Наша дыра чудесам чужда

между старых обшарпанных серых домов… Запретные земли всегда считались чем-то страшным: ужасным, грязным, отвратительным. На деле почти так и было. Жить там — выживать. Некоторые приспосабливаются, некоторые, гонимые лишь несчастными надеждами, неподкрепляемыми действиями, умирают. И практических нет таких, как Скэриэл — у него нет надежды, он перескочил эту ступень, сразу хватаясь за цель. Возможно, когда-то в детстве, у него тоже была надежда. Но он слишком рано понял, что надежда — это ничто. Что только на ней далеко не уедешь. Лоу еще маленьким узнал, что такое отчаяние, несправедливость, что слабых убивают сильные. Что естественный отбор не только у животных. Наверное, из-за этого он так рано повзрослел. Наверное, в их маленьком мире у многих так. Но Скэриэл не хотел мириться — он хотел менять. Хотел, чтобы его детские слезы в подушку, вызванные красивыми картинками в голове о лучшей жизни, не были напрасны. Он долгие годы жил, из года в год загадывая на день рождения одно единственное желание, — выбраться из всего этого. Но сколько бы не было денег, как бы внешне он не подбирался к образу нормальной жизни, суть не менялась. А потом Скэриэл наконец понял, что никто не собирается ему помогать, никто не слышит его по-детски глупых, но таких отчаянных молитв и желаний. Больше Скэр не задувал импровизированные свечки: не было смысла. Ни для него, ни для кого-то другого. Лоу даже не знал, а столько ли ему лет, сколько пишут в бумажках приюта? Но в глубине души все равно сворачивалась, как обычно коты в холодную погоду на теплом одеяле, мысль: может, чудо все таки произойдет? Не произошло. Единственным, похожим на чудо в его жизни, были Эдвард и Джером. Ну, потом еще и Готье. Но Готье подходил под критерий «чудо» чуть меньше: это, скорее, сладкий яд. Вкусный, но медленно убивающий. Как Шекспир писал: так сладок мёд, что, наконец, он гадок: избыток вкуса отбивает вкус.» А Джером и Эдвард были чем-то радостным. Чем-то, на что Скэриэл смотрел и пылко себя убеждал, что не привязан к ним. Что они — лишь средство. Не более. Что преданный по каким-то причинам ему Эдвард — не заменяет такого нужного отца, что Скэр не видит в нем родительскую фигуру, дающую такую нужную любовь. Любовь он в принципе отрицал: никогда не чувствовал ее и считал, что не может сам кому-то ее дать. Что вечно неловкий Джером, когда Скэриэл снова рассуждал на непонятые тому темы, не греет душу. Что это все — временная иллюзия, от которой он потом лишь отмахнется. В запретных землях не было места любви и привязанности — рано или поздно все, что ты как-бы-любил исчезнет. Лоу младший смотрел из окна машины на проносящиеся мимо разваленные постройки, обшарпанные дома, беспризорных детей, забитых ради забавы животных и понимал, что, нет, он их не любит. Потому что если признает это — они точно исчезнут. …мы смогли обрести безмятежность. В их доме в хорошем районе все было по другому. Это снова не меняло сути, но давало иллюзию хорошей жизни. Дома, в спокойное время, Скэриэл мог позволить себе побыть ребенком. Мог назло Эдварду позволить себе шлепать голыми мокрыми ногами по холодному полу, оставляя следы. Мог дурачиться, пародируя сцены из книг. Мог рассуждать на столь глупые темы, которые, услышав от кого-то со стороны, посмеялся бы. Так и было: когда-то, проходя мимо детишек из центрального района, он услышал, как они обсуждали что-то типо «а могут ли игрушки ночью оживать». Игрушек, реально вещей, подходивших под этот критерий, у Скэра никогда не было, но это не помешало ему день напролет выносить мозги Батлеру и Лоу старшему. Скэр знал, как надо бить, чтобы вырубить человека. Как наносить ножевые так, чтобы крови было не так много. Как стрелять из всех доступных видов огнестрельного оружия. Быстро бегал и очень хорошо дрался. Мог рассуждать на тему бога, появления мира, мог говорить о политике, классовом разделении, несовершенстве системы, об искусстве Рембрандта и произведениях Рембо. Знал, как манипулировать людьми так, чтобы оно сделали то, что нужно ему, как подстраивать всех под себя, как их потом использовать, как врать так, чтобы самому верить в это. Но при этом он элементарно не умел завязывать нормально шнурки. Эдвард постоянно говорил: «Вот будешь ты убегать от кого-то, весь такой спортсмен, атлет, а поймают тебя потому, что у устрашающего Скэриэла Лоу развязался шнурок и он наебнулся». Не умел готовить от слова совсем: Эдвард реально боялся подпускать его к кухни. Не мог разобраться со шваброй и откровенно херово мыл посуду: тарелки летали по всей кухне, потому что «Ну, Эдвард, они выскальзывают!». Был свободным, когда позволял себе заснуть между Джеромом и Эдвардом. Когда позволял Батлеру почитать себе перед сном. Когда по-детски строил личико, выпрашивая перед ужином сладкое. я тебе никогда не скажу про любовь, Лоу отрицал любые чувства, вернее, где-то внутри принимал, что это — нормально, но на деле пытался искоренять в себе их. Чувства — слабость. Он уяснил это с детства. Когда плакал после перепалок в приюте, когда рыдал от осознания, что у него никогда не будет нормальной семьи. Что все уже упущено. Предрешено с самого начала. Все сказано его рождением. Поэтому от Скэра тяжело было дождаться теплых слов. Искренних. Чтобы пустить пыль в глаза он мог говорить что угодно: клясться в любви, высоких чувствах, что жить без нее не может, что обязательно у них все будет хорошо. Скэриэл не говорил Эдварду, что тот чертовски ему дорог и нужен. Джерому, что тот — чуть ли не самое светлое, что было возле него когда-либо. А Готье — наоборот, слишком много всего говорил. Но нужного ли? Искренность Лоу выражалась в его действиях. Как бы он не пытался прикрыться словами о том, что убьет их всех, если они попытаются помешать ему, как бы в приступах гнева, граничащего с отчаянием, не кидался на них с кулаками и оружием, Скэриэл бы окончательно пропал без этих двоих. Легкие объятия с Джеромом, когда тому слишком страшно или когда Скэр сам распадается на атомы. Счастливый смех рядом с Эдвардом, вызванный его глупыми шутками. То, как он делился новыми прочитанными книгами и тыкал им в лица репродукциями картин известных художников. Этого всего оказалось мало. Лоу частично умер, когда не стало Эдварда. Он не успел сказать ему, как тот был ему дорог, не успел поблагодарить за преданность и любовь. Не успел ровным счетом ни-че-го. От этого тошно. А Джерому теперь страшно на него даже взглянуть. Скэриэл чувствует, как теряет все, как медленно оно ускользает между пальцев. Отдалившийся Джером поступает правильно, думает Скэр. Может, так он сможет спастись? Скэриэл сидит на промерзлом бетоне какой-то заброшки. Он понятия не имеет, где Джером, зато знает, что дома его никто не ждёт. Лоу скорбно. Он не смог их спасти, яростно отрицая, что они что-то значат. И при этом не смог ответить на все данное ему. Ветер треплет его волосу и он вдруг вспоминает слова Эдварда: «Черт бы тебя побрал, Лоу. Ты хоть капюшон натяни, а то тебя так ни один статус переносчика не спасет.». Действительно холодно. Вторая сигарета уже тлеет до фильтра. Скэриэл чертовски проебался. Он злится. На себя за то, что не успел. На Эдварда, что тот умер. На весь мир, который ни разу в жизни не помог ему в попытках сохранить в себе хоть что-то человеческое. но храни мою чертову нежность.