О Пушкин, о Светлейшие молитвы.

Простите уж меня! Но не могу я больше ждать! Хочу, хочу я снова ощутить ваше касание на себе. Снова оказаться в ваших объятиях. Слушать сердцебиение в груди и наслаждаться голосом протестным. Сниться мне, что вы уж приехали ко мне. Но сны это одно, вам всё это чуждо, я знаю... И вот опять, пишу я вам в надежде, что ответите вы мне. Светлейший мой, читаете вы письма, но молчите. Заняты небось? Я мог видеть вас чаще, если бы в ссылку не отправили! Последний раз вы приезжали два года тому назад, до сих пор краснею я вспоминая те ночи. А думаете ли вы обо мне? Отправил я штуки три писем, ни на один ответа нет. Пишу сейчас четвертый. Напишите строчку хоть одну, я много не прошу, проверьте! Ждёте ли вы меня? А на улице июнь, хороший месяц в году. Жарок, поэтому сижу под деревом в саду и наслаждаюсь чтением книг, ибо занятия у меня другого нет. И прошу совсем немного...разрешите вы отправить хоть одно письмо от друга моего, Пущина. Всего одно! Я переживаю за него, хочу хоть малость знать как он... Я верю Вам, мой господин. Мои светлейшие мотивы, На жизнь с Вами допустимы. А Вы поверите же мне? Я буду Вас любить и тешить. Готов носить Вас на руках! Я лишь прошу в обмен любви. Вы одарите меня ею? О да, конечно, да. Я не хочу и думать про другое. Моя любовь к Вам безгранична, И я того же жду от Вас. Я буду вынужден прощаться, Увы, бумага всё ещё не вечна. А я хотел бы этого, поверьте. От сердца моего я эти строчки посвящаю Вам, милейший Бенкендорф. Для моего, От ссыльного писаки Пушкина. Пишу я вам, хоть совсем скоро мы увидимся. Да, прошло много времени с письма вашего, но я читаю всё от вас. Горю трепетным желанием увидеть очи ваши, обнять вас и никуда не отпускать. Я думаю о вас и днём и ночью, когда есть лишняя минутка. Жду, я жду вас, как покорный пёс ждёт своего хозяина! Вы уже собираетесь небось обратно, ибо Николай Павлович приказал вам возвратиться. Пишу я вам второго числа, письмо придёт третьего, либо четвертого. К восьмому числу вы должны быть тут без опозданий. После, я бы хотел видеть вас в своём поместье... Если вас это не затруднит. Не затруднит, я знаю. Хорошей вам дороги, милый мой, Пушкин. Для милейшего Пушкина, От покорного слуги Бенкендорфа. Пушкин сидит в карете, а её трясёт от кочек и неровной дороги. Письмо пришло шестого, а прочитал он только сейчас, пока едет обратно в Санкт-Петербург. - "Милый мой" — повторяет в голове у себя поэт. Щёки покраснели от слов таких, глаза же устремились в небольшое окошко на двери. Наконец, наконец он увидит его! Письмо легло к губам, словно целуя мужчину. Бумага пахнет чем-то дорогим, хорошим табаком и некой свободой. Свобода. Совсем скоро он окажется на свободе. Нет, в имении он тоже был свободен как ветер, делал что хотел, но... Хотелось снова вернутся и погулять со своими товарищами! Напиться, играть в азартные игры, ухаживать за дамами. Разгульная жизнь - хорошая жизнь. Нужно наверстать упущенного. *** - Добрый день, Александр Сергеевич — с улыбкой тянет руку для пожатия император. - Добрый, Николай Павлович — пожимает руку Саша и полностью осматривает нового главу государства. Вызывает небольшое восхищение, страх и неизвестность, что он может сделать в будущем. Красив и высок, не то что Пушкин. Не успел побриться, поэтому есть небольшая щетина, волосы растрёпаны, будто не расчёсывал их никогда. Немного помят, ибо не успел домой зайти - сразу к императору. - Что ж, пройдёмте, нам нужно  поговорить — голос Николая приятен и сдержан. Хочется слушать его часами. Так и получилось. В гостевой они просидели чуть ли не пять часов разговаривая обо всём на свете. Говорили о жизни Пушкина в Михайловском, о литературе, о высших слоёв общества, о нижних, о том что Саше пора искать невесту. На этом моменте в голову сразу пришёл Бенкендорф, поэтому щёки зарозовели, а губы расплылись в мягкой улыбке. От вопроса царя "есть уже кто-то на примете?", парень просто кивнул. Не мог же он сказать, что нравится глава жандармерии. Ах да, Александра Христофоровича обсудить они тоже успели. Даже поговорили о войне, о Александре, даже про восстание декабристов и о Пущине. Закончили тем, что Николай официально разрешил вернуться обратно! Теперь уж довольно поздно приезжать к Бенкендорфу, но сердце чует, что ехать нужно прям сейчас! Адрес знает наизусть. Как только сел в карту, то помчался по улочкам Санкт-Петербурга и считал секунды, до того как кинется в объятия мужчины... Здание роскошное и большое. Конечно же, у адъютанта будет хорошее поместье где множество красивых картин, узорчатых колон, резной мебели. Не сказать что много комнат, ибо зачем столько места для одного человека? В общем то, всё как подобает человеку что отдал жизнь государству. Кони остановились, дверца сразу же распахнулись и поэт побежал к дверям. Самому графу уже доложили о том, что карета приближается. Он был готов. Он ждал, долго ждал. Сейчас же в сердце бушует страх и волнение перед встречей с милым. Двери открылись и Пушкин вбежал с радостной улыбкой падая в объятия мужчины. От такого напора мужчина сделал шаг назад и так же с улыбкой обнял парня. Волнение сразу же ушло, осталось только приятное чувство спокойствия и радости. Наконец! Кудри снова щекочут шею мужчины, мягкие пальцы сжимают спину. Слышится частое дыхание, оно погружает в некий транс, из которого не хочется выходить. Тепло. Так тепло было в последний раз, когда он приезжал к нему. Они просто лежали в старой скрипучей кровати в обнимку. Родители, что жили тогда там, поссорились с сыном и уехали. Александр попал в тот момент, когда из-за ссоры поэт был в небольшой апатии и тосковал. Тогда неожиданный приезд под предлогом "проведать" оказался настолько мягок и приятен, что Пушкин с разрывом в сердце отпускал графа. Каждый мокрый поцелуй по телу отдавался приятными волнами. А в кровать, где может уместиться только один человек, с трудом, но всё таки пару ночей спали двое. - Прошу прощения, что так долго — Пушкин поднял голубые глаза вверх. В них царит безмятежность, они так ярко передают своё счастье. А губы! Губы растянулись в улыбке до ушей. - Я готов ждать вас столько, сколько нужно будет — рука схватила холодные пальцы Саши и поднесла к губам, нежно целуя, словно девушку. На это парень хихикнул и хотел потянутся за поцелуем, но его остановили и повели куда-то. Похоже что они оказались в покоях самого Александра Христофоровича. Не сказать, что всё сделано в светлых тонах, больше доминирует тёмная мебель, но даже так парню нравится. - Я же смогу остаться с вами на ночь? — будто невзначай спрашивает поэт, оглядывая комнату. На глаза сразу же падает стол, что сильно выбивается из интерьера. На нем лежат игральные карты, и в груди сразу же загорелось желание поиграть. Бильярд наскучил юноше в селе, а вот в обычные карты давно не играл, хоть и искал местечко где можно. Ему отказывали из-за знания пристрастия поэта к азартным играм и не имения денег. - Конечно. Оставайтесь у меня сколько душе пожелает — шеф жандармов достал из шкафа стеклянную бутылку с коньяком и два стакана. Повернувшись, увидел Александра, стоявшего около стола, он разглядывал карты. - Может поиграем? Хотя бы в обычного дурака! Я так давно не играл, у меня уж больно руки чешутся — с некой мольбой смотрит Пушкин на него. - У вас зависимость — стаканы поставлены на стол, а рядом с ними бутылка. - Прошу вас, Александр. - На что? — крышка была вынута, ярко-коричневая жидкость разливается по бокалам. - Обязательно на что-то? — конечно обязательно! Пушкин только так залезает в долги. - Кроме денег. У вас и так много долгов — Бенкендорф улыбнулся. - Это был намёк, что я плох в карточных игах? — парень взял стакан из рук мужчины, нарочно касаясь, оставляя невесомый след. - Хм, возможно. - Тогда что вы предложите? — он опёрся одной рукой об стол, облокачиваясь бедром там же, талия чуть выгнута. Одет он довольно просто. Свободные брюки и обычная блуза. До этого он был ещё и в жилетке с пиджаком, но снял в карете, ибо не удобно. - А что бы вы хотели? — такая картина по нраву графу. - Грх... — злит что отвечают вопросом на вопрос — На раздевание, хотя бы! - Интересно — в руках медленно болтается стакан с коньяком. Глава жандармов ухмыльнулся и сел за стол, удобно располагаясь в кресле. Поэт понял, на что он согласился и с некой опаской присел напротив. Стол находится ближе к центру помещения, будто его специально сюда поставили из другой комнаты. А вот кресла и вправду удобные и мягкие. - Почему стол стоит тут? — никак не успокоится поэт. - К чему вопрос? — пальцы аккуратно собирают все карты, разбросанные по поверхности, и искусно тусуют, словно мужчина профессионал. - Просто. - Заходил старый друг, вот и играли — уже начал раздавать по шесть карт каждому. - Так всё таки вы умеете играть! А мне говорили обратное! — поэт развел руками в негодовании. - Я играю редко. Козырь - черви. У вас есть шестёрка? Саша схватил карты лежавшие на столе, кивнул и положил семёрку бубен. У него довольно хорошие карты, три козыря, одна простая и король. Главное считать их. - Вы жульничали! — слега пьяный Пушкин бросил на стол оставшиеся в руках карты, и потянулся к полному стакану алкоголя, выпивая всё залпом. - Просто я умею играть — спокойно произнёс мужчина, ложась на спинку кресла. Скоро он будет лицезреть голого поэта — Снимите рубашку. Парень слушается и с небольшими запинками расстёгивает пуговицы, вытаскивает край из штанов и освобождает тело от блузы. Кладёт на спинку кресла и, гордо подняв голову, глядит на Бенкендорфа, а его глаза уже блуждают по открытому телу. Это засмущало поэта, но вида он не подал. Граф снова перетусовал карты и раздал. Довольно хорошие, ибо целых три козыря. - Сколько у тебя дам было? Сто двадцать девять? — невзначай спрашивает граф. - Не только дамы, а прекрасные, молодые, семнадцатилетние девочки — писака кроется козырем — Откуда вам знать, сколько их было? - Я знаю всё — кладёт на стол ещё одну карту — И какой же я по счёту? Сто тридцатый? - Первый — с улыбкой снова покрывается парень — Вы проиграли. На спинку стула летит пиджак. Третья игра. Наверное, писака не подумал о том, что на нём слишком мало одежды в отличие от Бенкендорфа. Хотя, его это не особо волнует, сейчас важно то, что у него осталась одна карта - король пик. А у мужчины две карты - туз пик и дама черви. По расчетам Саши туз давно ушел или же нет? Он не помнит ничего. Опьянённая голова плохо думает и соображает. - Да как это?! — кричит Пушкин от злости и шока. Как он может проиграть? - Снимайте обувь — шеф смеётся и наливает ещё алкоголя. Вечер будет интересным и даже немного необычным. Он снял туфли с злостью и решил сам перетусовать карты, ибо перестаёт верить мужчине. Тот поднял ладони в знак согласия. Увлекательно наблюдать затем как психует его объект обожания. За все эти четыре года он смог понять свои чувства, свои мысли по отношению к писаке. В душе всегда было одиночество и тревога за этого неугомонного парня. Каждый день просыпался с мыслью "как он там?" А у него всё хорошо! Да, с семьёй он поссорился, но и до этого у них были плохие отношения. Каждый божий день он писал, нет, он творил на бумаге! Иногда напиваясь до беспамятства. Играл в бильярд, заходил на различные встречи что проходили в небольшом селе. Конечно же, захаживал к одной барышне в большую библиотеку. Та мило его принимала, хотя понимала что безразлична поэту. Никакие романы! В сердце только суровый взгляд графа. - Ты снова проиграл — ласково говорит адъютант. - Чёрт... — азарт в глазах — Вы мухлевали! - Хоть обыщи, я чист — лыбиться как чеширский кот и пьёт. Почему он не пьянеет? — Что у тебя осталось? Только брюки? Снимай. - Может я стесняюсь! - Ты? — громкий смех заполнил комнату, заставляя краснеть кончики ушей — Напомнить, что сий язык творил в постели? Что сие руки творили в ложе? Как ты... - Молчи! Молчи! — Пушкин со стыдом встал и быстро, путаясь в пальцах, расстегнул пуговицы и так же выпрыгнул из них, кидая на пол. Осталось только нижнее белоснежное бельё. Начиная с таза аккуратная мягкая ткань закрывала всё вплоть до бёдер. Грудь быстро поднималась и опускалась от волнения. Руки дрожат. Он понимает, что совсем скоро они окажутся в кровати и хочется ускорить сий момент, но азарт. Помучать - крутиться в голове парня. Он полуголый, пьяный с страстью смотрит на него, на того самого, что ночами и днями кружит в голове. Витает в мыслях, не отпуская ни на секунду. - У тебя осталась одна попытка — снова раскидывает карты по столу адъютант. - Посмотрим — успокоился наконец Пушкин. По коже бегают мурашки из-за пристального взгляда мужчины, он только так проглатывает его целиком, одними глазами. Выиграл! Наконец поэт смог выиграть! Теперь уж он сидит с довольной ухмылкой и глядит как снимают рубашку пред ним. Хорошее, мускулистое тело... Стеснятся смотреть, но всё же очи падают на грудь и застывают словно перед картиной. - Мы играем? — томный голос вывел из транса Пушкина и тот счастливый посмотрел на карты, кидая одну на стол. Время ближе к девяти вечера. Двое на взводе. Бенкендорф старается уже закончить партию, ибо сил терпеть обнаженный вид прелестного худого тельца, уже нет. А вот Пушкин наоборот, тянет время и хочет дразнить шефа, смотреть на неровный взгляд и слушать томное дыхание. То, как своим видом и пошлым нравом соблазняет графа, знает, что тот не выдерживает и от одного упоминания готов сорваться. Зря Саша не следит за игрой, а витает где-то в мыслях о предстоящей ночи. И вот, кидают козырь, а покрыть не может. Берёт. Последняя карта падает на поверхность, шестёрка пик. Проигрыш. - О Господь! — вскрикивает поэт и швыряет карты на стол. Все планы в тот час разрушены и настаёт план Бенкендорфа. - Раздевайся — как будто ни в чем не бывало собирает карты и складывает в угол. Губы же распались в улыбке, а глаза горят! Да ни ужели настал момент. - А коль не буду? — писака скрестил руки на груди и с усмешкой поднял голову. - Коль придётся наказать — Бенкендорф встал с места и обошёл стол, подходя к удивлённому парню. Тот уже стоит и наблюдает за ним, как будто боясь проранить слово и опасаясь каждого движения. Нет, он не боится, но немного тревожится тому, что может выдать этот жандарм. - Сядь на колени — ухмылка с ярким выражением пошлости, смешанная с надменностью, смотрит на опускающегося вниз Пушкина. Глаза не отрываются от других. Головой понимал, что сейчас будет и желал этого, но пьяное тело не охотно поддавалось ибо после будет болеть челюсть — Руки на пол положи. - Даже так? За эти два года у вас поменялись предпочтения? — стал шутить поэт, но сразу же пискнул от резкой боли в пальцах. На них наступили носком сапогов. Не так уж и больно, но сильно давит, как тиски. Не приятно. - Что?! Что вы дела... — не дали договорить, как его лицо прижали к паху. Через плотную ткань брюк выпирает бугорок, к нему же и прислонили мягкие губы писаки. - Для начала — рука, что держит кудряшки, отодвинула голову, и свободной рукой глава жандармов стал расстёгивать пуговицы на брюках, приспуская их и нательное бельё. На свободу наконец-то вышел разгорячённый член, от него веяло жаром и хотелось поскорее заполучить его полностью и не отпускать всю ночь, наслаждаясь — Сделай, чего так хотел. - Я хотел немножко другое — к губам приставили солёную головку. - И чего же? - Чтоб взяли меня прям здесь, не жалея... И чтоб кричал, молил вас... - Прояви терпение, мой милый Саша и по работай для начала ртом. Ибо им ты замечательно завораживал дам, пока в ссылке был. Небось играл уже с девицами, пока меня не было — член трётся об губы и щёки парня, оставляя за собой горячий след. Как он может такое говорить? Всё это время мысли его были заняты романами и им! Ладно...было пару раз заигрывал, просто потому что было одиноко, но дальше небольших ухаживаний не доходило. Он культурно отказывался или просто пропадал на время, а после появлялся, делая вид, будто ничего не происходило. Рот приоткрылся и в него сразу же втолкнули орган. Не полностью, но от такого сбило дыхание, а горло сжалось, пульсируя. Язык мгновенно стал активно работать: разглаживая, облизывая и постоянно дёргая из стороны в сторону, что б каждый миллиметр чувствительного органа горел от кайфа. Бенкендорф толкнулся дальше. Ещё чуть-чуть и войдёт до конца. Пушкин морщится, кривит морду от боли и некой противности. Хотя, ему нравится когда грубо... Он это понял ещё тогда. Давно желал он графа, но осмелится не мог, а тут вот. Сам приехал. Чего томить? Не против даже был. - Как же горячо — томный, низкий голос будоражит нутро парня. Хочется слушать вечно столь грубый, но певучий голос. Почему он до сих пор не прочёл ни одно стихотворение для него? Обидно. Шеф не спешил, медленно и слега надавливая, двигал головой Саши, так же давя на пальцы. Странная поза. Но мужчине хотелось таким образом полностью овладеть всем телом, подчинить и заставить играть по своему плану. Приятному и немного болезненному плану, ибо в мыслях крутится одно письмо от парня, где говорится, мол нравится ему грубость эдакая. Слова эти терзают душу, выдавая улыбку наслаждения - нашёл идеального. Того самого, который будет отнекивается и протестовать, но любить... Любить будет до безумия и шагу не ступит не схватив за руку. Так ещё и личико милое, волосы по нраву, ростом не высок, сам по себе маленький - на барышню похож. В особенности в узких брюках с одной лишь блузой. Ноги так и манят потрогать, полапать столь прелестные и обворожительные бедра. Пушкин давится своей слюной, воздухом, который редко проходит через нос. Издаёт хлопающие звуки, они режут слух и заполняют всю комнату, заставляя ещё больше краснеть. Щёки устали, челюсть и язык болят и ноют, просят остановится. Он мог бы, но руки под носками сапог, а голова под властью Бенкендорфа. Никак не подвинешься. Член бьёт по стенкам горла, что даже хочется блевать, но рвотный рефлекс в этот момент перестал работать. В самый первый раз, ещё тогда он старательно подавлял его. После ещё раз, и ещё раз. За неделю прибывания в селе, Александру отсосали довольно многочисленное количество раз, а чем ещё заняться? Пару движений и густая, не слишком приятная на вкус жидкость заполнила рот. По рефлексу, поэт проглотил её немного, морща нос. Глоток воздуха, наконец! С кистей убрали ноги, они холодные из-за оттока крови, но совсем скоро они разогреются. - Какой хороший бунтующий мальчик. Хотя странное сочетание. Просто, бунтующий поэт — пальцы снова проходятся по кудряшкам разглаживая и так беспорядочные пряди. - Разве? За всё это время я ещё не разу, не бунтовал! Так что я больше хороший мальчик — Саша не спешит вставать, наоборот, полностью сел на задницу, раздвигая согнутые ноги. Тело наклонилось вперёд, опираясь руками на пол, спина выгнулась, показывая прелести. - Хорошо. Встань для начала — мужчина протянул руку, тот закатил глаза, но всё таки встал и его повели на кровать. Уже как обычно, парня бросили на мягкую постель, стягивая нижнее бельё. С прикроватной тумбочки забрали масло в стеклянной посуде. Немного на пальцы и на сам проход. Как же мило сжимается он от резкого холода. - Сначала я тебя растяну — два пальца сразу же вошли в тело с громким вдохом — А после, можешь прыгать на мне сколько пожелаешь — обжигающий шёпот прошёлся мурашками от уха. Соски затвердели и их, немедля, стали кусать, облизывать и мять. Так же засосы и укусы появились вокруг груди, шеи и плечей, парочку на животе. С губ Саши слетали тихие просьбы продолжать, постанывания и шумные вздохи. Голову дурманит столь долгие прелюдия, а алкоголь добавляет чувствительности. Каждое прикосновение отдаёт жаром, будто огнём по коже. Хочется большего. - Чего же вы томите? — Пушкин чувствует третий палец в себе. Странно ощущать себя таким открытым, но любые мысли меркнут перед видом полуголого любовника, если его так можно назвать. Глаза бегают от лица до торса, а руки лапают и сжимают сильные плечи. Взгляд. Он говорит о многом. За суровым и болезненным взглядом Бенкендорфа можно увидеть боль и влюбленность. Просто нужно проявить немного ласки и заботы...Нет, нужно проявить свою любовь к этому стальному человеку. Снять эти доспехи гордости и бесстрашия, и окунуться в его мир. Бенкендорф как олеандр - красивый, приятный и завораживающий, но трогать нельзя, ибо каждый лепесток покрыт ядом, от которого можно умереть за пару часов. А Пушкин? Пушкин словно ромашка - простой и открытый. Его можно трогать, обнимать, без особого значения заводить разговоры... Но так просто сломать, лишь одним прикосновением руки оторвать от жизни и счастья. - Хочешь, что бы было больно? - Я готов уже! Вставь, скорее — ёрзает в предвкушении. По его мнению это была сладкая пытка, и терпеть он больше не может. - Неугомонный мой — пальцы были вытащены, и теперь они снимают с себя брюки и обувь. Они были выброшены на пол. Мужчина прижал к себе парня и перевернулся на кровати, что б он оказался снизу. Пушкин сразу же сел на него, чувствуя сзади член. - Раз так не терпится, давай сам — кисти графа легли на талию, сжимая её до покраснения. Как же прелестен вид! Поэт привстал и, схватившись за орган, направил в себя, медленно и аккуратно садясь. Руки встали чуть назад, согнутые в коленях ноги прижались к бёдрам Александра. Тело полностью выгнулось, показывая выпирающие ребра и плоский живот. Как раз по ним бродили руки, лапая каждый сантиметр кожи, так же они спускались по члену, слега трогая, дальше стройные бедра что тоже не лишись внимания. Саша стал двигаться, не быстро, ибо это довольно сложно, но так приятно. Сразу же посыпались громкие стоны вперемешку с вздохами и мычанием. Голова запрокидывается назад от удовольствия, то ровно держится и смотрит на графа, который сам уже подмахивает тазом. - Разве с девушками будет так приятно? — адъютант сжимает ягодицы, оставляя на них следы. Взгляд больше суровый и яростный. - Что? — Пушкин перебрался руками вперёд и теперь нависает над головой любовника. Прыжки не остановились и стали даже быстрее. Сам мужчина устроился поудобнее и толчки ускорились. - Со мной же лучше, да? — рука графа принялась дрочить писаке. Стоны перешли на крики. Руки трясутся и ели как держатся на неровной кровати. - К чему... К чему вопрос? — голос срывается. - Не правильный ответ — звонкий шлепок по заднице. Спина выгибается словно кошка, невозможно уже держаться навесу, хочется лечь. Все конечности затекли. - Да! Да... — голова легла меж шеей и плечом мужчины — Лучше, намного лучше! Немного поменяв положение, член затронул комок нервов. Гортанный протяжный стон упал с уст парня, этому улыбнулся граф и продолжил двигаться так. Всё тело прошибает жаркими импульсами, заставляя вздрагивать каждый раз от боли и удовольствия. Ещё чуть-чуть и они кончат. Пару толчков и Пушкин изливается на руку и живот Бенкендорфа, а он во внутрь любовника. - Вы... Вы в меня кончили? - Да — мужчина вышел из поэта и дотянулся до платка, нужны было вытереть себя, а то продолжать заниматься любовью в таком виде, не особо приятно. Вернувшись к парню, граф подхватил тело и пододвинул так, что в задницу снова упирается член. Это ещё не конец. - Давайте отдохнём — рука легла на голову слегка сжимая пряди. - Успеем — снова вошёл внутрь Саши. Всё вновь сжалось и затрепетало, низ живота загорелся тягучей болью. - Хватит! Прошу вас! — он не медлил, толчки выбивают всю дурь и душу из поэта и остаётся только кричать и стонать. Колени сжались на талии графа, а руки легли на его кисти, сильней прижимая к себе. Останутся синяки. Чтоб не терять времени, зубы приступили оставлять укусы и засосы на шее парня. После целовать уже из кусаные губы. - У тебя прекрасный голос. Господь Бог дал тебе такой певучий, бесподобный голосок — шёпот жжёт уши — Стони, кричи моё имя. Саша сразу же стал молить имя графа и на каждом толчке хныкать. Голос уже охрип, поэтому стоны были прерывистыми, вздохи громкие. - После я тебя побрею, щетина твоя колется — толчки стали более резкими. Всё тельце бедного писаки только его, принадлежит ему, только он в праве трогать его. - Х.хоршо! — Саше без разницы, что говорит любовник, он готов на всё, даже если это мелочь. - Ты ведь только мой — укус за мочку уха. - Да! — поэт извивается, крутится. Все простыни давно смяты в большие клубки. Голова вертится от ощущений, постоянно запрокидывая её вверх оголяя шею, где с каждым разом всё меньше и меньше остаётся места для новых пометок. - Ещё немного! Прошу, быстрей! — каждое словно прерывается на крик или вздох. Кислорода уже не осталось, душно, ужасно душно. Шлепки режут слух, заполняя пространство, но они приглушаются стонами двоих мужчин. Один рычит и тяжело дышит в шею парня, а другой же безжалостно царапает спину до крови, кричит и молит. *** Горячая вода обволакивает тела, согревая их. Так хорошо лежать в ванной с почти что кипятком, а сзади обнимают сильные руки. Пушкин лежит на Бенкендорфе. Они молчат. Голова пуста, в ней только забота и теплота от графа. А так же новые рифмы для стихотворения, которое не пройдёт цензуру, ибо слишком много откровенности и пошлости. Макушка лежит на широкой груди шефа, волосы слегла мокрые и липнут к коже. Сам Пушкин рассматривает пальцы любовника, гладит их, что-то слега царапает ногтем, словно игрушка. Спокойствие по среди ночи, только они вдвоём нежатся в ванне. Поэту нечего сказать, всё тело ноет и болит, поэтому расслабление в горячей воде - лучшее, что они могли придумать. Сам адъютант поглаживает кудряшки парня, накручивая на палец, то разгладит, то снова взъерошит. - Светлейший Пушкин, я скажу, Что в общем-то Вы были правы. И я Вас искренне люблю. И я бы Вас любил и тешил, И на руках бы я носил. Неожиданно начал Бенкендорф рассказ своего стиха. - И это ли не чудо, правда? Но. К чему же эти все издержки? Давайте мы закончим драму. Я буду Вас любить и так, Без всякой нежной ерунды. Мою любовь я доказал, Мою любовь я показал. Чего ж ещё изволишь ты? Ты будешь лишь моим на вечно. Я не потерплю тут унижений. Ты будешь мой, и только мой. Ты сам же говорил про это, И отступлений я не жду. Ты мой, и это навсегда. Ты мой. И это так чудесно, правда? Постепенно мужчина переходил на шёпот, рука перешла на плечо, аккуратно поглаживая. - Сие стихотворение для меня? — сердце бешено застучало от таких слов. Каждый слог проносился эхом и хочется снова и снова слушать его. Щёки покраснели. - Да... Я хотел отправить его в письме, но подумал, что лучше уж сам его прочту — мужчина стесняется. Впервые в жизни он написал стих, да ещё и такой, что на равне с самим Александром Сергеевичем! - Сам? Сам написал? — пальцы, что игрались с ладонью мужчины, сжались в замок. - Сам. Я опирался на твои строчки. - Я безумно вас люблю — поэт запрокинул голову, что б поцеловать Александра, но дотянулся только до подбородка и шеи. Мужчина улыбнулся. Он нагнулся и ввёл небольшой, лёгкий поцелуй. Красивый, но ядовитый Бенкендорф и простой, открытый Пушкин. Что может быть лучше?