Шерстяные носки

Чеслав научился делать кресты из подручных материалов ещё во время оборонительной войны за свою Родину. Тогда ему казалось абсолютной глупостью отмечать место захоронения боевых товарищей какими-то даже околорелигиозными символами, как и сама гибель, религиозные символы, война и отечество. Однако плен и вши расставили всё по своим местам, а вступление в «Железный легион» и окончание войны в качестве победителя на стороне оккупантов, которые называли себя «освободителями», окончательно решили этот вопрос. Как и то что случилось по возвращении домой. Горжек, умерев как собака для своей семьи в пожарище библиотеки, убитый героическими партизанами, отчего-то очень резко и горько осознал как иногда скрашивает участь покойника хотя бы пара досок с выведенной угольком надписью. — Господи, упокой душу раба твоего сержанта Григория Лады… — произнося эти заученные слова над очередной импровизированной могилой у вокзальной насыпи, Чеслав снова ощутил на затылке смешливый взгляд товарища по плену, ныне сослуживца — тоже старшины, Пепика Бронды. Частично тёзка их нового государя, ранее студент теологического, ныне убеждённый атеист-анархист он относился к заупокойной тематике с иронией. — Чес, Гришка бы тебя застрелил если бы увидел эту сентиментальщину! — сказал Пепик, однако и не думая нарушать последние почести по боевому товарищу ничем кроме своих взглядов. — Я знаю, поэтому и делаю… — обронил Чеслав, вешая чётки погибшего на правую перекладину сколоченного из обломков креста. Под ним в холодной земле завёрнутый в серую шинель с шевронами «железного легиона» на рукавах лежал, ещё вчера живой, бакалавр кафедры филологии Пражакского института Григорий Лада, честный католик, которого какая-то нелёгкая затащила на эту войну… Станция на которой они остановились была убогим свидетельством о смене сезонов года и границ между государствами. Чеслав всегда знал что у соседей его родненькой Лузитании, которую все национально мыслящие жители кликали Маравией, проблемы с экономикой, но чтобы такие… «Словландия не страна» — древняя верлинская поговорка, с которой пришлось познакомиться через инструкторов империи и отцов командиров с отчимами комиссарами. Следовало ли из этого, что и населявшие её словиты — бывшие побратимы лузитанцев, тоже не люди? Чеслав старался об этом не думать и просто каждый раз вспоминал ледяные глаза молодого аристократа-верлинца в звании майора. Он говорил доходчиво и чётко: — Вы десять лет воевали со своими братьями из-за какой-то дурацкой церковной унии, а теперь за один год этому конфликту придёт конец, всё благодаря нашей империи и Святому императору Францу Первому! Вопрос веры не стоит, когда есть вопрос о вечном мире! Под «Вечным миром» подразумевалось полное вхождение, «возвращение» под протекторат Янешевой короны. Ну что же… Не так ведь плохо, да? Ну то есть что плохого могут сделать такие чудесные люди как верлинцы, которые как всем известно очень добрые и милые, говорят — «Гутен Таг» и «Эхре Зай Дем Кайзер» каждому встречному… Да ведь? …На водонапорной башне в рядок висело три человека. Два бородача в зелёной форме Словонской Царёвой Дружины, один гражданский с табличкой «Террорист», совсем ещё мальчик, лет шестнадцати. Для наглядности несостоявшегося проступка к его ноге привязали мину, из-за чего тело кренило влево. Вот кто просил их пытаться уничтожить железнодорожное полотно? Они правда думали что это остановить машину смерти, идущую на полном ходу по их земле? Казнённые не были изуродованы, все регалии были на месте, считая награды и серебряные погоны; на мальчике была рубаха с узорами и пальтишко. Только короткие лохматые верёвки и перекладина портили героизм этой картины. Проходившие мимо солдаты в форме серо-голубого щучьего цвета с чёрно-зелёными шевронами задумчиво глядели на них, не произнося ни слова, но по лицам и, пару, поднимавшемуся от строя, было видно удовлетворение справедливой карой. Как посмели какие-то словиты сопротивляться железному маршу возмездия? Чеслав тоже задавался этим же вопросом, только почему-то ответы не сходились. Какая досада… Станция была разбомблена под чистую. По ней в упор палили весь день, прежде чем последний поезд с драпающими словитскими царистами (Так их называли легионеры) и их царём-трусом скрылся в горах. От здания вокзала ни осталось и следа. Разве только перрон с насыпью и пресловутая башня, стоящая среди лунок от снарядов и окопов, как свечка среди могил на кладбище, по которому какой-то псих провёл железную дорогу. Та вела через нищий городишко, который от артобстрела спасла только капитуляция брошенного гарнизона, в полном составе сдавшегося в плен. Только два спятивших офицера и парнишка не сдались и погибли как герои. Правда герои, наверное, не этого городка, в котором скоро забудут о них, но разве это важно когда в это селение в небольшой долинке входили войска армии сорока народов. Чеслав не мог и не хотел ненавидеть себя за то что он в их числе, его просто мучил один простой вопрос… — Мы спасём их от тирании! — издевательски дразнил проехавший мимо грузовик Райхсполитеса, Бронда, и Горжек был бы рады к нему присоединится, но не умел. Увешанный красивыми флагами автомобиль завораживал своей уверенностью хода по бездорожью, своей решимостью принести в этот серый мир красок, а лозунги на семи языках, стрелявшие в глаза с бортов, были такими убедительными, вот только одно «но»… — Как те кто не спас свою страну — могут спасти чужую? — прошептал Чеслав и расхохотался как полнейший идиот. Эти слова относились не к «Железному легиону», а к серо-голубой хладнокровной змее с клыками из длинных штыков. У Лузитанцев были серо-зелёные шинели, кепи с своими кокардами, национальные шевроны с сине-красным двуколором и даже основная документация на родном языке. Вот только… Вот только всё равно команды оглашались на верлинском и соответственно глаза уже сами выхватывали любую надпись на этот ещё совсем недавно чужом языке. Серо-голубая верлинская братия чеканила шаг по грязище и хляби, сохраняя идеальный боевой порядок. Если бы прилетела граната или бомба они бы так и легли на полотне дороги идеальным ковром. Легионовцы же кучковались и топтались в сторонке, у придорожной насыпи, безбожно куря и богобоязнено хороня товарищей. По традиционной имперской тактике в бой их бросили первыми, в полный рост на пулемёты и орудия уходящего бронепоезда. Перед глазами до сих пор стоял образ искривившегося Лады, глупо попавшего под свинцовую струю, а ведь он так хотел героически заткнуть пулемёт гранатой. Заткнул. Но лавры получали солдаты империи, а не вспомогательных добровольческих частей. Где-то справа виднелись серые мундиры и алые галуны цинтрской первой горной — «Астры», коричневые мундиры кроатских граничар, зелёные фески горцев, белая оторочка халлийского ландвера, красивая украшенная вязью узлов рыжеватая форма вершенских гусар из гонведа. От плотности строя казалось что не поздняя осень, а ещё лето. Было странное ощущение будто в этом городке кто-то забыл закрыть географический атлас и его разноцветные обитатели выбрались наружу, чтобы потребовать свою долю от этой горной страны, которая держалась уже на семь дней дольше чем родная Лузитания Чеслава. — Цинтра — один день. Грюнланд — три дня. Пятиградие — семь дней. Лузитания — девяносто дней. Словландия скоро добьёт до сотни! Слава Императору Франтишеку Йозепу! — гаркнул лейтенант Франда Гржмлик, завидев друзей по плену. Чеслав помнил его ещё подпоручиком армии Лузитании, сидящего на нарах, давившего вшей и если Пепика эта война заставляла защищаться иронией подростка, то Франда перешёл сразу на кандовый армейский непробиваемый цинизм. Сразу было видно бывшего учителя истории и естествознания. Чеслав обожал его за этот цинизм. Благодаря ему можно было бесконечно находить себе оправдания и ощущать белизну своей совести в сравнении с… — Мы в дерьме! По уши! — продолжил хохотать Гржмлик и кликнул вестового. Как хорошо когда твой друг ротный. Горжек со своим отделением не то чтобы был в любимцах, но отношения с начальством у них с Брондой как у старшин были проще. Да в атаку шли первыми, зато потом давали отдохнуть. Тем кто остался в живых, но давно умер в плену. Вообще по составу легион был душевный. Была целая «стеклянная» рота из маравских кротов, которые то ли заразившись идеей о «последней войне», то ли замазавшись в плену для родных как изменники и трусы, теперь маршировали в своих круглых очках по чужой стране наравне с хорошо видевшими собратьями. Их становилось всё меньше, но никто из них никогда не бежал, только вперёд — только на пулемёт. Что там писали про смерть на чужбине, чтобы искупить грех перед Родиной? А? — Уши пошли на холодец! Из дерьма сделают настойку вроде полынской контушовки! — через время не по уставу обратился к лейтенанту старшина Бронда и они оба рассмеялись, Чеслав вместе с ними. Их батальон собрался и, сосчитав потери, тоже спешил в городок. — Все беритесь за ножи — скоро будут грабежи! — пугал роту Гржмлик, вращая глазами, хотя все давно знали что никаких грабежей не будет. Максимум расстрелы и казни. Болотистый цвет формы влился в серо-голубую реку как родной, а тут уж и темп марша заданный верлинцами сравнялся у всей разношёрстной массы. Мимо пехоты как свидетельство о уходящей эпохе проносилась потная кавалерия. Длинные пики с флажками, короткие карабины, сумки с гранатами, всё это казалось игрушечным и глупым. Впереди словно поступь новой эры звучал гул моторов мотоциклов, броневиков и панцирей, чудовищ с двумя башнями. Вот что было самым настоящим при всём бездушии. Глядя на их устрашающие силуэты и, чуя выхлоп, и вправду хотелось верить что эта война будет последней. — Улыбайтесь, пожалуйста! — вежливо попросил возникший словно изнеоткуда на низкой бричке щуплый гражданский с нашивкой «Пресса» в меховой бескозырке и камерой в руках. Стоит ли говорить что «Железный легион» тут же не преминул показать все свои зубы? Если уж входить в историю без масла, то с оскалом как у волкодава. — Потом нашим семьям в кино покажут, как мы героически воюем за мир во всём мире! — озвучил банальную хохму кто-то, но никто не засмеялся. Теперь на лицах была звероподобная серьёзность. Вслед за бричкой с камерой следовало дорогое авто с офицерами штаба армии. «Люди без лиц» — так их называл про себя Горжек, потому что сколько бы раз не видел, никак не мог запомнить хотя бы одну отличительную черту этих кроваво-красных звёздастых воротничков. Пол их определить тоже было сложновато. Того кто придумал их обрить, не оставив даже усов, можно было считать богом. Это был император Франц Иосиф. Его и считали. — Кайсар акбар! — вдруг взорвался батальон горцев, когда с ним поравнялось авто и только тут Чеслав понял что среди гололицых физий была всё-таки одна усатая… «Не имам и не мулла, а кобылия ман…» — пронёсся в голове школьный стишок про слуг султана, янычар и прочую сволочь, однако он улетучился под напором волны человеческого всеобщего восклицания. Всем известно что орать — заразно, но в Верлинской армии это приобрело вид клинической эстафеты, совмещённой с конкурсом — «Кто громче». «Мы!» — Слава императору! — из желания абсолютного безнаказанного баловства загорланил Железный Легион и разумеется затмил и халлийский ландвер и вершенский гонвед и, наверное, даже самих верлинцев, в которых словно в механической шкатулке путём урезания язычков была настроена своя громкость. — Гутен зольдатен… — снисходительно бросил вставший в полный рост в машине генерал-майор и, скоро сев на место, нежно толкнул девушку-шофёра (А у верлинцев и такое чудо бывает) в плечо, чтобы пустила быстрее. Но даже когда он скрылся из вида река народов ещё долго волновалась на все лады, на всех языках воспевая величие и славу одного юного худого паренька, чуть старше того — повешенного на башне. Что такое разница в пять лет в мировой истории? На входе в город у стен бетонного форта сидели пленные. Чеслав всегда удивлялся как это ещё вчера бравые вояки, умели так быстро обратится в серую, безликую, жалкую, безвольную массу… Ну да — когда сам Горжек был в плену зеркала у них большого не было… Группка халлийских солдат выдернули из среды зелёных царистов одного не похожего на остальных солдатика в коричневом мундире с белой вязью на воротнике и с снежными узлами на бёдрах брюк. Хохоча, они крепко держали его за руки и плечи, а румяный капрал, выплёвывая белый пар, отвешивал ему одну за другой звонкие пощёчины. — За Помиранию! За Польцинию! За Елезию! — на халлийском каркал он, заплёвывая слюнями бледное лицо пленника. Судя по всему это был полонец-воронтер. Кто бы мог подумать что начавшаяся десять лет назад война между совсем другими державами, народами и империями найдёт его у серых стен форта у чёрта на рогах в Словландии? Ответа не было. Верлинцы проходили мимо этого варварства с безразличием, но ощущалось что и по этому поводу у них есть что сказать, потом… Среди бородатых словитов особливо выделялись крепкие усатые ребятушки в синих шароварах с красными лампасами, в меховых шапках с крестами на верхушках, и с серьгами в ушах. Вот они единственные смотрели без страха, даже без оружия и ремней они своей независимостью вызывали опасения. Наверное поэтому к ним и приставили конвой из самых лютых — лесовников из Пятиградия. Зеленоглазые бестии, с пятнистыми зелёными маскировочными шкурами, увешанные гранатами и трофейными штыками. Не похожие ни на кого из присутствующих, говорящие на своём наречии и тоже гололицые. Они смотрели на окружающих как на баранов и даже смелые усачи в шароварах были в их глазах не больше псов… — А я и не знал что казаки в словландии есть! — когда пленные остались позади, храбрясь гыкнул Пепик. Чеслав отлично видел как его передёрнуло от встречи взглядами с одним из ледяных лесовников. И вправду, тему стоило перевести в историческое русло… — Наивный наракский ребёнок! — хохотнул Франда и махнул рукой куда-то вправо: — Они и у нас в армии есть! Ламбретские сичевые стрельцы. Вообще самый похабный род! Служат любой власти. Хоть Рутенскому царю, хоть Туранскому султану! — Не верю! — обрадовался Бронда, которого перспектива что есть кто-то, превзошедший его в предательстве, ободрила. Вообще это был типичный формат разговора — Пепик задавал вопрос, как бывший студент, Франда давал ответ, по-учительски щурясь. А что делал Чеслав? Как библиотекарь он просто запоминал всё что они говорят, записывая на скрижалях памяти. — А оно было! — привычно насупился Гржмлик и громко, чтобы все слышали его хохму сказал: — Подошёл бы к нему и спросил — Васёк, ты католик или православный? Али раскольничья морда? Какого папу признаёшь? Какого патриарха поминаешь? Вот по его ответу понял всё! А так — конвертиты из них служат нашему Францу, униаты — Милону Трусливому, а православные — царю Михаилу Санычу! Ну не сволочь ли? Я молчу про то что из Рутенских — старообрядцы вообще в своё время служили султану! А про магнатов полынских и реестровых казаков не слыхал? — Слыхал! — с восторгом выдохнул Пепик, обрадованный что нашёл разгадку смелости и независимости этих «тараканов с серьгами» как их нарекли идущие впереди халлийцы. Конечно если служишь любой власти, почему бы не быть таким даже под прицелом зелёных лесовников? «А нас в лагере охраняли русины, самые распоследние разгильдяи в Райсхвере…» — со смехом подумал Горжек запоминая не только слова, но и виды… Это была не нищета. Это было что-то похуже. Рядом с каменными домами, налезая друг на друга, за плетнями стояли уродливые хаты и избы, белёные известью с крышами из камыша и соломы. Богатые и бедные похоже ходили по одним улицам и не имели никого дела друг перед другом в этой стране. За палисадами виднелись теплицы и огороды, за оградами — сады и хозяйства, за плетнями только грязь и бедность. И как дети похожи на своих родителей, так и жильцы были похожи на свои дома. Кто-то прятался за шторами и ставнями, а кто-то стоял прямо у дороги, глазея на марширующие колонны. Осень лишила встречающих «освободителей» цветов. Стоит ли говорить кто кем был в этом раскладе? Голый грязный мальчик, лет четырёх, в одной рубашке, держался за покосившийся плетень и глядел на одетых солдат с изумлением, без страха. Никто из гнилой хаты не спешил прятать его или уводить, так бы он и стоял, если бы не отсоединившийся от строя Пепик… — Хлопек, бьери да не хворей! — ухмыльнулся Бронда, наматывая на шею оцепеневшему мальчику свой шарф и, вкладывая в липкую чёрную ладошку кусок сахара. «Мы пришли чтобы спасти их…» — глядя прямо в глаза вернувшемуся другу, попытался вновь обмануть себя Чеслав, но не получилось… — Ты не говорил что умеешь по словонски… — обронил Горжек. И мальчик, и плетень, и хата потерялись из виду. Они перешли с окраин в центр городишки, среди осенней серости замелькали цветные вывески с надписями на таком похожем на маравский языке, да не латиница и что? — А я и не говорю! — огрызнулся Бронда и ворчливо добавил: — Но для детей я готов хоть все языки выучить… — Пару фраз не так сложно заучить! — хохотнул Франда и тут же подавился воздухом, Чеслав поймал его взгляд и ощутил как к горлу режущим движением подкатывает крик. На небольшой площади друг напротив друга, разделённые высоким дубком стояли готический костёл и эллинская церквушка. Словно две свечи — одна чёрная, другая белая с золотым куполом, взметнувшиеся из мостовой, они были заметны ещё когда легионовцы входили в город, но Горжек и представить не мог что увидит здесь такое. Внутри всё похолодело. Вокруг храмов были рощицы из деревьев и как принято — кладбища. Местных похоже не смущала близость разных конфессий, разница архитектур, форма крестов на куполах, но вот что точно смутило, даже нет, вызвало крик и ненависть было это: На дубе, на одной ветке, на одной верёвке, висели два человека в чёрном. Один в сутане и ботинках, второй в подряснике и сапогах. Один бритый, второй бородатый. Один патер, другой поп, но у обоих на груди висели кресты и оба похоже были уже мертвы… — Дьябли! Дьябли! (Дьяволы!) — надрывались, пытавшиеся прорваться через ограждение из серо-голубых солдат местные. В ход ещё не пошли кулаки, но в одном порыве уже соединились богатый с бедным. Дорогие костюмы смешались с вышитыми рубахами и рубищами. Лица стали одинаково отчаянными. Открытый рот как отличительная черта мирного жителя. Верлинцы молча смотрели с досадливым неудобством. Приказ «не стрелять» висел рядом с двумя священниками, а под деревом разворачивался самый справедливый и простой во всём мире военно-полевой суд. — Браты, я свой! Вы чего? Я свой! — орал на картавом каркающем халлийском солдат ландвера. Он похоже даже не понимал за что его так. Серый мундир с белой оторочкой был закапан его же кровью. Разбитая кубышка головы болталась на тонком проводе шеи, ища помощи у сослуживцев. Но серые мундиры халлийцев тоже были за ограждением и смотрели стыдливо, а под дубом правил балом сатана в серо-голубой форме. — За нарушение распоряжения Его Величества Франца Первого о обращении с мирным населением кёнигстании Словланд… — безжизненным голосом зачитывала офицерша с мёртвыми глазами, пока верлинские солдаты сдёргивали с изувера ремни, подсумки и ранец. — Они униаты! Они предатели! Вы чего? Браты я свой! Так им и надо! — всё ещё пытался найти спасение, или хотя бы ответа, избитый убийца, но ему никто не отвечал. Лычки капрала валялись под дубом вместе с бескозыркой, а пока забравшаяся на плечи сослуживцу-верлинцу девочка кадет срезала верёвку, с него уже успели стащить и мундир с свитером. — Дай нам то! Дай нам то! (Отдайте его нам!) — рыдала и рычала толпа. Но тут прогремел выстрел в воздух, а над площадью раздалась первая в этом городке команда на маравском наречии: — Рота се распрохнте! (Рота рассредоточиться!) — гаркнул Франда и тут же вся колонна легионовцев, оцепеневшая от этого жуткого зрелища, отмерла. Чеслав сам не заметил как повторил команду и повёл своё отделение вперёд. Рядом был стучащий зубами Пепик. Они сами не знали что страшнее — смотреть через толпу под дуб, или назад — на своего ротного… У Франды на глазах не было слёз. Это Чеслав помнил точно. Но такого взгляда у него раньше не было никогда, как и такой решимости. Легионовцы своей зелёной формой и знакомым наречием заставили толпу успокоится. Некоторые бедняки даже подумали что это на выручку вернулись царисты и было бросились кричать «Слава Милону!», но их тут же вразумили молчать более образованные соседи. — Звери… — хрипел где-то справа Бронда, а Горжек сам не знал зачем — прорезался своим отделением к ограждению из застывших верлинцев, которые похоже потеряли логику происходящего окончательно, но пришлось им напомнить. Хотя бы на секунду вспомнить про родную речь было счастьем, но пришлось быстро переключаться обратно на верлинский: — Железный легион! Католики! Папа Пий! Команда уже есть? — рявкнул на первого попавшегося сержанта Чеслав и тут же был вынужден смягчиться. Под козырьком скрывались испуганные девичьи глаза, а опущенные клапана кепи прятали волосы до плеч. (Кто придумал таких брать в армию? Император…) — Никак нет! — отчеканила она и, увидев старшинские лычки, отступила на шаг назад. Горжек никогда не хотел выступать на сцене, не мечтал о ролях в спектаклях, а уж тем более в казнях, но сейчас внутри него что-то горело. Горело и заставляло действовать ровно так как он действовал. Взгляд Франды буравил затылок, справа был Пепик, который при всём атеизме похоже был крайне солидарен с ним. Как было пройти мимо? Нет. Такое было нельзя забыть и простить. Поэтому Чеслав перешагнул через ограждение и в одиночку направился к офицерше с мёртвыми глазами. — Команды ещё нет, среди моих людей нет палачей… — быстро поняв зачем он пришёл, процедила капитан Райхсвера и, глянув на то как качает головой полевая медик, суетившаяся вокруг снятых с ветки тел вместе с юной кадетом, добавила: — Забирайте! — Это ведь не по-настоящему! Я не виноват! Они ведь слуги антихриста и антипапы, вы чего? — уже жалко плакал изувер, сжатый в хвате двух крепких верлинцев, охаживавших его кулаками. На нём остались только брюки, ботинки да рубашка. Из воротника выбился медный крестик. Чеслав одним движением сорвал его и, обернувшись на своё отделение, стоявшее за ограждением рявкнул на таком родном и простом наречии: — Сой там добровольницы? (Добровольцы есть?) Через ограждение пропустили пять человек, считая Бронду. Он весь трясся от ярости. Как тряслись все легионовцы, которые перекрыли проход через площадь и теперь удивлённые вершенцкие гусары были вынуждены объезжать через квартал. — Ми а фене? (Что за дерьмо?) — спрашивали у друг друга кавалеристы гонведа. Но похоже вид верлинского конвоя у дуба и толпы местных был слишком очевидным для вопросов, так что казнь предстояла под аккомпанемент безразличного марша армии, которая сама не знала на какие подлости и мерзости способны её члены, набранные с окраин империи. Или знала? К чёрту! — Чес, не делай этого… — хрипнул Бронда, когда Горжек встал в один ряд с расстрельной командой. Старшина удивлённо моргнул, отвёл взгляд от жалкого изувера, который прижавшись к дубу уже ничего не пытался сказать — только одними губами молил о пощаде. В голове возник вопрос — «Пепик, ты это серьёзно?» Но озвучить его было не суждено. Друг выдернул его из ряда сослуживцев и, осклабившись, крикнул: — Командуй, пан старшина! Чеслав едва сдержался чтобы не расхохотаться. У него никогда не было истерик, но похоже сейчас был лучший момент. Трагедия превратилась в комедию, как и их чёртов плен, возвращение домой, новая война и это мерзкое скотство под дубом. Краем глаза Горжек уловил как одобрительно одними только уголками маленького рта улыбнулась офицерша. Стало совсем похабно горько. «Ты серьёзно? Опять хочешь чтобы я не марал руки? Чтобы остался чистеньким?» — мысль была понятной в контексте вечной поддержки друзей, которые берегли Чеслава как самого спятившего и поэтичного. Но сейчас было не до выяснения отношений. — Приговор уже оглашён, — сухо обронила офицерша, картинно отворачиваясь. Остальные верлинцы тоже сделали вид будто они и не причём, будто даже не знают что тут происходит. Так — стоят стеной, не пуская местных к месту казни их духовных отцов… — Не надо! — вдруг взвыл изувер, падая на колени, но было уже поздно. — Отделени, цил! Охен! (Отделение, цельсь! Пли!) — металлическим голосом, громко, чтобы слышали все, произнёс Горжек и не стал отворачиваться. Ему было важно видеть как тускнеют глаза убийцы, важно было чтобы местные слышали хоть чем-то похожее наречие. Это было хоть как-то похоже на справедливость и освобождение от тирании, хотя тоже к чёрту! Смерть одного мерзавца не вернёт двух праведников, а церковь учит что по деревьям вешают только праведников. Звук выстрела. Запах пороха. Выдох и лёгкие как ртутные пары крики местных. Чеслав не смотрел на своё отделение, но отлично знал что написано на лицах сослуживцев. Этих душевных очкастых и глазастых придурков, которые могли бы сказаться больными и не идти ни на какую самую последнюю войну, но они были здесь. — Еретики… — истекая кровью хрипнул халлиец и уронил голову на грудь. К нему тут же спокойно подошла медик в серо-голубом кителе, тронула рукой шею и без слов, одним механическим движением головы подтвердила факт смерти. Горжек не мог понять как ещё совсем девочка способна на такое хладнокровие, как она может не испытывать тех эмоций, что охватили и сожгли дотла сердца пяти сотен мужчин в серо-зелёной форме? Может потому что это была не её война? Война мирняка с оккупантами… — Хорошая работа, — процедила капитан-верлинка и, отдав пару коротких приказов оцеплению разогнать толпу, стукнула о грудь старшины-лузитанца флягу. Чеслав всё понял без слов и едва сдержался чтобы не послать ко всём чертям эту высокомерную суку. Крышка фляги поддалась быстро. Внутри был шнапс. Плата палачам. Только понюхав, Горжек сразу передал Бронде, тот, тут же присосавшись, передал дальше по расстрельной команде. Лица у легионовцов были бледные. За их спинами тела двух священников уже передавали плачущим семьям и Чеслав был счастлив что не видел этого, мысли его были о другом. Что делать с телом? — Похороните где-нибудь, иначе местные его растерзают… — внесла ясность капитан и, пожимая руку медику, стала выглядеть совсем уж довольной таким исходом. И вправду. «Сами расстреляли — сами и хороните! Таков закон войны!» — Срана фена… — выругался Франда, когда с площади волшебным образом пропали все верлинцы - умаршировавшие дальше. Местным тонко намекнули примкнутыми штыками что лучше идти обмывать отцов. В итоге под дубом остались только легионовцы и нерешительные виноватые солдаты ландвера. Теперь их белая оторочка на форме казалась серой. — Можно забрать его жетон и сапоги… — тихонько спросил капитан халлийцев у Гржмлика. Вот это точно была трагикомедия. Разница званий нивелировалась разницей положений. Они оба знали что являются виновниками случившего, ведь войну которая десять лет назад началась между халлийцами и униатами развязали именно они с лузитанцами. Это было написано на лицах у обоих, у Франды как у учителя истории куда явственней. Капитан же только виновато мялся, не зная куда девать свои руки. Вот у кого на ремне точно идиотски смотрелась сабля так это у того, чьи подчинённые казнят мирняк пока никто не видит… — Забирайте к чёрту вместе с формой! — выплюнул Франда и, сплюнув под ноги расстрелянному, отвернулся. Легионовцы, поняв знак, пустили к дубу чёртовых солдат ландвера. Вопрос «Где вы были, герр капитан?» — Гржмлик так и не задал по понятным причинам. — Ганс… Ганс, зачем? — совсем тихо причитал один из халлийцев, пока его собратья стягивали с убитого сапоги и собирали снаряжение. Капитан заботливо снял с бескозырки кокарду с халлийским чёрным крестом, его адъютант уже во всю строчил рапорт в штаб прямо на коре дуба. Мерзости зрелища добавляло то что все легионовцы отлично осознавали что в одиночку двух священников один живодёр повесить на одной верёвке никак не мог… «То есть среди них…» Да. Среди тех кто сейчас прощался с телом казнённого точно были его сообщники, избежавшие кары. «Не пойман не вор, только вот от Бога не убежишь…» — как хотелось в это верить, хотя на войне, каждый раз когда попадался висельник вера хоть во что-то куда-то улетучивалась. — Где крестик? — вдруг вскрикнул безусый капрал, замаравший руки в крови сослуживца, в поисках жетона на груди изувера. Чеславу опять захотелось расхохотаться. — Не было на нём креста! Проваливайте! — гаркнул Горжек на халлийцев и передёрнул затвор винтовки. Разница наций и культур была преодолена за секунду. Намёк халлийцы поняли и тут же отступили. Ненависть. Как Чеслав радовался этим звериным взглядам на бритых голых мордах, хладных северян, среди которых были… «Эх, мне бы автоматическую винтовку или пулемёт!» — размечтался старшина, но было уже поздно учинять перестрелку. Офицеры обоих подразделений расстались полюбовно. Солдаты — с неприязнью. Халлийцы порывались сами похоронить изувера, но тут Бронда окатил их такой волной матершины на их же языке что и это желание у них словно прикладом отбило. — Звери… — хрипел Пепик, таща за один край шинели, лежавшее тело. Он сам вызвался хотя и был старшим по званию среди добровольцами наравне с Чеславом. Франда хотел их обоих освободить от этой гадости, но они сами вызвались предать земле эту насквозь гнилую плоть.