Тайна Восточного Океана

      Шёлк травы скользит вдоль глубоких линий на ладони, мурашками тянется по руке и плечам, добираясь до умиротворённо бьющегося сердца. Каждый вдох, словно ласковая волна вечернего прибоя, орошает лёгкие чем-то немного тяжёлым, прохладным и живительным. Ясная лазурь глаз едва светится, без усилий и стараний — просто сияет сама по себе. И во тьме окружающего их Леса этого сияния вполне достаточно, чтобы видеть всё необходимое, каждую чёрточку бледного лица.       — Тебе когда-нибудь рассказывали о тайне Восточного Океана?       Пальцы грубые, тёплые, скользят вдоль нитей судьбы, витающих в воздухе невидимо для всех, кроме его зоркого взгляда. Голос мерный, с лёгким треском разгорающегося хвороста, теплом обдающий ладони. И шелест волос, точно лесная крона, успокаивает лучше колыбельной, сохранившейся материнским голосом где-то на задворках памяти.       — Нет. Что за тайна?       Усмешка в глубине чужих глаз искрится, разгорается не хуже лазури, заставляет встрепенуться широкие листья, наблюдающие со всех сторон. Сквозь них, кажется, вот-вот истинный свет Всевышних прольётся, но ослепшей во мраке Леса душе его уже никогда не увидеть.       — Давным-давно, много солнечных циклов назад, в ту самую короткую минуту, когда Линера остаётся без присмотра Всевышних, разверзлись яркой вспышкой небеса, и на землю спустился маленький сгусток чистого Света.       Тёмные брови, тонкие, как чужие шрамы на закаленной войной коже, изгибаются в дуги любопытства. Растёкшиеся по коленям волосы так и шуршат, теряясь в глубокой траве, и быль давнюю подхватывает сам Лес лёгким заинтересованным гулом. Обветренные губы ведут свой сказ неторопливо, цветами небесной палитры, коей никогда не касался лазурный взгляд, окрашивая каждое осторожно подобранное слово.       — Он был так чист и ясен, что жители планеты, не знавшие в ту пору меж собой отличий, и взгляда на него поднять не могли — сразу же слепли.       — Тот свет был наказанием, ниспосланным Всевышними? Или неизвестная напасть из других миров?       — Не перебивай.       Улыбка робкая мелькает в отблесках сияния, и отражается в тот же миг на губах чужих. Длинные ломкие пальцы пряди черноты, словно струи самого холодного ручья, перебирают ласковым движением. Рассказчик ждёт, пока вновь воцарится тишина, и даже Лес на то мгновенье замирает в интриге.       — Свет видел этот мир иначе. Он жил не для себя, а для других, и улыбался каждому, кого встречал, надеясь озарить чужие жизни яркими лучами. Но каждый раз в ответ он наблюдал, как лица всех существ, с коими он сталкивался на своём пути, отворачивались прочь.       — Мне его жаль...       — Такова судьба. И всё же он наткнулся и на свою удачу: слепая девочка вдруг встретилась ему на перепутье. Она не отвернулась, наоборот: протянула хрупкую ладонь ему навстречу. И стоило лишь Свету её глаз коснуться, как тут же девочка прозрела, да настолько, что видела она в глазах других и прошлое, и настоящее, и будущее.       Зашелестел вдруг Лес, вздыхают в удивлении и ленты тонких розоватых губ. Волнительно в груди, как птица, вновь расправившая крылья, немного ускоряет ход биенье сердца.       — И был то далеко не конец всем чудесам. Свет исцелял и стариков, готовящихся переступить пороги смерти, и чахнущих мужчин и женщин, что не боялись к нему руку протянуть. В бедняцкий дом он приносил богатство, в семью, что одолело горе — весть о счастье. Его восславили, и каждый раз, встречая у порога, с закрытыми глазами молили о благословении. Так обошёл он много деревень, пока в конце концов не подошёл к воротам города, где правили монархи.       — Должно быть, его позвали ко двору?       — Конечно, тут не трудно догадаться. Правитель тоже захотел исполнить чудо. Вот только даже Свет его желания исполнить был не в силах.       — Чего же он желал?       — Не знаю. Может, вечной власти или бессмертия. А может и войны. Свет сказал ему: «Простите, я всего лишь жалкий отблеск сияния Всевышних, потерянный во тьме кусочек благодати, мне не по силам столь могущественные вещи. Способен я лишь привнести в жизнь других частичку радости, совсем небольшую, но самую искреннюю...»       Холодное дыхание ветра, разрезанного тонкими, но частыми стволами, оседает на потяжелевших вдруг ресницах. И бледная рука плавно растворяется в пучине шелковистых трав, пока тепло не подхватывает её вновь. Под пальцами-тростинками стучит мерно тёплое, большое и размашистое сердце.       — Правитель разозлился не на шутку. С уст его сорвалось гадкое, змеиное проклятье: «И на какие же благословения ты тогда способен? От вида твоего мы только слепнем, а счастье, что приносишь ты, в конце концов неизменно оборачивается горем!»       — Неужто Свет поверил?       — Поначалу нет. Но королевские советники его в том убедили. Одни сказали, что девочка-слепышка, умея ныне видеть, глаза все выплакала при виде умирающей матушки. Другие сказали, что излеченные им старики, уже давно оставленные родственниками на произвол судьбы, доживали свои дни в горьком одиночестве. Третьи же отметили, что подаренные беднякам богатства развратили их души, до того невинные и честные. Тогда-то Свет поверил.       — И что он сделал?       — Впал в отчаяние. Изгнанный из дворца, он брёл печально в сторону востока, пока не вышел к узкому заливу, за которым простирался Океан. Его пучина была столь темна, что он подумал: «здесь моё сияние уж точно никого не коснётся». И так он вошёл в море, на самое-самое дно, и растворился в толще чёрных вод, в последний миг озарившихся ярким сиянием.       Молчание за плечи обхватывает ссутулившийся на мгновенье силуэт, а ветер горестно вздыхает у самого уха, пока Лес далёким завыванием ночных духов сочиняет реквием по чуду, навсегда канувшему в небытие. Однако губы всё равно плавно изгибаются в улыбке, тоскливой и сочувствующей, но удивительно светлой.       — С тех пор, у того самого залива стоит большой камень, воздвигнутый некогда слепой девочкой, и надпись на нём гласит: «доверьтесь свету, что помог мне познать красоту нашего мира». Ослеплённые его сиянием вновь обрели зрячесть, однако с тех пор никогда не видели Линеру прежней. Говорят даже, что так впервые отделились друг от друга люди и луниры, увидевшие между собой различия. А сами воды Восточного Океана, закрывшегося от всего мира высокими пиками гор, приобрели чудесные свойства и окрасились в ясную, прекраснейшую на свете лазурь. Такую же, как и твои глаза.       Тихие колокольчики смеха разлетаются по поляне и устремляются ввысь, пробиваясь сквозь густую листву деревьев, толстых и тонких, совсем крошечных и величаво огромных. Свет разгорается с новой силой, преодолевая все толщи мирового океана, и в воздухе вдруг пахнет чем-то сладким, лёгким, мечтательно-тоскливым. Рассказчик, кажется, своей работой доволен, и шаловливое пламя его тепла обдаёт высеченные из самого нежного хрусталя щёки.       — Ты ведь только что это придумал, да?       — Ага. В следующей сказке не будет грустных концов.       — Обещаешь?