Ты называешь меня Лёша, называешь Вася.

***

Аптека пряталась между ларьком с похмельной пивной и парикмахерской «Модерн». Табличка с выцветшими буквами, одна «А» с которой наполовину отвалилась.    Сквозняк хлопнул дверью, и Саша втянулся внутрь. Внутри — влажно, пахло йодом, валерьянкой, мятной мазью и вечной старостью. В углу играл радиоприёмник, плевался шипением и перебоями из «Шансона». За стойкой — хмурая женщина в халате с вышитым именем «Люда» и лицом, затянутым в тугую повязку раздражения. Её голос, хрипловатый, с оттенком враждебности, ронял фразы, как капли на жестяную крышу: гулко, равнодушно, навязчиво.   — Без рецепта — никак. Следующий!   Саша стоял в очереди, будто случайно — весь сгорбленный, с руками в карманах, где пальцы нащупывали старую пятидесятирублёвку, липкую от пролитой колы. Впереди стояла старушка — совсем хрупкая, но с упрямо прямой спиной. В руках — целая библиотека бумаг: рецепты, заключения, какие-то карточки, перевязанные резинкой. Она рылась в них, щурясь сквозь очки в старом золочёном ободке.   — Я... мне вот этот доктор сказал, трамадол. Или... может, трава... трамал... Вот этот.   Фармацевтша даже не смотрит на неё, берёт бумагу двумя пальцами, как мокрую тряпку.   — Где печать врача?   — Вон же… синяя.   — Это печать учреждения. Где личная?   — Я... Я не знала, что нужно две. В прошлый раз не спрашивали.   — Не спрашивали, а должны были. Вам же сказали — каждый бланк заверяется врачом.   — Но это тот же врач, она всё выписала…   — Женщина, я не могу отпустить вам препарат без нужных отметок. Это не «Анальгин» вам. — Но я ехала с пересадкой, у меня нет сил вернуться...   Саша стоял позади, крутил в кармане пятидесятирублёвку, вспоминая, как тут раньше продавали всё, что угодно. Лицо у него было скучное, вымотанное. Но когда услышал слово трамадол — ухо дёрнулось, будто у собаки на знакомый свист. Очередь позади начинает ворчать. Кто-то цокает языком. Зинаида Васильевна неумело пытается поправить платок на шее — рука дрожит. Она как будто уменьшается в росте. И тут — голос сзади:   — Да не ори ты на неё, мать.   — Я не «ору», молодой человек. Я объясняю.   — Да ты говном на людей дышишь, а не объясняешь. У вас там, походу, конкурс — кто больного лучше унизит.   — Что вы себе позволяете?! Это медицинские нормы!   — Мне плевать. Ты ей что, помочь не можешь? Дай бланк — я сам напишу. Чё там, «один трамадол, от одиночества и боли». Годен?   — Уйдите из помещения, или я вызову охрану.   Он переводит взгляд на старушку — она стоит, вжавшись в плечи, как будто ей хочется исчезнуть. Саша смягчается.   — Слушай, ну ты можешь просто пробить по системе. Она у вас уже брала, верно? Рецепт на той же бумаге. Посмотри дату. Проверь врача.   Фармацевтша на секунду зависает. Потом тяжело вздыхает и исчезает за шторкой. Молчание. Возвращается и скользит коробкой по стеклу.   — На этот раз отпущу. Но в следующий раз — оформляйте правильно.   Зинаида Васильевна выходит, прижимая к груди пакетик с лекарствами и аккуратно сложенный рецепт. Саша плетётся за ней. Октябрьское утро стояло серым, с лужами, в которых отражалось только то, что лучше бы не видеть: облезшие фасады, кривые столбы. На улице дул ветер, как из подъездной щели — колючий, мелочный, злой. Саша закурил. Она — раскрыла бумажный кулёк с леденцами «барбарис», предложила. Он взял.   — Ну чё, бабуля, спасены, — выдыхает он и кивает на её кульки. Она поворачивается.   — Спасибо. Выручили. Таких, как вы, у нас мало.   — Да я-то чё, — пожимает плечами. — Просто не люблю, когда на людей кидаются. Особенно на бабушек. Вы ж не грабить туда пришли.   — Надо было раньше разобраться. Я всё путаю теперь, — говорит она, немного растерянно — Но спасибо, — добавляет она. — Скажите, как вас зовут? — Саша. — Александр? — Ну типа того. А вас?   — Зинаида. Зинаида Васильевна, — сказала она после паузы.   Зинаида Васильевна сунула кулёк с леденцами в карман пальто и чуть повела плечом, будто собиралась сказать что-то ещё — но передумала. Саша затушил бычок об бетонный столб автобусной остановки и спросил:   — Далеко вам-то теперь?   — На «тридцать седьмом»… да ещё потом через квартал пешком. — Она посмотрела на пакет, будто он вдруг стал в три раза тяжелее. Саша глянул на её руки — тонкие, но цепкие, жилистые. На пальцах — следы от ручки, чуть синие.   — Давайте помогу, донесу. Мне всё равно туда же… В ту сторону.   — Ох, милый, ну что ты будешь тащиться… — Она всё ещё цеплялась за вежливость.   — Да чё там, гуляю я. Воздухом дышу.   Он вырвал у неё пакет, перекинул через руку — лёгкий, внутри что-то перекатывалось, коробочка билась о коробочку. Они тронулись к остановке. Ветер выдёргивал у прохожих из рук чеки и фантики, катал их по асфальту.   Ехали молча. Саша сидел сбоку, у окна — нацарапанные маркером надписи, ломаный крест, жирное слово «жопа» под ним. Зинаида Васильевна тихо шептала про себя какие-то числа — то ли проверяла рецепт, то ли считала остановки.   Вышли у магазина с облезлой вывеской «Продукты 24». Двор был забит мусорными баками, за которыми ползали кошки и валялись старые пакеты. Подъезд выглядел так, будто тут никто не живёт — побелка отвалилась, стекло в верхнем окошке выбито и заткнуто картоном. Зинаида Васильевна вытащила связку ключей с медным брелоком в форме петуха.   — Вы проходите… если не страшно, — сказала она, чуть повернув голову. — Хоть чаем вас напою. Я… я конфеты купила ещё.   Саша пожал плечами. Почему бы нет.   На лестнице пахло пылью, кошачьей мочой и старым маслом — кто-то недавно жарил рыбу и не открыл форточку. Лампочка над дверью мигала, цепляясь за провода. Дверь Зинаиды Васильевны открылась скрипом. Внутри — как в любом таком доме: дорожка ковра с цветами, линолеум с пузырями, на стене — чёрно-белое фото молодого офицера в рамке с облупленной позолотой. В углу — этажерка, на ней — фарфоровый слон и пластмассовые цветы в вазе. В воздухе густо стоял запах лекарств, чая и чего-то ещё — давнего, сладковато-прогорклого.   — Проходи, Саша. Разувайся. Тут тапочки… — Она достала с полки два вида: одни с облезлым мехом, другие — велюровые, цвета выцветшей вишни. Саша натянул тапки, покосился на узоры ковра — бордовые завитки шли прямо к столу, где уже лежала клеёнка с чайником, парой кружек и рассыпанными леденцами «Дюшес».   — Вот, садись. Сейчас я заварю. — Зинаида Васильевна налила воды, включила старый пластиковый чайник с кнопкой, обмотанной изолентой.    — Ты с чем пьёшь? С сахаром?   — Да как пойдёт. — Саша присел на край стула, положил руки на колени. Плечи расслабились. — Красиво у вас… уютно. Она усмехнулась.   — Ой, куда уж… Всё старьё одно. Ковёр ещё от мужа остался. Говорил — мол, пригодится на стену или на пол. Так и пригодился.   Чайник зашипел, клацнул. Она подбросила пару пакетиков в кружки — зелёный с жасмином и чёрный «Гринфилд». Разлила. Поставила на стол вазочку с печеньем — «Юбилейное», слегка обмякшее.   — Ну рассказывай, Саша. Как ты живёшь? Учишься? Работаешь? — Голос у неё дрогнул, но глаза всё ещё были острые, живые.   Саша выдохнул, посмотрел в мутноватую поверхность чая.   — Работаю… иногда. По-разному. Где попросят, где приплатят. Живу тоже… как придётся.   Он улыбнулся краем рта. Она кивнула — и вдруг так тепло, по-стариковски, тронула его пальцы своей сухонькой ладонью.   — Ну ничего, милый. Всё ещё будет. Главное — не одному сидеть.   Саша отхлебнул чай — обжигающий, горьковатый, с привкусом кипячёной воды из старых труб. На стене тикали пластиковые часы с золотыми стрелками, чуть спешили. Где-то за шкафом урчал холодильник, а с ковра на стене лениво смотрели выцветшие павлины.   Зинаида Васильевна села напротив — спина всё ещё прямая, но плечи чуть осыпаются внутрь. Она пододвинула к нему блюдце с пирожками — явно из морозилки, запечённые ещё месяц назад, с капустой или с картошкой.   — Ешь, Сашенька, не стесняйся. — Она сказала это слишком буднично, словно он — её внук, который пришёл после школы.   Он взял один, откусил, проглотил почти не жуя. Во рту вкус был тёплый, мутный, с привкусом масла и старого холодильника. Ему понравилось.   — А вы, Зинаида Васильевна, кем работали? Если не секрет. — Саша решил не ходить вокруг да около — зацепиться за что-то человеческое.   Она вздохнула, взглянула поверх его головы — куда-то туда, за занавеску с вишенками, за старый телевизор «Рекорд».   — Учителем. Литература. Тридцать два года в старших классах. Поэты наши… Блок, Пастернак, Ахматова. Когда ещё можно было нормально это всё рассказывать… — Она откинулась на спинку стула, пальцы сцепились на кружке. — Сначала в городской школе, потом в ПТУ, когда развалилось всё. Там уж больше мат, чем литература. Но ничего. И там ребята были хорошие… по-своему.   Саша кивнул — кивнул так, как умеет только тот, кто не знает, что сказать.   — Сейчас-то читают кто-нибудь? — спросил он, чтобы не молчать.   — Читают интернет. — Она коротко усмехнулась. — А я всё жду — что-то вдруг вспомнится… строка какая-нибудь. Вчера лежала ночью, не спала. Маяковский. «Послушайте! Ведь если звёзды зажигают — значит — это кому-нибудь нужно?»   — Зажгли, значит. — Саша хмыкнул. — А кому?   — Мне уж некому, — она сказала это почти тихо, почти улыбнулась, но глаза стали мокрыми. — Всё… дети разъехались. Сын — в Германии, внука ни разу не видела. Муж… — Она провела рукой по столу, будто стирала крошки. — Мужа давно уже нет. Рак его… за три месяца съел. Меня теперь тоже подгрызает. Вон… — Она кивнула на пакет лекарств. — Метастазы. Печень, кости. Врач сказал — года два может быть, а может и меньше.   Саша поморщился так, будто хлебнул слишком горячего чая. На секунду ему захотелось встать и уйти — выйти обратно в подъезд, где пахнет мочой и кошками. Но он остался сидеть.   — Вы ведь сильная, — сказал он после паузы. — Многое видели, многое вынесли. Она улыбнулась слабо, с оттенком горечи:   — Я просто не хочу, чтобы меня жалели. Жалость — хуже самой болезни.   Молчание повисло, счёт ему вели только золотые стрелки на пластике. Саша разглядывал её дрожащие пальцы, отставленный чуть в сторону чайник, старый шкаф, пахнущий нафталином и лекарствами.   — А вы сами, Сашенька? — вдруг спросила она мягко. — Вы ведь тоже что-то своё несёте. По глазам видно. Вы не просто так мне там помогли.    Он слабо улыбнулся, глядя в мутный чай.   — Есть… кое-что. — Плечи у него дёрнулись. — Колено вот всё ноет. Грыжа. Врачи руками разводят — «живите с этим». Вот и живу.   Она сочувственно кивнула.   — Боль — она, знаете, нас воспитывает. Только не всех она делает лучше. Некоторых — злее.   Он кивнул. А внутри у него разливалась тяжесть.   Совесть.    Слово, которое он ненавидел. Потому что его давно не должно было остаться — но всё ещё выныривало, как заноза в ногте. Он видел, как она смотрит на него — как на своего, близкого, родного. А сам знал, что соврал. Что никакого колена у него нет. Есть только ломка внутри — и мысль о том, как ухватиться за эти белые аптечные коробки.   А всё равно мутило. Чай вдруг стал горьким, как ржавчина.   — Мне этот доктор много всего понаписал, — сказала Зинаида Васильевна, будто сама себе. —Половину не пью. Зачем мне столько? Лежат, бывает. Жалко выбрасывать.   Ты же не вор, — шептал ему кто-то внутри. — Ты же не грабишь её. Просто чуть-чуть поможешь ей, и себе возьмёшь. Она всё равно не выпьет всё. Ей много не надо.   Саша почувствовал, как внутри что-то дрогнуло — то ли облегчение, то ли мерзкая радость. Он быстро спрятал её под улыбкой.   — Если что, — выдохнул он, глядя куда-то в павлинов, — могу взять пару штук. Ну, если вам правда не надо.   Она чуть удивлённо улыбнулась.   — Возьми, Сашенька. Если помогает — бери. Я всё равно лишнего не пью. А ты ещё молодой, тебе жить надо.   Он поднял глаза и натянуто кивнул.   Когда-нибудь ты за это заплатишь, — стучало у него в висках.