ритуалы, позволял мазать ему руки благовониями, читать мантры над его животом и до полуночи слушал, как один из алхимиков вдохновлённо рассказывал о пользе кристаллов и трав, которые «выровняют потоки». Чанбин проходил то же самое, разве что ему мантры читали явно над другим местом. Уже вечером на исходе второй недели этих бесполезных нудных занятий, которые больше раздражали, чем «открывали истинное дыхание рода», он заметил странное: Чанбин, который до этого всегда встречал его ровной улыбкой, теперь ходил с напряжёнными плечами и с каждым днём становился всё резче в разговорах с советниками и даже слугами. Однажды он отчитал юного архивариуса так, что тот чуть ли не в слезах убежал из зала, а потом — что удивило Хёнджина ещё больше — даже бросил колкое замечание Джисону, и тот лишь удивлённо захлопал глазами. И вот сегодня Хёнджин увидел: в их павильоне, в гостиной для приёма, Чанбин стоял рядом с Чонином. И это не было чем-то странным или неожиданным, ведь помощник мужа появлялся у них довольно часто, но странным было другое: Чонин суетливо доставал из складок плаща и вкладывал альфе в руки несколько небольших флакончиков. Что-то янтарное и густое, чего раньше Хёнджин ни разу не видел. Это тоже могло быть совершенно обыденным действием: Чонин учился на алхимика и часто заносил им отвары и настои, приготовленные мастерами. Но вот его поведение… Почему он так нервничал, будто передавал то, что нельзя было? — Не помешаю? — спросил Хёнджин. Чонин вздрогнул, резко обернулся и сложился в поклоне. Чанбин даже не удивился: наверняка почувствовал запах Хёнджина ещё раньше. Альфа виноватым или нервным не выглядел, поэтому Хёнджин тоже предпочёл сначала всё спокойно выслушать, а уже потом строить теории о подозрительном поведении. — Ваше Величество, — отозвался Чонин и быстро, почти не разгибаясь из поклона, метнулся к выходу. — Прошу простить, дела! Хёнджин проводил его удивлённым взглядом и посмотрел на мужа: — Расскажешь? — спросил Хёнджин ровно, кивая на флакончик, который Чанбин вертел в руках. — Настои, — сказал он спокойно. — Для меня. — Для чего? — Хёнджин подошёл ближе, взгляд всё ещё был прикован к ряду маленьких сосудов, — нам не назначали ничего нового… — Для гона, — ответил Чанбин, не отводя взгляда. Хёнджин замер, а потом удивлённо приподнял брови: — Не знал, что нужно пить что-то специальное. А почему Чонин так нервничал? Чанбин вздохнул и чуть отвёл взгляд: — Чонин готовил эти смеси заранее, чтобы гон прошёл… мягче. Королевский алхимик и целители оторвут мне всё, что болтается, если узнают. Хёнджин сжал пальцы на ткани рубашки. Вопросов было столько, что он даже не знал, с какого начать. — Что ты хочешь этим сказать? Ты хочешь его как-то… купировать? Но почему? Ты… не хочешь проводить его со мной? На последних словах голос Хёнджина немного дрогнул, хотя умом он понимал, что это странно: сначала признаваться в любви, а потом отказываться проводить вместе гон. Чанбин вздохнул и растрепал свои волосы ладонью, становясь похожим на усталого воробья. — Ты помнишь, каким становишься во время течки? — спросил Чанбин. — Конечно, — кивнул Хёнджин и покраснел против воли: — Похотливым. — Чувственным, — покачал головой Чанбин. — Омега в течку ищет любви и заботы. Секса тоже, но заботы — в первую очередь. Знаешь, как ведёт себя альфа в гоне? — Нет, откуда бы, — отозвался Хёнджин. — Резче? — О, это ещё очень мягко сказано, — вздохнул Чанбин. — Альфа в гоне не хочет ни любви, ни заботы — альфа просто хочет. — И что в этом плохого? — недоумённо спросил Хёнджин, действительно не понимая. — А то, что я не буду спрашивать, не буду слушать и даже говорить не буду, — резким тоном ответил Чанбин. — Альфе в гоне абсолютно плевать, чего там хочет или не хочет омега, как он себя чувствует, что ему нужно. И так все три дня, с редкими проблесками сознания для удовлетворения других естественных потребностей. — Ты… ты уже проводил гон с омегой, да? — тихо спросил Хёнджин, потому что в том, как рассказывал Чанбин, чувствовалась боль и неприязнь. — Да, — тяжело кивнул муж. — В шестнадцать, когда я начал постепенно отдалятся от «взглядов» отца, тот решил, что мне нужно стать «настоящим альфой». Приказал слугам подменить мне настои, а после, когда меня закономерно сорвало, просто закинул мне в комнату омегу. Это был парень из какого-то элитного борделя, в широком металлическом ошейнике, чтобы никаких случайных меток, и литрами настоев, чтобы никаких случайных последствий. Не знаю, первый ли раз у него был с гонным альфой или это постоянные его услуги, но меня, когда я пришёл в себя и всё это увидел, потом ещё неделю от самого себя мутило. — И… и что произошло? — с внутренней дрожью спросил Хёнджин. — Всё то, что я никогда не хочу повторить с тобой, — отрезал Чанбин, но потом выдохнул устало. — Омеги в течку могут соображать, что происходит. Вы становитесь мягче и чувствительнее, потому что природа вам сказала: когда-нибудь в вас расцветёт жизнь, храни и оберегай её и себя. Нам природа сказала что-то вроде: вы тупые ебливые твари, так что отключай мозги, бери и трахай, потому что лучше ты, чем кто-то другой. Хёнджин на последних словах хмыкнул, не удержавшись, а потом подошёл к мужу и осторожно взял его за руку. — Может ты преувеличиваешь? — медленно спросил он, поглаживая пальцами чужое запястье. — Тебе было шестнадцать, в этом возрасте все себя не особо контролируют. И это был какой-то незнакомый тебе парень. Сейчас ты взрослее и я — твой муж, твой омега. Я ношу твою метку и когда-нибудь благодаря тебе во мне действительно расцветёт жизнь. Может быть всё пройдёт совсем не так, как ты помнишь? Я нашу первую брачную ночь тоже по-другому представлял. Трястись начал за неделю, напридумывал себе ужасов, чуть в обморок от собственных мыслей не падал. Чанбин слушал его молча, но взгляд оставался хмурым и непроницаемым, а пальцы — напряжёнными в его руке. — Это другое, — наконец произнёс он. — Ты боялся не себя в течке, а незнания, как всё это может пройти. Ты был обеспокоен тем, как я, альфа, буду себя с тобой вести, потому что ты меня не знал. А я обеспокоен тем, как я, альфа, буду себя с тобой вести, потому что я себя в гоне знаю. И, может быть, да. Может, с тобой будет иначе. Но я боюсь. Бояться за тебя проще, чем верить, что всё пройдёт мягко. Я… не хочу сделать тебе больно. И не хочу, чтобы ты потом смотрел на меня иначе. Хёнджин чуть сжал его ладонь и улыбнулся краем губ. — Тогда ты можешь хотя бы не лишать меня права самому решать, чего я хочу? — мягко сказал он. — Ты не обязан всё за меня решать, Бинни. Ты, конечно, альфа, и тебя учили, что альфа должен контролировать всё. Но ты ведь сам говорил, что женился на человеке с характером, а не на декорации в тронном зале. И если моё решение принесёт… не очень хорошие последствия, то я не буду смотреть на тебя по-другому, потому что это мой выбор и я сам его принял. Чанбин опустил взгляд на их сцепленные пальцы, потом медленно кивнул, словно переваривая сказанное. — Я не обещаю, что смогу полностью себя контролировать, — признался он глухо. — Но… я подумаю. О том, чтобы разделить это с тобой. Я не могу согласиться на это сейчас, но подумаю. Хёнджин на это ничего не сказал — только чуть придвинулся и осторожно поцеловал мужа в висок. — Подумай, — шепнул он. — Но я хочу, чтобы ты знал: я доверяю тебе. Даже если ты боишься сам себе доверять. Чанбин на этих словах выдохнул, почти с облегчением, и, наконец, впервые за весь разговор позволил себе слабую улыбку. Обнял его за плечи и, прижав ближе, тихо пробормотал: — К вопросу о том, почему я думаю, что ты намного сильнее меня. — Ну конечно, — хмыкнул Хёнджин, коснувшись губами его виска. — И умнее. И красивее. И коварнее. Чанбин тихо рассмеялся, и в комнате повисла тёплая тишина — такая, что слова уже были ни к чему.

***

— Ты когда-нибудь был с альфой в гоне? — спросил Хёнджин у Джисона, когда они вместе разбирали скучные до зубного скрежета отчёты казначейства. — А ты видишь на моей руке брачный браслет? — спросил Хан. — Если отец узнает, что я хотя бы в одном помещении с альфой наедине остался дольше, чем на тридцать секунд, то помолвка не заставит себя ждать. Помолвка или смерть, если это будет кто-то низкого происхождения. — Но ты же оставался с альфами наедине, — с намёком на удивлении припомнил Хёнджин. — Но отец-то об этом не знает, — весело хмыкнул Джисон, а потом посмотрел на Хвана: — Что случилось? Хёнджин задумчиво подцепил ногтем один из свитков, словно пытался от него отклеить невидимую плёнку, и всё так же не глядя на Джисона тихо ответил: — Я просто думаю… Каково это будет. Когда у Чанбина начнётся гон. Джисон перестал перебирать бумаги и удивлённо на него уставился: — Ты же его муж. В чём вопрос? — В том, что он… — Хёнджин помедлил, подбирая слова, и наконец выдал: — Он сам боится. Говорит, что боится причинить мне боль, что в гоне не будет себя контролировать. — Ну, это… честно, — хмыкнул Джисон и облокотился на стол, внимательно глядя на друга. — Честнее, чем я ожидал от любого альфы. Обычно у них голова начинает соображать только потом. — Он хочет принять какие-то настои, чтобы купировать гон, — признался Хёнджин, сжимая пальцы на свитке. — Но я не понимаю, зачем. Мне не страшно. Джисон на мгновение прикусил губу и усмехнулся чуть печально: — Потому что это тебе не страшно. Ты его любишь, ты ему доверяешь. А он, похоже, себе не доверяет. Вот и всё. — Но как это… — Хёнджин нахмурился. — Если я его муж, разве не мне решать, готов ли я к его гону? — Не знаю, — пожал плечами Джисон. — Мне тоже сложно это понять, я ведь не видел, какие они в гоне. Может быть как звери дикие, поэтому он не хочет, чтобы ты это увидел и испугался. Хёнджин уткнулся лбом в ладонь и устало вздохнул. — Он сказал так же. — Ну вот, — протянул Джисон и, откинувшись на спинку кресла, с задумчивым видом прижал к губам кончик пера. — А ты уверен, что именно этого хочешь? Видеть его в гоне? Потому что одно дело — любить Чанбина, который сидит на совете и красиво говорит. Или который обнимает тебя, когда тебе плохо. А другое — увидеть его таким, каким он сам себя боится. Может, он не зря боится. Хёнджин молчал. Он чувствовал, как что-то внутри сжимается от этих слов, но и отпираться не мог. В нём боролись сразу две мысли: первая — что он готов к чему угодно, лишь бы быть рядом с мужем и не оставлять его наедине с собой; и вторая — неуверенность. Если даже Чанбин считал себя опасным, мог ли он сам так запросто сказать «ничего страшного»? — Не знаю, — признался он наконец и поднял голову. — Не знаю, Джисон. Но я всё равно не хочу, чтобы он проходил это один. Пусть он меня даже по имени не назовёт, пусть будет зверем, пусть… пусть всё будет плохо, но я хочу быть рядом. Потому что он мой муж. — Вот это любовь, — с восхищением протянул Джисон. — Может всё вообще не так будет, и он в гоне осыпет тебя лепестками вишни и будет катать на шее. А что? Кто его знает, что в головах у этих альф, они вообще все странные. — Личный опыт? — с лукавым любопытством спросил Хёнджин. — Даже говорить об этом не хочу, — отрезал Джисон, а потом как на духу выпалил: — Я уже и платок его носил, и в глаза ему глядел, и над шутками его смеялся, и в Академию к нему приходил на танцы смотреть, что ему ещё надо?! Вот скажи мне, Величество, кто из нас в этой ситуации идиот? Хёнджин не сразу ответил — он едва не поперхнулся от резкого порыва Джисона, а потом, прижав ладонь к губам, чтобы не рассмеяться в голос, всё-таки хмыкнул и пожал плечами. — Ну… судя по всему, оба, — сказал он с самым серьёзным видом. Джисон возмущённо взмахнул руками, уставился на него так, будто Хёнджин только что предложил выдать его замуж за Верховного Старейшину. — Почему я?! — почти вскрикнул он. — Это он ходит и притворяется, что вообще меня не видит! Хотя при этом всё время рядом крутится, шутки шутит, глазами сверлит. И главное — ни слова. Ни намёка. Ни одной внятной реплики, кроме «Интересно». У него же словарный запас огромный, и это всё, что он оттуда достал?! — Ты уверен, что он тебя не видит? — мягко уточнил Хёнджин, чуть склонив голову. Джисон замолк и закусил губу, глядя куда-то в отчёты перед собой. — Он… он смотрит так, — начал он тише, — что хочется провалиться сквозь пол и никогда не вылезать. И при этом хочется подойти и… я не знаю, за волосы его подёргать. — О, это точно любовь, — не удержался Хёнджин. — Да пошёл ты, — буркнул Джисон, но губы его уже тронула виноватая, немного смущённая улыбка. — И он туда же. Если он ещё раз так посмотрит, я… я… встану и уйду. Или останусь. Не знаю. В общем, ужас какой-то. Хёнджин тихо рассмеялся, подошёл и дружески потрепал его по плечу. — Ты справишься, Хан Джисон. В конце концов, если я справился со свадьбой, то ты точно справишься с Минхо. — Ты не сравнивай, у тебя Чанбин — эталон порядка и спокойствия, — вздохнул Джисон. — К тому же, вы заключили договор, а любовь пришла побочным результатом. А я в Минхо — с первого взгляда и навсегда, вот что мне с этим делать? — Вот именно, — рассмеялся Хёнджин, откинувшись на спинку кресла. — Ты хотя бы сразу понял, что с тобой случилось. А я сначала тысячу эмоций и чувств перебрал и только потом уже понял, что без него теперь жить не могу. — Очень вдохновляюще, — скривился Джисон. — Но у тебя был шанс… привыкнуть. У меня же нет шансов привыкнуть к нему. Как можно привыкнуть к человеку, который то исчезает на неделю, то появляется с такой миной, что хоть в окно выпрыгивай, а то и не вылезай из-под стола? — Похоже, ты привык прекрасно, — хмыкнул Хёнджин, и глаза его насмешливо сверкнули. — Вон как распалился. — Да потому что он бесит меня, — простонал Джисон, уронив голову на руки. — И нравится. Одновременно. Понимаешь? Это невозможно! — Понимаю, — неожиданно мягко сказал Хёнджин. — Это и называется «влюбиться». Джисон поднял на него глаза, в которых смешались растерянность и усталое смирение. - А если он… — начал он и замолчал. — Если он не ответит тебе? — договорил за него Хёнджин. — Тогда будешь жить. Всё равно. И всё равно будешь помнить этот взгляд. И всё равно будешь улыбаться про себя, когда услышишь его имя. Это не конец света. Джисон хмыкнул и вздохнул, чуть кивнув. — Ну а если ответит? — спросил он уже тише, почти шёпотом. — Тогда, — с улыбкой сказал Хёнджин, — ты придёшь ко мне и скажешь: «Величество, вы всё-таки были правы. И теперь я хочу выходной». — Выходной… — пробормотал Джисон, и на губах его впервые за день появилась теплая, искренняя улыбка. — А ты, Хёнджин, ещё и мудрец, оказывается. — А ты, Джисон, ещё и романтик, — подколол его король, мягко хлопнув по руке. — А вообще, у вас ситуация как у Бан Чана и Феликса. Только там господин Ли с первого взгляда и навсегда, а Чанни ходит и краснеет, пока никто не видит. — Ну так у них хотя бы всё понятно, — вздохнул Джисон, но уже с улыбкой. — Мы все просто ждём, пока Чанни наконец-то решит, что Феликс уже не ребёнок. А у меня? У меня… то ли флирт, то ли урок философии с практикой на моих нервах. — Ну ты же сам говорил, что он нельджу, — хмыкнул Хёнджин. — С ними в комплекте идут загадки, странные взгляды и шутки, от которых не понимаешь, смеяться или краснеть. Джисон уткнулся подбородком в ладони и на секунду закрыл глаза. — Иногда мне кажется, что он делает это специально, — пробормотал он. — Как будто проверяет, выдержу ли я. То наклонится, то тихо что-то скажет… и исчезает, как призрак. А потом снова появляется и ведёт себя так, будто ничего не было. — Может, так и есть, — усмехнулся Хёнджин и налил другу чаю. — Может, он проверяет, готов ли ты к нему. Он ведь человек сложный, Джисон. Мне Чанбин немного рассказал, какими они раньше были и в каком мире жили. И как из него Минхо выходил. Так что не каждый омега выдержит его характер. Но ты… ты вполне справляешься. Джисон приподнял голову, посмотрел на короля долгим взглядом и вдруг улыбнулся — мягко, но как-то по-настоящему. — Спасибо, — тихо сказал он. — Когда ты так говоришь, кажется, что всё действительно получится. — Получится, — уверенно кивнул Хёнджин. — У тебя же есть план. Ты всегда составляешь план. — План, — хмыкнул Джисон, беря чашку. — Ладно. Впишу в него пункт: «Дожить до момента, когда господин Ли перестанет исчезать после каждого взгляда». — Вот и договорились, — одобрительно сказал Хёнджин и, чуть улыбнувшись, добавил: — И не забудь про отгул. Потому что как только он перестанет исчезать, работа точно встанет. Джисон тихо рассмеялся, и в комнате на мгновение повисло удивительно тёплое, спокойное молчание, в котором каждый из них думал о своём — о том, чего ждёт и к чему, несмотря ни на что, идёт.

***

Солнце стояло почти в зените: день едва-едва начал клониться к вечеру. Хёнджин стоял у стола, наспех перебирая бумаги. Пальцы чуть дрожали, но он упрямо пытался не замечать этого. Он уже отдал Джисону несколько распоряжений: проследить за письмами с юга, подготовить отчёт по финансам, переслать список предложений от Совета к алхимикам. Джисон метался из угла в угол, то отвечая: «Есть, Ваше Величество!», то застревая взглядом на Хёнджине, как будто хотел что-то сказать, но не решался. — Иди уже, Хан, — выдохнул Хёнджин, глядя на него через плечо. — И не смей задерживаться. — Да, Ваше Величество, — хрипло отозвался Джисон и поспешно выскользнул за дверь, а за ним из павильона спешно ретировались слуги. Как только за ним закрылась створка, Хёнджин успел сделать ровно один вдох — и дверь в другой конец комнаты медленно отворилась. В проёме стоял Чанбин. И это уже был не просто его муж, не дипломат с мягким голосом и понимающими глазами. Это был Альфа. Запах ударил в нос мгновенно: густой, тёмный, обжигающий, и Хёнджина прошило дрожью с головы до пят. Ни одно благовоние, ни один браслет не смогли бы скрыть того, что витало в воздухе. Чанбин не спешил — он вошёл неторопливо, но взгляд… взгляд прожигал до костей. Чёрные глаза — прищуренные, внимательные, голодные. Хёнджин невольно отступил на шаг, сжав пальцы на краю стола. Но не от страха — скорее от того, как внезапно и сильно среагировало тело: сердце забилось в висках, ноги будто налились тяжестью. — Ты готов? — хрипло спросил Чанбин. Голос его был низкий, чуть сдавленный, как у зверя, который ещё держит себя, но явно из последних сил. Хёнджин попытался кивнуть, чувствуя, как пересыхает в горле: — Я… да. Этого оказалось достаточно. Чанбин сделал один, второй шаг, запах заполнил собой всё вокруг. И когда он оказался рядом, Хёнджин не выдержал — его колени подломились, а ладони сами нашли рубаху мужа, цепляясь за неё с таким отчаянием, словно это был последний остров в океане. Чанбин поймал его за талию, не дав упасть на пол, и прижал к себе, так что их дыхания смешались, и жар от их тел сплёлся в одну безумную, удушающую волну. — Тогда не отпущу, — выдохнул Чанбин ему в висок и провёл губами по коже за ухом, оставляя обжигающие следы. — До конца. И Хёнджин понял, что всё. Отдавать приказы, думать, держаться — всё осталось за дверью. Здесь и сейчас он был только его омегой.