книга откровений.

: 形骸化した愛よ :

      — ты отвратителен.       — мы буквально один и тот же человек.       короткое замыкание сознания. он прав. я прав. оба правы. никто не виновен, каждый правдив в своей ипостаси.       не поспоришь с одним, не поспоришь со вторым - хотя внутренние и внешние конфликты с самим собой не редкость, не неожиданность и на деле едва ли не стабильность. теперь в самом буквальном смысле. выворачивало.       смотришь на себя, а это не ты. как зеркало, но дико искажённое. другой жизнью, реальностью, сущностью и сутью. разглядывать себя заново. раньше он разглядывал собственное тело в зеркало, очень-очень долгие секунды. минуты было уже непозволительно.       у этого длинные волосы, такое же перекорёженное шрамами лицо и глаза... другие. шрамы, видно, не чужеродные. тех много наверняка, но они, как место уязвимое, сокрыты под тканью одежды.       весьма понимаемо.       зато исчерченные руки напоказ, бесстыдно, едва ли не с гордостью.       тоже понимаемо. отобранная и с отчаянием вырванная из чужих рук плоть, остатки самосознания. под тяжестью жизни медленно трескались.       — не меняет твоей... м, нашей отвратности.       специально выделяет ведь.       — и в чём наша отвратность?       — твоя в трусости, – а голос у него мерный, заслушаешься. сам не поймешь, уже провалишься в слова чужие-свои. – моя в слабости.       — не наоборот ли?       способность нормально разговаривать точно атрофировалась за годы в гнезде. многословием не отличался, всегда слегка хрипел, забывал звук собственного голоса.       они не придумали как звать друг друга, а любое из имён что назвал чужой было слишком пафосным, вычурным.       в стиле воронов.       приходилось справляться так. назвать, вспомнить мёртвое и похороненное имя не решился никто.       оно стёрлось из воспоминаний как запретное и непозволительное к использованию.       — мы буквально один и тот же человек, – идиотизм. передразнивает. голос на его собственный похож. как это физически возможно? он точно не сходит с ума? может рико всё таки приложил его так сильно, что у него какие-то дикие затянувшиеся предсмертные галлюцинации? да вроде нет, этого распущенного ворона видят вообще все. либо он едет крышей, а все ему поддакивают. либо это весь мир галлюцинация. – может быть и греховны в одном.       какие изречения важные. горделивая птица.

      : 残念に 生まれ損なったあなたには :

      короткие волосы тупо торчат, зато нос такой же по форме - переломанный, с тем же шрамом на.       интересно, он получил его потому что слишком больно врезали клюшкой в лицо или решили проверить "вороновость" на реальность, скинув с лестницы? может все сразу, в том же порядке.       вот он не вспомнит сколько раз ему ломали нос. этот может быть тоже. пальцы, кто бы сомневался, одинаковые, искривлённые, только в других местах.       выработанная точность действий, одинаковые изгибы, но на разных руках. смешное замечание.       этот, – оригинальный, настоящий, каким он там был, – такой же как и другой. предполагается. вот только поверить что вся разница только в наличии веснински под боком звучит очень сложно. правда что-ли что без него он превратился бы в это б е з о б р а з н о е нечто?       если да, то, что же. он в очередной раз безмерно разочарован в самом себе. ненароком подглядывал – знал как неприятно, но чужеродность шрамов на этом теле привлекала, ведь никогда не спутаешь собственную гнойную грязь с жгучим гневом руки, бьющей и режущей точно, со знанием, лишь в моментах теряя контроль, разбивая хрупкие осколки сознания в пух и прах.       — ты пялишься на меня.       — ты тоже.       игра слов и состояний или правда.       отвертеться не выходит, иногда он смотрел и была ужасающей мысль о том, что он сотворил это с собой. вроде ничего страшного, самоповреждение не редкость, скорее непозволительная роскошь. прочая гниль любила перекрывать попытки отбить своё тело из лап зверя.       — у тебя другие шрамы.       — и у тебя.       ах, возвышенность и многословность им точно свойственна, – или как там про французов говорят, – только она вынуждена была кануть в яму и остаться там валяться, всё таки достигнув дна самого. безидейность, бессмысленность, вынужденное существование.       подойти, лишь несколько секунд дать на раздумие. позорно сбежать, как трусливая девчонка или позволить ощутить реальность происходящего и себе, и... себе.       не струсил. уважаемо.       один от ключицы к предплечию, рваный, дикостью бесчеловечной зияет и режет глаз. какое отвращение.       ни в каких вселенных, похоже, жестокость короля не меняется и они вынуждены страдать под гнётом слабости и страха, неуверенности морияма и блядской трусости кевина.       на секунду становится жалко этого несчастного ребёнка – ему приходилось тащить это на себе в одиночку. в следующую становится противно, ненавистно, но это не для чужих откровений, для себя лишь. он не смог жить даже с мальчиком, что верил в него как в златое божество.       стыд       и       позор ему за слабость.       в ответ за эту слабость и позор его оголённую душу тоже не смело касаются. душа покривлённая, а шрамы длинные, короткие, глубокие.       это на плечах и предплечиях, на бёдрах чуточку хуже, ненавидит он их больше, зато единственно презренное так и не смог содрать.       вроде как и стыдно быть таким, а вроде можно же лишь раз в жизни быть честным с собой ?

      : 両の視界を濡らして濡らして :

      — сука, да почему!       стекло под пальцами трескается, кожа рвётся, звон такой, что голова болит. голова болела и до этого, едва ли хуже стало.       как знакомо, как знакомо. плохо освещённая ванная, зеркало, на хватает ножа с крепкой хватке и скулящего звука за дверью для полной и прекрасной картины, ну не восхитительно ли? сдохнуть наконец.       нет рукоятки под пальцами, есть осколок, широкий, большой, тонкое стекло, но как же больно режет. неправильно берёшь и мягкие кожные покровы уже разрываются под незаметным натиском, а потом и смотришь с удивлением на мягкую плоть. можно представить как истерично работает организм чтобы затянуть открытую рану. он так давно перестал беспокоится о том, чтобы обработать. раны, мысли или действия. просто забил.       — если решил сдохнуть, то мог бы сделать это потише.       кафель под бёдрами холодный, всё равно жжётся. воспоминанием.       предлагает умереть так легко, но за руки держит крепко-крепко, не выпускает, а в глазах, светлых почти, серых, так глубоко запрятаны страх и надежда.       какое... интересное сочетание. хочется зарыться поглубже в нутро и вырвать всё себе на стол пировальный, распробовать каждое чувство. растеряться не выходит, приличия ради бы постарался.       — ты не против того, чтобы я это сделал. – на себя тянет, вынуждает согнуться по полам, в три погибели, что встать на колени подле легче. зрачки сужаются, у этого всё видно так хорошо, отражается в каждом кусочке хрусталя. – ты хочешь чтобы я это сделал.       неоспоримая правда, ногти в шею впиваются, снова дежавю. пол пальцами пульс ощутимый, дикий, быстрый, несвойственный из спокойной натуре, но привычный в ужасе и волнении.       — почему ты жив?       — я обещал жить.       — если, – стараться даже не надо, держать близко-близко к себе, дрожь в руках скрывая. жалкая попытка. – я убью нас будет ли это считаться нарушением обещания?       а в чьей глотке стекло окажется не так важно, он может растерзать себя в клочья, может убить "себя" и избавить наконец от всего этого в мнимой и слепой надежде на наконец-то смерть и покой.       они смотрят глаза в глаза долго.             очень,                   очень,                         оче-е-е-ень.       время, а что оно такое? если сейчас сидеть и смотреть в покорёжнное зеркало, то может ли выйти так, что всё это бред? если не зеркало, то всё равно бред. прижать осколок к мясу под пальцами, надавить опасно, увидеть в противоречии чувств не только страх и надежду, но секундное восхищение, веру, заминку.       — я думаю... рене расстроится.       несчастный. хриплый, а жан по напряжению в чужом теле видит как же хочется накрениться вперёд, умереть не нарушая обещания. обещание этот моро точно не рене давал, в этом сомнения ни малейшего, но вспомнил, почему-то, именно о ней.       — как угрожать им расправой собственной смертью так ты первый.       едкость, запоздало сочащаяся из глотки грязь. как же саднит. но это ведь правда. бесспорная, безоговорочная, сухая правда, которую надо было принять.       наваждение спадает с первым проблеском света из коридора в раскрытой двери, разбивается о скрипучий звук. никто не зашёл. слава богу. петли старые. глаза бездонная яма, поражают своей глубиной.       туда залезать и пытаться что-то найти страшно. а ведь это тоже всего лишь ты.       стёкла надо будет убрать. без извинений обойдутся.

       : 終わったあれと別れようぜ :

      — а почему жив ты?       заматывать побитые руки пришлось уинфилд, хотя распушив перья ворон зло каркал и пытался отцепить кусок чужой одежды клювом, чтобы не лезли куда не просят.       — что?       густой. единственное слово которое лезло в кудрявую бошку при взгляде во тьму чужих глаз. странно было что именно они отражали весь ужас гнезда своей пустотой.       страшно представить каким был рико в их мире.       допустить даже мысль о том, что так повлияло, почему такие кардинальные изменения в поведении, внешности, повадках. ладно, не кардинальные, но достаточные, чтобы можно было легко различить их. оставив идентичную внешность всё равно попутать сложно.       один ходит сгорбившись постоянно, плевав на всех. второй, – чужой этому миру, – тоже так делает, но при внимании со стороны весь выравнивается, расправляет плечи и горделиво вздёрнув нос так и кишит презрением.       хватит одного взгляда чтобы понять. ощутить различие между вязкой апатией и тягомотиной чужого отвращения в примеси искренной ненависти.       — ты спросил у меня почему я до сих пор жив. почему ты живой?       — тебя не смущает то, как я тут оказался?       блять, вы посмотрите какой он сложный, эрудированый, в слова лезет. прекрасно же сознаёт о чём ему говорят.       — ладно, переформулирую. – не в его привычках много болтать, но он хотел откровение в ответ на своё. – почему ты дожил до этого возраста?       — потому что боги не умирают.       что блять?       что этот бред должен значит и почему вообще это должно признаться здравым и достойным ответом? это было чем угодно, но не этим. только уверенность с коей это было сказано говорила сама за себя. полная безоговорочная мысль о том, что его поймут. ну, либо надежда на то, что это осознают.       ни того, ни того не было, вынужденность тупо хлопать глазами и по-птичьи подлезть поближе.       — что это значит?       — я не спрашивал кому ты дал обещание.       — кевину.       как физический удар ощущает колыхнувшееся в груди возмущение, скрутившиеся тугим узлом и лопнувшем как рана, которая гноилась, зарастала коркой, а её разрезали резко. он вообще испытывал что-то помимо этого?       — я всё ещё не спрашивал. я не должен тебе ничего.       какой же гордый.       бесит чутка, с другой стороны приятно знать что какая-то его версия могла себе позволить быть такой. какой-то из его версий хватило самодурства и смелости полезть на рико чтобы ударить его. не просто ударить – впечатать в пол и бить ногой до состояния невменяемых попыток связать слова.       теоретическая мысль что он бы тоже так мог одновременно грела душу и вызывала зависть. ему то смелости на это не хватало. где-то этот точно прав – трусливый.       хотя было ли чему завидовать? по тому, что они имели – нет. по размышлениям со стороны, предположениям, додумкам и догадкам – точно да.       — как скажешь.       и не отходит. пальца на шее, снова. теперь не с той же угрозой, что доселе. наоборот - почти попытка приласкать. баловство на которое хочется повестись.       только наверное он очень промахивается, когда губы оказываются на маленьком шраме, чем-то звездочку напоминает, а тело под ним так и застывает. можно было бы испугаться что он сделал не то, но хвала, – конкретно сейчас, в остальном это часто мешало, – поделённым на двоих ощущениям. это что угодно, но не неприязнь. напротив.       просто интересно. просто немного интересно.       судорога в пальцах, плечах, блеск на ресницах, – восторг, не спутаешь ни с чем, – да ногти глубоко зарытые в волосах на затылке. с такими шрамами не живут и не выживают, в таких местах оно смртельно.       откровения, но молчаливые. в их стиле.