finis vitae, sed non amoris

«я есмь пастырь добрый: пастырь добрый полагает жизнь свою за овец. а наемник, не пастырь, которому овцы не свои, видит приходящего волка, и оставляет овец, и бежит; и волк расхищает овец, и разгоняет их. а наемник бежит, потому что наемник, и нерадит об овцах»

евангелие от иоанна (10:11-13)

солнце поливало лучами лесную поляну. над головой щебетали птицы и туда-сюда сновали юркие белки. держа в руках полы длинной рясы священнослужителя, минхо ступал почти с кошачьей грацией медленно и осторожно, чтобы не запнуться за хитросплетенные корни могучих деревьев. шепча еле слышно, он считал лесные повороты и прибитые к деревьям листовки, кричавшие об очередных армейских дезертирах. один поворот — пять листовок, второй поворот — девять листовок, третий — тринадцать. приклеившись взглядом к особенно свежей, минхо приблизился к ней и разгладил жесткую, уже успевшую пожелтеть на солнце бумагу своими тонкими пальцами, не тронутыми грубой физической работой. с нее на него величественно взирал принц. минхо коснулся рукой родинки на его щеке, обвел линии носа и подбородка. предатель родины и младший сын, отдать королю должное, был изображен прекраснее всех остальных дезертиров. или же сам он был прекраснее всех? — пять лет в бегах, — прошептал минхо, — так много времени прошло, что они это уже даже не скрывают, хотя четыре года до этого хранили молчание. объявление гласило — за голову принца «герой» получит немыслимую награду. сумма настолько невообразимая, что минхо сомневался в том, что у казны обедневшего за тридцать лет войны королевства она была. человеческие головы покупались за горстки золота, пока люди в городе не могли купить и ломтя хлеба, потому что ни хлеба, ни денег давно не хватало. что за несуразица. воровато оглянувшись по сторонам и обнаружив из лишних глаз только беличьи, минхо сорвал с дерева портрет принца и засунул его в карман подрясника. его голову это действие вряд ли бы спасло, но не делать совсем ничего он не мог. сердце уже давно изнывало от боли, истекающее кровью и израненное насквозь мечами и стрелами военных. в отличие от многих, минхо не видел в дезертирстве принца предательства, он видел в этом благо. в нежелании убивать нет греха. человеческая жизнь — вот, что имеет главную ценность, вот что должно иметь главную ценность. но люди берут в руки оружие и борются за что-то, что сами выдумали, за что-то, что они даже не могут пощупать. военные готовы закрывать глаза на все, что совершили, только потому что выполняют чьи-то приказы, пока их дети умирают в городах из-за вспученных от голода животов. это все попросту больно. больно и несправедливо. минхо продолжил идти вглубь леса, считая листовки и повороты. четвертый, пятый, шестой поворот. седьмой поворот всегда приводил его к «иным». вот и сейчас, шелестя «голосами», словно листьями, они его приветствовали. «иные» не имели тела и голоса, они не говорили, не ходили, не дышали. они не ведали зла и боли, потому что были самим добром. не видели снов, но их подкидывали. не понимали чувства и поступки людей, но одновременно с этим знали все. первое их с минхо объединяло. уже давно он перестал понимать людей. наверное, поэтому начал «говорить» с «иными». а затем осознал, что его что-то да ищет. кто-то да ищет. этот кто-то, по словам «иных», просто пока не мог найти нужную тропу. «а она найдется, непременно найдется», — шептали «иные», продолжая подкидывать ищущему сны с ликом минхо. «найдется», — вторил им священник минхо: «ищущие бога, всегда к нему приходят». «он ищет не бога, а тебя.» «кто? кто ищет меня?» плотные стволы дубов, окружив со всех сторон минхо, поглощали его немой вопрос, не давая на него ответа. «ты поймешь, когда увидишь.» «как я пойму?» «вы уже виделись много раз, просто ты забыл. ты не помнишь его, потому что в этой жизни вы еще не познакомились. но вы познакомитесь, обязательно познакомитесь. потому что все его тропы всегда ведут к тебе. во всех жизнях.» «во всех жизнях…» — не раздвигая губ, отвечал им минхо, — «но почему? почему все тропы ведут ко мне?» «иные» задумались на секунду, но и на это у них был готов ответ: «долг. вас связывает долг. красной нитью он проходит сквозь все ваши жизни, точечно соединяя мозаику событий.» «что я ему должен в этой жизни?» — спросил минхо, прекрасно осознавая, каким будет ответ «иных». «самое дорогое, что у тебя есть. ты отдашь это ему, потому что в прошлой жизни он отдал это тебе.» минхо выдохнул одно слово: «жизнь.» ему вторили правдивое: «жизнь, жизнь, жизнь. самое дорогое, что есть у человека — его жизнь». с того дня минхо знал, что есть пророчество. и пророчество гласит: как только прозвучит слово, прольется кровь.

. . .

одним днем джисон перестал говорить. зато научился слушать свои сны и осознал, что ему что-то да надо найти. кого-то да надо найти. в то время, как последние пять лет искали в основном его. его и головы еще пару сотен армейских дезертиров, хаотично разбросанных по стране. в лесах, горах, степях. было много людей, кто не хотел убивать. джисон был в их числе. он тоже никогда не хотел убивать людей, он всегда хотел их рисовать. однако ни всем желаниям суждено было сбыться. пришлось покинуть королевский дворец. его кисть заменилась на оружие. и когда от меча джисона пролилась первая кровь, он потерял возможность говорить и сбежал. тогда хан понял, что краски и кровь не могут существовать вместе, меч и кисть не могут существовать вместе, война и любовь не могут существовать вместе. вместе теперь существуют лишь грех убийства и немота. именно поэтому, пытаясь очистить душу от греха, в ветхой хижине в лесу ворованными из города красками и кистями он бесконечно рисовал лик человека, являющегося ему во снах. выводил его мягкие черты лица на самодельных холстах из коры. иногда, по нос закутываясь в свой плотный плащ, рвал в лесу с деревьев листовки и поверх чужих лиц рисовал уже успевшие стать родными сияющие глаза, родинку на кончике носа, мягкие волосы и кошачий прищур. походило ли это на одержимость? возможно. помогало ли это ему справиться со всем, что происходило внутри и вокруг? определенно. сны давно перемешались с явью и воспоминаниями из прошлых жизней, и джисон разучился различать одно от другого. он точно знал, что умер когда-то, но не мог вспомнить, где и когда. он точно знал, что парень из снов умер из-за него или, может быть, только умрет? может быть, и джисон еще не умирал, и ему это только предстоит? может быть, джисон уже умер в тот момент, когда отнял жизнь? и теперь вокруг ад из немоты и помешательства на конкретном человеке из снов? если это ад, почему он не хуже и не лучше реальности? спустя пять лет дезертирского отшельничества принц мог с уверенностью заявить, что научился большему количеству вещей, чем за семнадцать предыдущих лет во дворце отца. бегство вынудило его начать охотиться на живность в лесу, воровать вещи в городе (краски, ведь хлеба давно не было), готовить еду из ограниченного количества продуктов, лечить себя травами, мыться в реке, разводить огонь так, чтобы тот не тух как можно дольше, подшивать одежду и самое главное — быстро бегать и хорошо прятаться. за эти годы джисон успел побывать, наверное, во всех уголках королевства, но ни в одном месте он не задерживался так долго, как в этой хижине в лесу. он нашел ее совершенно случайно. около года назад. ладно сколоченная, но довольно потрепанная временем, она одиноко стояла на поляне в самом центре непроходимой чащи. оглушительная тишина давила на виски. ее окна походили на зубы, которые готовы были прокусить кости каждому, кто подойдет ближе. но такой она была не для всех, джисон не увидел в ней угрозу. окруженная темными коридорами елей, она, тем не менее, таила в себе уют. зайдя в нее первый раз, джисон подумал, что надолго там не останется, ведь смыкая каждую ночь веки, он думал лишь о том, что утром может не проснуться. однако хижина приняла его с теплом, запеленав в свои шершавые стены, она бережно убаюкала его. так принц впервые за четыре года скитаний проспал крепким сном целый день, а потом остался там еще на год. и это было странно. странно, что его все еще не нашли. странно, что в эту хижину никто не вернулся, хотя она не выглядела заброшенной. странно, что вокруг нее не было ни одного объявления о дезертирах. странно, что за целый год жизни в ней джисон не видел возле нее ни одного животного. странно, что стоило отойти всего на сто метров в любую сторону, как вокруг начинала кипеть жизнь, пели птицы, бродили животные, и джисон находил следы сапог и объявления. это место словно было заколдованным. будто бы только принц его видел. чтобы не заблудиться и точно ее найти, возвращаясь туда, он отсчитывал семь лесных поворотов. это тоже было странно, но откуда бы он не считал, обязательно приходил к ней. странно, что вокруг никого не было, но джисон все равно ощущал рядом чье-то присутствие. просто не мог объяснить себе чье. вообще, все, что было связано с хижиной, трудно поддавалось объяснению. однако на какое-то время она стала его домом, и он был ей бесконечно благодарен за это. потому что именно в ней ему начал сниться парень, которому теперь была посвящена каждая его картина. потому что домом теперь было все, что напоминало ему о кошачьем прищуре, родинке на носу и красивой улыбке. хижина была его домом до поры до времени. все тропы и правда на протяжении целого года вели к ней. однако она не могла быть его колыбелью вечность, ведь больше походила на гроб. правда состояла в том, что тропы вели к ней целый год, чтобы потом к нужному времени привести его к минхо. нужное время настало, джисон очнулся ото сна, который ощущался как год, и понял, что нашел нужную тропу.

. . .

в маленькой церкви, стоящей на вершине холма словно на смотровой площадке, проходила воскресная месса. внутри пахло ладаном, воском и тлеющими огоньками людских надежд. отполированные деревянные скамьи были подчистую заполнены людьми, внимательно слушающими одного единственного священника. — давайте вознесем наши сердца к господу, — объявил минхо, омывая руки и начиная евхаристическую молитву. горожане голодными собаками из псарни смотрели на хлеб и вино, возлежащие на алтаре. ритуал причастия давно потерял свой обрядовый смысл. люди уже несколько лет не относились к плоти и крови христа, как к чему-то священному. их тяжело было винить, ведь многие из них не ели хлеба с прошлой воскресной мессы. — сие есть тело мое… сие есть кровь моя, — произнес минхо. начался обряд вкушения вина и хлеба. люди встали в очередь к алтарю. кто-то крикнул: — не толпитесь! плоти и крови христа хватит на нас всех. из толпы ответили: — неужели ты не понимаешь, что христос давно нас покинул? на него зашикали: — думай, что говоришь! он жизнь отдал за всех нас. жизнь — самое дорогое, что у него было. — наша жизнь больше ничего не стоит. к священнику подошла торговка: — святой отец, объясните, почему в неурожайный год прилавки на рынке пустуют, а у церкви каждое воскресенье достаточно хлеба? минхо дал вкусить ей дары и, вздохнув, ответил: — это прошлогодние запасы зерна. — ну, так поделитесь ими с горожанами. небось сами набиваете себе хлебом животы, а другие страдать должны. в разговор вклинилась другая женщина: — не груби святому отцу! церковь и так хлебом каждое воскресенье на мессе делится. только когда основной поток людей, вкусив наконец долгожданные крупицы хлеба, ушел, минхо смог спокойно вздохнуть. с каждой неделей люди все больше зверели. голод и война отбирали не только самое дорогое — их жизни, но и отнимали у них человечность. люди превращались в зверей, голодных и одичавших. готовых пойти на все, чтобы добыть себе пищу. когда церковь почти опустела, к минхо подошла молодая девушка. совершив благодарный поясной поклон, она произнесла: — святой отец, спасибо, что продолжаете быть в эти мрачные дни нашим светом. спасибо, что остаетесь человеком. — это мой долг. спасибо, что не теряете веру и все еще приходите, — ответил минхо ей таким же поклоном. человеческого в нем давно уже была лишь половина, но откуда ей это было знать? покинул церковь он только в полдень. солнце, находясь с своей наивысшей точке, обжигающе ласкало кожу лица. со стороны леса за церковью дул прохладный ветер. на крыше курлыкали голуби. с вершины холма минхо окинул дома прищуренным взглядом ученого. издалека и не скажешь, что город достаточно обеднел. в нем все еще кипела жизнь. было видно, как люди передвигаются по улицам по своим воскресным делам. все они продолжают жить, несмотря на то, что всеобщая беда гложет кости. дома в низине все походили друг на друга. скомпоновавшись кучкой, соседи помогали выживать друг другу в трудные времена. был лишь один дом, обособившийся от остальных. маленький, но уютный дом минхо, сколоченный его отцом еще до войны, он расположился недалеко от церкви на опушке леса. невидимый из городской низины, дом находился вдали от посторонних глаз. для надежности жилище минхо окружал невысокий забор, за которым располагался небольшой сад. овощи, фрукты и цветы росли в нем с любовью, которую минхо отдавал им без остатка. гости в его доме были редкими, однако часто его посещали бездомные коты и кошки, которых священник бесконечно подкармливал чем придется — костями, кашей или молоком, которое иногда мог позволить купить себе на рынке. — вы снова тут! — улыбнулся он, завидев несколько котов во дворе. животные приветливо ему мяукнули, и минхо вынес им из дома остатки утренней каши и воды. завершив все воскресные привычные ритуалы, оказавшийся дома минхо мог наконец взяться за не менее привычное еженедельное дело — написание летописи-дневника, который вел уже несколько лет. стянув рясу и переодевшись в повседневную одежду, он сел за свой письменный стол и открыл небольшой шкафчик. рядом с чистыми листами бумаги стопкой расположились листовки с изображенным на них принцем. минхо сам не понимал почему их собирает, почему не уничтожает, как только срывает с деревьев, раз делает это, чтобы ему помочь. задумавшись, он задержал на них взгляд на долю секунды, однако после спугнул наваждение и вынул из шкафа чистый лист. окунув перо в чернила, он начал: «год XXXX, месяц XX, неделя X… продолжает происходить всеобщее озверение, люди все меньше уважают церковь и бога. многие уверены, что еду из церкви я забираю себе. бог им судья за такие мысли, они ведь не ведают, что уже больше трех лет я не брал ни зернышка из церковных запасов…» минхо задумчиво посмотрел в окно, которое выходило во двор, и продолжил: «коты продолжают приходить ко мне почти каждый день, два рыжих, серый и с ними трехцветная кошка. верю, что она принесет мне в дом счастье… «иные», как оказалось, вообще не понимают, что это такое. я спрашивал их, но они не смогли дать ответ. видимо, счастье свойственно только тем, кто знает о несчастье, а они и о нем не знают. «иные» говорят, что подкидывают сны, но мне уже давно ничего не снится. наверное, у меня их кто-то ворует, собирает в мешок, как я листовки, и раздает другим или просто хранит где-то. но может, это и к лучшему, что я ничего не вижу? может, лучше это, чем быть измученным одинаковыми снами? по мнению «иных», тот, кто меня ищет, скоро найдет тропу. всему свое время, но ожидание правда невыносимо. особенно, когда знаешь, что придется умереть. когда я думаю о смерти, то мне кажется, будто я уже с ней знаком. этот кто-то умер за меня. но почему тогда, у меня есть чувство, будто я тоже уже когда-то за него умирал?..»

. . .

последние лучи воскресного солнца, просачиваясь сквозь запылившиеся стекла, освещали иконостас. подкрадывался вечер, в церкви все так же пахло ладаном и воском. он медленно таял, стекая на лампаду. прохладный ветерок, забредший сквозь приоткрытую дверь, легонько касался огоньков свечей, отчего на стенах лучами рисовало не только солнце, но и огненное отражение. кроме минхо здесь никого не было. что-то напевая себе под нос, он бережно подметал каждый угол, стараясь не упустить ни единой соринки. чистота — самое малое, что церковь могла дать другим, а минхо нравилось о людях заботиться. это было его долгом. он прекрасно осознавал — пастырь может выжить без овец, однако овцы без пастыря ни за что не выживут. не будет доброго пастыря — придут наемники, и овец сожрут волки. таковы правила. и минхо, пока может, по ним играет. а может он, пока сам не окажется в лапах наемников. до тех самых пор до последней секунды он будет своих овец оберегать. закончив с уборкой, минхо повернулся в сторону иконостаса и принялся за вечернюю молитву. он перекрестился, закрыл глаза и опустился на колени именно в тот момент, когда солнце пробежалось по комнате своим последним лучом и скрылось за горизонтом. искренне погруженный в молитву, минхо не заметил, как в ту же секунду в церковь кто-то беззвучно зашел. тихий, как дуновение ветерка, почти бестелесный, незнакомец осторожно ступал по деревянному полу. его тяжелые, из дорогой кожи ботинки должны были цокать каблуками при каждом шаге, но от них не раздавалось ни звука. лишь плотный длинный плащ тихо шуршал в такт шагам. именно он выдавал живость появившегося в церкви человека. в противном случае его можно было бы спутать с некой потусторонней сущностью, настолько тих он был. парень остановился меж деревянных скамей, надолго, словно зачарованный, задержав свой взгляд на священнике, который шепотом читал к нему спиной молитву. голос минхо был самым громким в помещении на тот момент. он отражался от стен, щекотал уши гостя и терялся в дверном проеме церкви. парень долго не решался пошевелиться, его словно приковали гвоздями к полу. христос, которого приковали когда-то к кресту, глядел с иконостаса прямо на него. осуждающе или понимающе, всепрощающе? не ясно. пока священник, встав на колени пред христом, ему молился, гость смотрел только на минхо. в этом месте он был его божеством. не сразу, но минхо все-таки его заметил. почувствовал. не глазами, всем телом. по спине пробежались мурашки. он понимал, что на него смотрят. однако не мог пошевелиться. как и христа с незнакомцем, его тоже к полу пригвоздило. пожалуй, сегодняшний гость был самой тихой овцой, что сюда когда-либо забредала. священник до сих пор его не слышал. ни дыхания, ни шорохов, ни шагов. он просто знал, что к нему пришли. почему-то заныла грудь в районе сердца. ни остро, ни колко, а так, будто вскрылась рана из позапрошлой жизни. еле заметно, но тягуче и неприятно. минхо не видел и не слышал этого, но именно в тот момент парень за его спиной схватился за живот. у него закололо более остро, невидимая рана была свежее. боль эта его отрезвила. оторвав глаза от чужой спины, он сел на одну из скамей в двух метрах от минхо. от боли нахмурился, но не издал ни звука. парень наконец стянул с головы капюшон, обнажая красивое молодое лицо с едва отросшей щетиной. молитва окончилась, и минхо поднялся на ноги. не в силах повернуть голову в сторону незнакомца, под его внимательным взглядом он медленно прошел к лампаде в углу. оттягивая неизбежное знакомство, минхо собирался убрать оттуда потухшие свечи. все тело до сих пор было покрыто мурашками, сердце больше не ныло, зато стучало громче церковных колоколов. руки заметно дрожали, именно из-за этого минхо неосторожно повернул ладонь, и большая капля воска упала на ее тыльную сторону. священник отдернул руку и вскрикнул, скорее от страха и неожиданности, чем от боли. незнакомцу хватило двух секунд, чтобы не задумываясь, оказаться рядом. молниеносно, он схватил минхо за ладонь, поднес ее к своему лицу и принялся нежно покрасневшую кожу обдувать. все произошло так быстро, что минхо потребовалось некоторое время, чтобы осмыслить произошедшее. шокировано, он поднял свой взгляд от руки к лицу незнакомца. освещенное достаточно тусклым светом, оно тем не менее имело узнаваемые черты. более грубые и взрослые, но прежние. так долго собирающий листовки с его изображением минхо просто не могу его не узнать. первые слова уже собирались сорваться с его языка, однако их взгляды встретились, и минхо будто током прошибло. он почувствовал резкое головокружение. посмотреть друг другу в глаза ощущалось, как пробежать совместный марафон за секунду. слишком много для секунды. минхо понял, что обязан что-то о нем помнить, но вот никак не мог вспомнить, что именно. такое бывало с редкими молитвами — крутится в голове и на языке, а воспроизвести не можешь. это раздражает. минхо должен был что-то ему сказать. «наконец-то мы встретились», «я тебя ждал», «ты ведь чувствуешь то же, что и я?», «я так много хочу вспомнить, но не могу», «я знал, что рано или поздно придешь именно ты»… но он успел лишь: — ваше высочество… в следующую секунду принц одернул от него руку, как от огня. титул, впервые за пять лет произнесенный звонким голосом минхо, прозвучал для него отрезвляющей пощечиной. минхо увидел, как его щеки начали пылать от каких-то неясных эмоций. не произнеся ни слова, он отвернулся от него так же быстро, как оказался рядом, натянул на голову капюшон и выбежал из церкви в тьму ночи. — принц… — произнес минхо, сам удивившись, насколько жалобно его голос звучит. после того, как парень ушел, в опустевшей церкви священник почувствовал себя так, будто от него только что приросшую обратно часть отодрали. принц оказался не только самой тихой овцой, что сюда когда-либо забредала, но и самой пугливой.

. . .

джисон вернулся к нему следующим вечером после захода солнца. он просто физически не мог не прийти. к парню из сна тянуло, как тянет сковырнуть еще не успевшую покрыться корочкой рану. рана не заживала, живот продолжал ныть. однако джисон теперь не мог иначе. с первой секунды, как он его увидел, пазлы в голове сложились, и принц понял, что он наконец-то пришел туда, куда должен был. но желал ли парень из снов, чтобы джисон приходил? он снова зашел внутрь почти бесшумно. окинул взглядом помещение, и понял, что церковь пуста. уже собирался уходить, но почему-то передумал и сел на одну из скамей. дверь была открыта, а значит, священник находился где-то поблизости. оставалось его дождаться. сегодня джисон куда серьезнее подготовился. он твердо намеривался «поговорить», поэтому сорвал с дерева первую попавшуюся листовку с дезертиром, которую собирался использовать для общения. руки ужасно потели, джисон нервно крутил в руке карандаш. «а что, если это засада? что, если священник меня сдаст?» — эти мысли скорее не пугали, а разочаровывали… не хотелось верить, что целый год он искал его, чтобы все так глупо закончилось. не успел джисон еще сильнее себя накрутить, как за спиной раздался громкий протяжный скрип и хлопок. принц резко обернулся и увидел, как священник закрывает дверь церкви на тяжелый засов. покончив с ней, он решительно зашагал в сторону джисона. — теперь не убежите отсюда, принц, — сказал и совершенно дружелюбно улыбнулся. теперь он стоял в проходе меж скамьями всего в метре от джисона. теплый свет от свечей падал на его лицо, в глазах сияли искорки, а длинные ресницы при взмахе отбрасывали тени. священник улыбался. обезоруживающе красиво. джисон, глядя на него, затаил дыхание, он так долго не делал вдоха, что грозился упасть в обморок от кислородного голодания. и если бы минхо не задал вопрос, то он бы и не вспомнил, что вообще-то нужно дышать. — почему вы убежали вчера? джисон моргнул. опустил взгляд на лист бумаги, который от растерянности давно скомкал в ладони. постарался более менее выпрямить его и на поверхности листа быстрым почерком вывел. «от неожиданности». — неожиданности? «давно никто не упоминал мой титул». — как же я сам не додумался, извините. должно быть, это доставляет вам неудобства. «доставляет». — тогда как я могу вас называть? «джисон. просто джисон». — джисон… — произнес он. — но почему же я не слышу вашего голоса? принц долго пытался подобрать нужные слова, пока наконец не вывел: «мой отец забрал мой голос, когда отправил меня воевать. с тех пор как ни единое мое слово больше не имеет веса, я просто не могу говорить». он поднял глаза и принялся изучать лицо священника в поисках хотя бы намека на непонимание, однако тот оставался бесстрастным. просто кивнул и добавил: — я тоже могу писать, если вам так будет удобнее. джисон покачал головой. «голосом стоит пользоваться, пока ваши слова имеют цену». — вы правы, джисон. «мы можем говорить на ты, мне неловко. вы старше, и я ненавижу свой титул». — я ненамного тебя старше. тогда тоже будь со мной на ты. «хорошо. как я могу тебя называть?» он улыбнулся: — минхо. мое имя минхо. джисон приоткрыл рот в немой попытки произнести чужое имя, но у него ничего не вышло. он расстроенно опустил взгляд. «к сожалению, я бессилен перед этим». — это не делает из вас худшего человека, джисон. «тебя. не делает из тебя». минхо рассмеялся: — из тебя… принц рассмеялся в ответ. прозвучало, почти как перезвон колокольчиков. минхо обомлел. — ты можешь смеяться? широко улыбаясь, джисон кивнул. — и плакать ты можешь? снова кивок. — если это не от счастья, то плакать не стоит. твоего смеха мне будет более чем достаточно. джисон озадаченно выгнул бровь и вывел на бумаге: «достаточно?» нежно на него глядя, минхо наконец сел на скамью с ним рядом. на секунду коснувшись кожа к коже, он забрал у джисона карандаш. под словами джисона почти идеальным каллиграфическим почерком он написал: «я ждал тебя». и он, и джисон, глядя друг другу в глаза, одними губами прочитали это. «я тебя искал», — зная, что минхо его поймет, джисон позволил этим словам беззвучно сорваться с его губ. — ты понимаешь, что после того, как я наконец дождался тебя, я не собираюсь тебя ни за что отпускать? не собирается по многим причинам, одна из них заключается в том, что чтобы один из них жил, другой должен за него умереть. во всех жизнях. джисон ответил зеркально: «ты понимаешь, что после того, как я наконец нашел тебя, я не собираюсь тебя ни за что отпускать?» все шло по плану минхо и джисона. они сидели рядом — друг для друга сокровища. в оглушительной тиши вечера под треск свечей и крики ночных птиц за окном церкви они обменивались шепотом, словами на бумаге и сиянием улыбок, пока за всем этим наблюдал христос с распятия.

. . .

свои слова они сдержали. встретившись, друг друга не отпустили. джисон поселился в доме священника, и именно в этот день, покинув своих серого и рыжих собратьев, к нему в гости перестала приходить кошка-счастье. видимо, передала эстафету. из дома минхо, по понятным причинам, принц почти не выходил. иногда осторожно выбирался в лес за ягодами и грибами или на охоту. и то ранним утром, и по старой привычке. отвык от такого доступного уюта, да и чувствовал себя обязанным, ведь понимал, как сильно минхо рискует, пряча его у себя. понимал, но ничего не мог с собой поделать. его место было именно здесь — это не поддавалось сомнению. это было предопределено еще когда-то давно неведомыми силами, над которыми он был совершенно не властен. находиться рядом с минхо — первоначально было единственным его предназначением. он просто это знал. так же, как и знал, что если уйдет, абсолютно все потеряет смысл. для них обоих. по сравнению с этой перспективой, смерть от рук наемников не казалась ему такой уж страшной. если он умрет, до этого проведя свои самые счастливые дни с минхо, то такая смерть — благословение. друг с другом они смерть не обсуждали, несмотря на то что мысли о ней всегда кружили в воздухе. кто-то из них двоих точно умрет первым — и причина этому будет другой. это знание было таким же банальным, как-то, что небо голубое или трава зеленая. его оставалось только принять. просто каждый из них эгоистично и благородно надеялся, что именно он умрет первым. каждый день, уходя на службу, минхо торопился быстрее вернуться домой к джисону. однако даже в церкви он мысленно находился рядом, все молитвы минхо теперь были лишь об одном человеке. на самом деле они всегда были лишь о нем. просто он слишком поздно это понял. некоторыми особенно темными вечерами джисон сам приходил к нему в церковь. помогал ему убираться, и после они вставали вдвоем на колени и произносили одну молитву на двоих, пока в мыслях каждого были лишь мольбы умереть первым. минхо стоял, зажмурившись, шептал благоговейно и искренне, голова его была повернута к иконостасу, пока глаза джисона были ясны и открыты и глядели только на него. в один день они обменялись крестиками. джисон, как любой уважающий себя представитель королевского рода, тоже его носил, хоть и не был особо верующим. однако, когда минхо, касаясь нежной кожей пальцев его шеи, без предупреждения надел на него свою цепочку, он почувствовал что-то странное и благодарное. от второго креста по груди раскатилось тепло, которое принц поспешил собрать в кучку и спрятать в самый потаенный уголок своей души. свой же крестик он, не раздумывая, надел на шею минхо. этот простой жест ощущался интимно и походил на обмен кольцами. отдавая свои крестики, они делились друг с другом частичками себя. куда бы один не пошел, другой теперь всегда будет рядом под сердцем. осознание этого грело их души. как и грели их совместные вечера. теперь, когда минхо возвращался домой, его не ждали привычные холод и тьма. теперь внутри его дома всегда горел свет, и с кухни долетал приятный запах еды, которую джисон готовил к его приходу. его изобретательности в приготовлении блюд могли бы позавидовать многие. казалось, он когда-то давно был не принцем, а королевским поваром. однажды минхо спросил его, откуда тот так хорошо готовит, на что джисон ответил: «находясь в бегах, ненароком учишься изобретательности». общались они все так же на бумаге. иногда ответы не требовали слов, и они обходились смехом, жестами, касаниями и взглядами. минхо читал ему вслух книги. иногда даже церковью запретные. джисона это невероятно смешило: «какой священник хранит у себя дома запрещенку?», — но минхо хранил, ведь там было много настоящего. а еще он любил, когда принц смеется, а потому доставал эти книги почаще. потом минхо раздобыл лютню. в тот же вечер оказалось, что джисон хорошо умеет на ней играть, а минхо петь, ведь с детства участвовал в церковном хоре. перед сном в их доме начали звучать напеваемые минхо колыбельные, которые каждый из них знал с пеленок. они болезненно сильно заставляли думать о прошлом. и в один день слова о нем сами посыпались из минхо: — когда я думаю о нас, у меня болит где-то глубоко под кожей в сердце. сердце ноет почти нестерпимо. и как бы я не силился вспомнить хоть что-то, боль застилает все непроходимой пеленой. она мешает понять, почему все так, как есть. почему мы оба здесь. боль не дает понять почему, просто я отчего-то знаю, что все должно быть так. ты ведь тоже чувствуешь что-то такое? джисон кивнул. глаза минхо наполнились слезами, которые пошли из глаз совершенно непроизвольно. почему-то он тоже это просто знал — принц испытывает боль куда сильнее его: — где у тебя болит? он приложил свою руку к животу. «здесь», — одними губами произнес джисон. они легли вдвоем на кровать. минхо уложил свою голову на его живот и принялся петь успокаивающе нежно колыбельные из их прошлых жизней, ведь они почти не меняются. соленые слезы, словно лечебное снадобье, текли из его глаз и, проходя сквозь тонкую ткань рубашки, оседали на коже. джисон нежно поглаживал кожу его головы, и, пока минхо не видит, смахивал с ресниц свои собственные слезы. удивительно, но от песен и слез минхо ему правда становилось куда менее больно. взамен боли приходила безусловная и всепоглащающая любовь. джисон невероятно сильно жалел о том, что он не может об этой любви минхо рассказать. она, как большой и нежный цветок, пускала ростки в его животе, овевая стеблями конечности. тепло окутывало его, когда он просто мог на минхо смотреть. когда же он его касался или видел его улыбку или мог сделать для него хоть что-то, джисону казалось будто боли вообще не существует, несмотря на то что она никогда не исчезала. просто слегка притуплялась другими чувствами. когда он бежал с минхо по лесу в благословенно светлый день, то они смеялись, как дети. минхо — в обычной одежде, что было для него маскировкой, джисон — с не снимаемым вне дома капюшоном. священник обещал показать ему место. насчитав семь поворотов, они пришли на светлую и тихую поляну. — здесь никого не будет, джисон, — пообещал минхо, подходя ближе и снимая с его головы капюшон. он нежно коснулся его щеки и прошептал, — здесь ты можешь быть самим собой и не прятаться… они никого не пускают в это место. «кто они?» — мысленно произнес джисон, и минхо с удивлением осознал, что слышит его. в своей собственной голове. «хозяева этого места», — ответил ему минхо, не издав при этом ни звука. «иные» смилостивились над ними и дали им способность услышать друг друга без голоса, поэтому минхо с джисоном стали приходить сюда чаще. каждый раз, когда они возвращались в это место, оно было неизменно спокойным, светлым и тихим. будто поляна застыла во времени, и ничего на ней давно уже не менялось. «я бы был здесь с тобой вечность», — «говорил» джисон, уместившись своей головой на груди минхо и слушая как размеренно бьется его сердце. они лежали на зеленой поляне. солнце и травинки щекотали кожу. джисон щурился. минхо перебирал пальцами его волосы. здесь не имело значения, что где-то там снаружи один был принцем-дезертиром, а другой священником. в этом месте не была важна их внешняя оболочка, они могли быть минхо и джисоном без статусов, такими, какими они перемещались из одной жизни в другую. «я тоже хотел бы быть с тобой здесь вечность», — «шептал» минхо. «но мы не можем?» «мы не можем. потому что в этом месте нет жизни.» «ты предпочел бы выбрать жизнь, даже если мы в ней друг друга потеряем?..» они впервые тогда честно заговорили о потерях. сердце минхо непроизвольно сжалось, однако он заметил, что не чувствует в нем никакой боли. «предпочел бы», — честно ответил минхо, — «жизнь — самое дорогое, помнишь? именно она делает нас людьми.» «помню…» — «прошептал» ему куда-то в шею джисон, пустив по ней табун мурашек, — «в любом случае, я бы выбрал все, что выбрал бы ты. любой мой выбор — твой выбор.» «но если я выберу то, что тебе будет не по нраву?» «ты не можешь быть мне не по нраву. я люблю любое проявление тебя. в любой жизни.» «а если бы в этой жизни я был королевским наемником?» «то я был бы польщен умереть именно от твоих рук.» «я бы никогда не убил тебя…» «даже если бы это была твоя судьба?» «даже если бы это была моя судьба.» минхо никогда бы не убил его, но охотно умер бы за него. и джисон правда не знал, что в этой жизни настала очередь минхо за него умереть. не знал, что существует пророчество. и стоит прозвучать слову, прольется кровь. «пойдем купаться?» — потянул джисон за руку минхо, направляя их к реке. «пойдем.» ощущалось так невероятно правильно целоваться под потоками воды, пока в груди не закончится воздух, так правильно касаться друг друга везде, не забывая ни один миллиметр чужой обнаженной кожи, так правильно смеяться, глядя друг другу в глаза, и дарить самые нежные и теплые улыбки. минхо бесконечно шептал признания на ухо джисону, джисон же выцеловывал его лицо. все, что происходило между ними, ощущалось правильным. никто не мог убедить их в обратном, разве что бог? плетя для минхо венок из полевых цветов, джисон вдруг «произнес»: «твой бог ведь осудил бы нас за это?» минхо прекрасно понимал, какое такое «это» имеет ввиду джисон. он ответил довольно вызубрено: «бог не осуждает за любовь, он и есть любовь. осудили бы нас люди…» джисон задумался на секунду: «если он нас не осуждает, тогда почему все всегда так? почему в конце концов мы всегда друг друга теряем?» не дожидаясь ответа, он одел на голову минхо венок. сделанный из ромашек, в ту секунду он показался ему терновым. — я не знаю, — зачем-то прошептал вслух минхо, — не на все у меня есть ответ. может быть, потеря — это плата за безграничное счастье? джисон вымученно улыбнулся и спросил риторически: «почему же мы не можем быть бесконечно безгранично счастливы?» в тот день, когда они возвращались из места домой, венок, вынесенный ими наружу, рассыпался пылью. может быть, это и было джисону ответом? «минхо, ты правда веришь в бога?» — эти слова принц написал на бумаге в один из вечеров в церкви, когда они только закончили молитву. минхо посмотрел на него внимательно, думая, как можно ответить на этот вопрос: — я верю в любовь, а это одно и тоже. а еще я хочу, чтобы все люди могли найти выход. именно для этого я здесь. для того, чтобы помочь. а ты, джисон? во что ты веришь? что обычно помогает тебе? он вывел на бумаге: «я могу показать тебе, во что верю, но для этого нужно будет кое-куда уйти». — куда? «в одно место. ты показал мне свое, теперь мой черед показать тебе свое». так следующим утром они отправились к хижине-гробу в лесу. по дороге туда минхо по привычке срывал с деревьев все листовки и прятал к себе в карманы, пока принц-дезертир с них шел рядом и мягко улыбался ему из-под капюшона плаща. путь их занял несколько часов. в конец вымотанные, они прошли семь поворотов, после чего попали на нужную поляну. место это при виде нового гостя удивительно сильно преобразилось, ели приветливо расступались перед ними, окна теперь мало походили на зубы. широко распахнутые, они будто зазывали гостей внутрь. уставший после длительного пути, минхо смог наконец перевести дыхание. когда они подошли ближе к зданию, джисон нежно уместил одну свою ладонь на его талии, пока второй закрыл минхо глаза. осторожно ступая, они поднялись вверх на крыльцо и вошли в дом. им обоим потребовалось время, чтобы привыкнуть к полутьме внутри. где-то в углу джисон раздобыл свечу и зажег ее, освещая все пространство вокруг. внимательно глядя на минхо, он ждал его реакции. священник же не сразу понял, что не так. проморгавшись, он начал осматриваться. только спустя время минхо понял, что практически весь пол в доме устилают многочисленные рисунки различных техник и размеров. он подошел к ним ближе и с тихим вздохом осознал, что все они — портрет одного человека. того, кто каждое утро глядит на него из зеркала. сев на корточки, минхо прикоснулся к одному из рисунков, тихо рассмеялся и поднял на джисона глаза: — неужели, я такой же красивый в жизни? выглядевший до этого слегка напряженно принц в миг расслабился и, приветливо улыбнувшись, рассмеялся ему в ответ. любой человек, будь он верующим или нет, священником или прихожанином, мог бы осудить его, посчитать его действия идолопоклонством, обвинить джисона в грехе. однако минхо не был любым, он все понял без слов. минхо понял, что в этом они с ним были похожи. джисон тоже верил в любовь. принц усадил священника на единственный в этом доме стул и поставил возле него свечу, которая красиво осветила его лицо. сев рядом, он принялся за свой последний шедевр. теперь уже с натуры. все время, пока он рисовал, они сидели в тишине, боясь спугнуть священность момента. лишь было слышно, как тихо капает воск со свечи, они оба почти беззвучно дышат, и джисон водит кистью по бумаге, то и дело окуная ее в воду и краски рядом. завершив портрет, принц резко отложил художественные принадлежности в сторону, сделал он это так громко, что минхо невольно вздрогнул, отвыкнув за эти часы от любых посторонних звуков. джисон поглядел на него с невообразимой благодарностью в глазах и чем-то другим, пока минхо нечитаемым, развернул картину и показал ее священнику. с листа на него глядела его лучшая версия: — джисон, спасибо тебе. у меня нет слов. это просто… не успел минхо договорить, как джисон отбросил портрет в сторону и накинулся на него с поцелуем. либо принц совсем не рассчитал силы, либо это первоначально входило в его планы, но от такого напора они оба повалились со стула на пол. чтобы минхо не ударился головой, джисон, ни на секунду не отрываясь от его губ, подложил ладонь под его затылок и притянул его как можно ближе к себе. поцелуй стал отчаяннее и глубже. через соприкосновение губ джисон хотел сказать то, что не мог выразить голосом. этот поцелуй означал: «спасибо, что понял меня и не осудил. спасибо, что доверился, что не предал, что позволил тебя найти и остаться рядом. спасибо, что разрешил тебя нарисовать». этот поцелуй означал бесконечное: «спасибо, спасибо, спасибо». а еще: «я люблю тебя». и это минхо тоже несомненно прекрасно понял. они покинули хижину вечером. пробираясь сквозь темные заросли, минхо и джисон не заметили, что как только они оставили позади поляну и стройные ели, хижина-гроб в миг осела и разрушилась с тишиной, не свойственной ни одной хижине (даже если та больше похожа на гроб). разрушившись, она похоронила под своими обломками все портреты. лишь один удалось спасти. впрочем, и тот относительно. нарисованный сегодня, покинув место, в котором был создан, он рассыпался под плащом минхо пылью. о чем узнали они лишь дома, а пока шли, окрыленные любовью и счастливые. даже счастье их не могло продолжаться вечно. оно тоже должно было когда-то рассыпаться пылью. невозможно принести рай в место, похожее больше на ад. рано или поздно это место любой личный рай сожрет. поэтому окрыленные любовью и счастливые минхо и джисон, шагая домой, не заметили, что в лесу их увидела одна очень внимательная и болтливая пара глаз, торговавшая каждую неделю на рынке и посещавшая по воскресеньям церковь. это, несомненно, стало их личным началом конца.

. . .

жухлая листва сминалась под ногами. сырой запах леса застревал в легких. капли утренней росы оседали на темном плаще. кроны деревьев шевелились едва слышно, будто перешептывались между собой на только им понятном языке. в тот момент их шепот был самым громким звуком в округе. джисону казалось, что он слышит, как лес дышит. и он дышал с ним в такт. почти бестелесный, во время охоты принц становился частью самой природы. когда деревья делали вдох, он вдыхал вместе с ними. когда где-то вдалеке раздавался крик птицы, он шагал вперед. даже шаги, и те он делал почти беззвучно. завидев птицу в нескольких метрах от себя, он натянул тетиву, направив стрелу в сторону добычи. маленькая куропатка даже не подозревала, что из-за куста за ней наблюдает внимательная пара глаз. еще один вдох-выдох — стрела сорвалась. вместе с ее свистом неожиданно сорвался чей-то грубый крик в нескольких сотнях метров отсюда. куропатка, испугавшись его, вспорхнула, в последнюю секунду увернувшись от смертоносной стрелы. голос прозвучал чуть ближе, отчего джисон ринулся в противоположную от людей сторону и спрятался в кусты небольшого оврага. незнакомцы были не первыми, кого принц видел в лесу сегодня, однако грубость в их говоре заставила его сильно насторожиться. судя по шагам, цокоту лошадей, смеху и словам, которые пока было не разобрать, мужчин было около пяти. чем ближе они подходили, тем отчетливее джисон слышал знакомый звук, который не перепутал бы ни с чем. именно так звучат кинжалы, позвякивающие в ножнах. вывод напрашивался сам — все мужчины были вооружены. лихорадочно соображая и почти не дыша, джисон пытался вслушаться в их голоса. через некоторое время, когда они были уже в двадцати метрах от него, принц расслышал, как один из них выругался: — минсу, черт возьми! а что, если мы напрасно проделали такой путь? ответили ему почти сразу: — я не понимаю тебя, джихо. ты все еще хочешь золото или нет? если да, то нам придется найти этого подонка! слышал ведь, он точно где-то здесь поблизости. в разговор вклинился другой мужчина: — если слухи о его местоположении окажутся ложью, минсу, ты будешь должен нам недельный запас любимого алкоголя в таверне. каждому из команды. один из них, судя по всему минсу, громко фыркнул и возмутился: — а не много ли ты хочешь, гванхи? вроде бы опытные наемники, а разнылись как девчонки! так уж и быть, держу слово, будет вам и вино, и пиво, и все, что вам заблагорассудится. однако нутром чую, он где-то рядом, поблизости. произнеся это, мужчина приблизился на своем коне к оврагу, в котором, не дыша, притаился джисон. глубоко вдохнув воздух в легкие, минсу воскликнул: — ох и доконал меня этот мальчишка! голубых кровей, а прячется как городская крыса по канавам. ходят слухи, что король его уже пятый год ищет. а я слухам верю, у нас такой народ, что до всей правды докопается… ответил ему медленный и насмешливый голос: — не знаю, как вам, но мне это все порядком надоело. таскаться по лесам годами ради какой-то никчемной горстки золота от короля. если в этот раз нам не удастся его найти, я умываю руки. помяните мое слово. — поддерживаю, — сказал тот, кто все это время молчал, — я вообще не верю, что король хоть что-то нам за этого мальчишку отдаст. у него самого-то уже поди ничего нет за душой. разве не видно по благосостоянию граждан, насколько казна опустела? минсу расхохотался: — ну и проваливайте! нам больше золота достанется. от вас, хенджин и сынмин, я ничего другого и не ожидал, — и пробурчал себе под нос еле слышно, — вот же расчетливые ублюдки! хенджин однако все расслышал: — не расчетливые, а благоразумные. это рассмешило минсу еще больше: — а как же! где вы и где благо? они перепирались еще некоторое время, пока не развернули коней и не направились в сторону города. только когда их голоса окончательно утихли, джисон смог наконец сделать глубокий вдох. дрожащими руками он ухватился за грудь в районе сердца, с ужасом понимая, как быстро и громко оно стучит. дыша словно загнанное в ловушку животное, он еще несколько минут приходил в себя. затем поднялся и, воровато оглядываясь по сторонам, отправился в сторону дома минхо. по дороге туда у него было достаточно времени, чтобы поразмыслить над словами наемников. не поддавался сомнению тот факт, что искали они именно его. эти мужчины, судя по их разговорам, точно не были посланы отцом, а значит не входили в состав регулярной армии. скорее всего, это были свободные наемники или разбойники, которые бродили по королевству в поисках легкой наживы. неудивительным также было то, как быстро распространился слух о пребывании в этом городе джисона. такое уже случалось с ним ранее, и не раз. ведь, когда ты в бегах, у всего вокруг есть глаза и уши. в моменты, когда его местоположение становилось известным, он просто перебирался на новое место. это стало чем-то привычным. одно было новым — теперь ему было, что терять. вернувшись домой, он с огромным облегчением застал там ничего не подозревающего минхо. священник еще в своей домашней одежде готовил на маленькой кухоньке кашу. дома было тепло и приятно пахло. минхо, напевая что-то себе под нос, терпеливо помешивал содержимое кастрюли. стянув уличный плащ, джисон на цыпочках прокрался к минхо и бережно обнял его со спины за талию, уместив голову на его плече и вдыхая приятный запах цветочного мыла. парень в его руках обмяк и выпустил ложку из рук. — ты вернулся, — произнес он, констатируя очевидный факт. он вернулся. но как долго еще он сможет вот так к нему возвращаться? — я хотел бы, чтобы ты всегда ко мне возвращался. «я бы тоже этого хотел», — попытался сказать джисон, но не смог. минхо знал, что все, о чем они мечтают, невозможно. потому что «иные» уже неделю несмолкаемо «кричали»: «скоро они придут. и когда они придут, прольется кровь.» кто-то должен будет умереть, ведь есть закон, и закон гласит: когда в город приходят наемники, обнажается клинок, и проливается кровь.

. . .

на утреннюю службу пришло около дюжины людей. жители города восседали на скамьях, слушая проповедь. кто-то мысленно находился совсем не здесь, кто-то благонадежно вникал в произносимые молитвы. однако всех их объединяло одно — никто не смел оторвать взгляда от единственного в церкви священника. за окном прогремел далекий гром. темные тучи заслонили солнце, отчего в церкви стало заметно мрачнее. священник ли дочитал молитву, отложил в сторону молитвослов, и именно в эту секунду, словно по заказу, церковные двери шумно отворились, впустив внутрь заряженный озоном воздух. на пороге показался высокий юноша. одетый в довольно простую одежду, он имел невероятно красивое лицо, которое не мог испортить даже широкий шрам, рассекающий одну из его бровей. громко прокашлявшись, юноша вынул из ножен острый клинок и, лениво ступая, зашагал в направлении иконостаса. люди испуганно сжались и хором ахнули, однако раздавшийся звук заглушил скрежет клинка о деревянные скамьи, которые юноша исполосовал острием разве что из устрашения и демонстративности. пройдя все ряды, он остановился прямо напротив минхо. немного подумал и уселся на первую попавшуюся скамью, при этом успев подмигнуть рядом сидящей девушке. та же наоборот стала настороженно следить за клинком, которым юноша словно дирижировал. — премногоуважаемый святой отец, — начал он, скучающе растягивая звуки. выглядел юноша при этом так, будто не он ворвался на мессу, а месса вдруг материализовалась вокруг него, при этом заставив его говорить. — ли, — подсказал минхо, вежливо ему кивая. — ли, — кивнул юноша, — извините, что я вас прерываю… священник покачал головой: — мы, в целом, уже заканчивали. — о! — воскликнул он, особо резко дернув рукой с клинком. судя по всему, этот жест значил удивление. минхо прокашлялся: — вы не могли бы не махаться так сильно вашим оружием… пожалуйста. девушка рядом пугается. все-таки можно ее понять. она ведь пришла в церковь, а не на рыцарские бои. в церкви такое редко встретишь. юноша, не ожидавший таких нотаций, ведь привык их читать обычно он, удивленно моргнул: — виноват, — однако меньше махаться оружием не стал, — я знаете ли, святой отец, довольно-таки благочестивый гражданин, хоть по мне и не скажешь. девушка рядом не удержалась от комментария: — где вы и где благо? услышав эту фразу второй раз за день, юноша одарил ее таким возмущенным взглядом, что минхо начал не на шутку побаиваться за жизнь девушки. она же, заметив влияние ее слов, наоборот, еще больше осмелела: — и когда же вы, господин, последний раз посещали церковь? он задумался и воздел палец (клинок) к небу: — вот сейчас! — нет же, до этого? — когда мне было лет 9? — взгляд его стал мрачнее туч за окном, — моя матушка была тогда еще жива. юноша печально вздохнул, а минхо и девушка произнесли одновременно: — соболезную, царствие ее небесное! — спасибо… как найдем этого ублюдка, обязательно прочту молитву за ее упокой у вас здесь, святой отец ли. минхо был благодарен, что спрашивать его пришлось не ему, девушка его опередила: — какого такого… эээ, — произнести фразу до конца ей не дала ее благочестивость, которой у нее, в отличие от юноши рядом, было навалом. — ублюдка, — активно закивал он, — да принца мы ищем, не слыхали что ли, что он где-то здесь ошивается? — мы? — этот вопрос уже задал ли. — наемники мы, — кивнул юноша и с важностью добавил, будто это особо как-то меняло суть дела, — свободные. не королевские. могу хоть сейчас отсюда уйти, это меня от них и отличает. — это вас и от принца отличает, — зачем-то пробормотала девушка. тихо, но привлекая к себе больше дюжины пар глаз. в том числе удивленный взгляд минхо. наемник не сразу понял суть сказанного, но когда осознал, резко нагнулся в ее сторону и пробормотал пораженно: — ты это сейчас к чему произнесла? девушка смелость говорить не потеряла. продолжила строго, будто школьника отчитывала: — а к тому, что у принца, в отличие от вас, не было выбора, он не мог уйти. именно поэтому сбежал. наемник почесал свободной рукой затылок: — я никогда не думал об этом в таком ключе… — вот подумайте! думать полезно. этим особо пренебрегают люди, у которых в руках оружие. — спасибо за совет, — он смерил ее оценивающим взглядом и вдруг что-то для себя решил, — а ты мне нравишься, поехали со мной? девушка удивленно моргнула: — куда? — куда-нибудь. построим дом, заведем кур и коров, нарожаем детей. я все равно планирую с этим всем завязывать, — он многозначительно кивнул на клинок, словно намекая взглядом, какое такое «это все» имеет ввиду, — не важно, найдем мы ублюдка или нет. она сдержанно кивнула: — нет, спасибо. я, пожалуй, откажусь. юноша расстроенно вздохнул: — шрам мой смущает? или в целом не нравлюсь? — смущает род деятельности. и клинок, которым вы тычете прямо в мою сторону. переведя несколько раз взгляд с клинка на девушку и обратно, он, наконец, убрал оружие обратно в ножны и, игриво подмигивая, произнес: — одну проблему я уже, как видишь, решил. в это мгновение двери церкви снова распахнулись, и внутрь зашел второй наемник. с таким же кинжалом, но в ножнах. во взгляде читалась серьезность. когда он нашел глазами своего напарника, в них проскользнуло еще и явное раздражение: — черт возьми, хван хенджин, так и знал, что на тебя нельзя положиться. я сказал, собрать людей и вести их на площадь. а ты чем занимаешься? новую жертву своих ужасных подкатов нашел? девушка съехидничала незамедлительно: — и сколько у вас было таких жертв до меня? — эээ, — хенджин растерянно почесал затылок пятерней. с неимоверным наслаждением «новая жертва» подметила, как заливаются краской кончики его ушей. поравнявшись с ними, второй наемник обвел помещение взглядом и, серьезно глядя девушке в глаза, подметил: — точно втрое больше всех людей, находящихся сейчас в церкви. и это, я прошу заметить, только те, о ком я знаю. пристыженный, хенджин яростно крикнул: — ким сынмин! ты сейчас мог отпугнуть мою потенциальную будущую жену! — ты сам ее отпугнул одним своим видом и поведением, — проворчал сынмин и в миг посерьезнел, — ты проверил стоящий на опушке дом? ты ведь помнишь, что мы должны собрать на площади абсолютно всех в этом городе? — помню-помню. — так проверил или нет? — не проверил. сынмин тихо выругался, уже собираясь что-то сказать, однако в их диалог вмешался молчащий все это время минхо. слегка нервничая, он произнес: — не стоит проверять дом на опушке. он мой, и внутри никто не живет. моих родителей давно нет на этом свете, братьев и сестер у меня отродясь не было, а жены… наемник кивнул: — можете не продолжать. конечно, у католического священника нет жены, — говоря это, он зачем-то с неимоверным осуждением посмотрел на хенджина. — а я то что? — развел руками в стороны он. — в том-то и проблема, что ты ничего… не делаешь! собирай людей, и пойдем на площадь. — хорошо-хорошо. хенджин поднялся со скамьи и пробормотал: — слышали моего коллегу? пойдемте с нами на площадь… — он обернулся, глядя священнику в глаза, — и это, извините, святой отец ли, что испортил клинком эмаль на скамьях… минхо пожал плечами: — не извиняйтесь, я же знаю, что это вы для образа. глаза хенджина впервые за день загорелись радостью: — как точно вы подметили! — и смущенно добавил, — но я позже, когда приду помолиться за матушку, это исправлю. чем-нибудь непременно замажу. — обязательно, — кивнул ему минхо, зная, что даже если хенджин когда-то еще придет в эту церковь, его здесь уже не будет.

. . .

площадь была переполнена людьми до отказа. она правда выглядела так, будто наемники собрали здесь абсолютно всех от мала до велика. где-то в стороне плакал младенец. стоял неимоверный гул, жители города громко переговаривались, выясняя друг у друга причины, почему какая-то неизвестная группа вооруженных мужчин вдруг решила оторвать их от важных будничных дел. все были недовольны, однако никуда не уходили — любопытство пересиливало. все-таки не частно в их отдаленном от столицы городке случается что-то такое из ряда вон выходящее. не сразу одному из наемников (не хенджину или сынмину, а кому-то постарше) удалось перекричать толпу. однако когда он это сделал, несколько сотен пар глаз обратились к нему: — так-то лучше, — прокашлялся мужчина, — всем добрый день, меня зовут минсу… мы пришли сюда, потому что до нас дошел слух о том, что где-то поблизости находится сбежавший принц. просим вас проявить содействие в его поиске. и если вы знаете о его местоположении, незамедлительно сообщить об этом нам… он убрал руку за пазуху, чтобы в следующую секунду извлечь оттуда изрядно помятый листок. развернув его изображением к толпе, он продолжил: — вот так принц выглядит… в толпе зашептались. послышались тихие смешки. кто-то воскликнул: — но ведь в этом изображении почти ничего не разобрать… — лица не видно, зато отчетливо читается, что за поимку король даст в награду мешок золота… — лучше бы хлебом заплатил… — а нам награда будет за содействие? минсу неопределенно пожал плечами: — конечно, будет! и я понимаю, что на изображении почти ничего не видно, но это единственная листовка, которая у нас осталась… просто она попала под дождь… — чуть тише он добавил, — черт бы побрал королевскую армию, солдаты совсем обленились! ни одной свежей листовки на сто миль вокруг не расклеили. в разговор вклинился какой-то старик: — а сами-то вы хоть раз в живую принца видели? а то просите найти то, сами не зная, что… минсу глубоко задумался, подыскивая нужный ответ. хенджин, стоящий поодаль, покачал головой, отчего получил два подзатыльника. один из которых был от сынмина. минсу протянул: — естественно, — но в толпе лишь зафыркали, никто ему уже не верил. когда минхо понял, что чего-то внятного от наемников не дождется, он испытал облегчение. кажется, все было не так печально, как он сам себе в голове обрисовал. развернувшись, он медленно зашагал на окраину толпы. когда священник оказался уже в отдалении от основной массы людей, кто-то резко схватил его за руку и развернул лицом к себе. — святой отец ли, — произнес знакомый голос. и минхо понял — торговка. — добрый день, многоуважаемая, — вежливо поклонился он. в глазах женщины проскользнуло презрение: — как вам не стыдно. ведете себя так, будто никак к тому, что происходит сейчас здесь, не причастны. я еще в церкви сегодня за вами наблюдала. вы очень хорошо держитесь, святой отец ли. но я все знаю. знаю, что вы прячете принца. сердце минхо пропустило удар. а торговка нагнулась ближе, шепча на ухо горячим шепотом: — сдайте его до рассвета, иначе я расскажу наемникам, что скрываете его именно вы. она опустила губы от уха к его щеке и еле заметно прикоснулась к ней губами. он слишком поздно понял, что значил этот «поцелуй». ли минхо в любом случае, выполнит он ее просьбу или нет, не суждено было дожить до рассвета. ведь торговка первоначально не была белой овцой, приходящей в его церковь. она была иудой. и когда она его «поцеловала», этот жест успели заметить несколько пар внимательных глаз.

. . .

все это время минхо думал, что прекрасно знает, что ему делать. все было предельно ясно с самого начала — ему предстояло за джисона умереть. однако оказалось, что просто знать этого недостаточно. важно еще понимать, как это сделать. уходя с площади, он голову ломал о том, как ему умереть так, чтобы джисона спасти. зайдя домой, он никого там не обнаружил. в мгновение минхо одновременно обрадовался и испугался, что джисон сбежал, однако через секунду осознал, что тот скорее всего уже все понял и поэтому прячется. — это я, джисон, — позвал он еле слышно, — я один… в кладовке что-то зашуршало, и оттуда почти беззвучно выбрался принц. без слов он пересек расстояние между ними и сгреб минхо в объятия. так крепко, словно делает это в последний раз. когда они оторвались друг от друга, то прочитали в глазах каждого одинаковый вопрос: «что нам теперь делать?» никто из них не знал. отсиживаясь дома в кладовке, джисон голову ломал, как ему умереть так, чтобы минхо спасти. убежать вдвоем? если делать это вечность, можно стереть ноги. убежать одному? это значит предать минхо. сдаться отцу? это значит предать себя. не выбирать жизнь и спрятаться, отказавшись от всего, что есть, просто чтобы быть рядом друг с другом в месте, которое никогда не меняется и где никто вас не найдет? иногда отчаяние само принимает решение за нас. понимая, что выбора нет, они накинули плащи, и под ливнем, который разбушевался, как только минхо вернулся домой, зашагали вглубь леса. их одеяния начали намокать почти сразу, однако принц и священник, крепко держась за руки, ни на секунду не сбавляли шага. каждый куст внушал недоверие, за любым поворотом могла поджидать опасность, однако они продолжали их считать. раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь… раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь… раз-два-три… сколько бы они не шли, выйти на поляну не удавалось. спустя час хождения по кругу, когда они промокли до нитки, минхо с ужасом осознал — он больше не слышит «иных». обессиленный, он осел на мокрую землю и, наконец, впервые за долгое время дав волю чувствам, разрыдался. неосторожно оперившись, он испачкал ладони землей, и теперь размазывал ее вместе со слезами по лицу. джисон, все прекрасно понимая, присел рядом и принялся нежно грязь с его лица стирать. получалось у него из рук вон плохо, и минхо от каждого жеста становился только более чумазым. — оставь это, — наконец вымолвил он, особенно громко всхлипнув, — я их больше не слышу, джисон. они больше не собираются нам помогать. беспомощные, как выброшенные на улицу котята, они вернулись домой. уже дома, увидев свое грязное и опухшее лицо в зеркале, минхо вдруг кое-что понял. отчаяние нашептало ему новый план. безумный и нерабочий до ужаса, но единственный, кажущийся ему на тот момент правильным. он и не подозревал, что похожий план созревал в тот момент в голове человека, которого он любил в каждой из своих жизней. ближе к полуночи, укладываясь в их последний совместный сон, минхо прошептал принцу в шею: — только не совершай глупостей. «ты тоже», — хотел сказать джисон, но не смог. каждый из них, вынашивая под черепной коробкой план-зеркало, терпеливо ждал, пока заснет второй. каждый из них в одиночку боролся со сном. однако сон — сила невообразимая. одного из них она все же победила. проверив, что его любимый человек крепко спит, парень поднялся с кровати, подошел к камину за сажей, надел плащ и, оставив на столе записку, почти беззвучно выбрался на улицу. второй, проснувшись некоторое время спустя, с ужасом понял, что в кровати один. обнаружив записку, он чуть ли не со слезами на глазах, ринулся за плащом, при этом с неимоверным грохотом роняя всю кухонную утварь из шкафа, за который в спешке зацепился. в пустоту буквы со стола вещали: «больше не ищи меня. беги отсюда, пока не сотрешь ноги».

. . .

весь город, казалось, пропитался дождем насквозь. хоть ходи и выжимай гигантской рукой. хенджин, будь он великаном, так бы и сделал. эта мысль пришла к нему в голову совершенно случайно. и потом долго его не покидала. не будь хенджин свободным наемником, стал бы поэтом… то есть, он уже был поэтом. просто об этом (почти) никто не знал. хван, сам того не подозревая, имел с принцем куда больше общего, чем кажется. они оба, как творческие натуры, жаждали свободы. а еще им обоим приходилось скрываться. джисону бесконечно убегать от отца. а хенджину прятать от других наемников многочисленные стихи в голенища своих сапог. на столе плавно колыхался огонек свечи. было тихо, лишь в окна барабанили капли. тем вечером таверна на площади была почти пуста. ее обычные завсегдатаи поспешили скрыться от сырости по своим домам. на улицах ни души, из-за непроходимой завесы дождя ничего не видно дальше двух метров — хоть глаза выколи. идеальное время для убийства. никто не услышит твоих криков из-за раскатов грома, а огромные капли смоют все улики, обнажив безнаказанность сильного. сколько раз уже хенджин убил и сколько еще ему придется убивать? он царапал рифмы на бумаге, когда в крошечную таверну кто-то вошел. заслышав шаги за спиной, он попытался спрятать начало стиха, однако, в последний момент поднял голову и облегченно вздохнул. рядом стоял единственный человек, перед которым он мог не скрываться. — это я, поэт, расслабься, — сынмин шумно опустился на стул и устало потер виски, — сколько еще это дерьмо будет продолжаться? задумчиво поглядев на выведенные на бумаге слова, хенджин все-таки свернул лист и убрал его в голенище сапога. к двум другим таким же. он кивнул на мутное окно: — ты про дождь? — я про всё. сынмин раздраженно постучал по столу пальцами и пошел заказывать пиво. через некоторое время к нему с улицы подтянулись два других наемника. промокшие насквозь, они занесли вместе с собой в таверну много воды, ругательств и шума. девушка за прилавком (хенджин отметил про себя — симпатичная!) терпеливо разливала алкоголь новоприбывшим. кто-то достал карты, и они принялись в них резаться, подключив к игре еще какого-то незнакомого мужика за стойкой. сынмин от игры интеллигентно отказался, предпочтя продолжить медленно пить свое пиво в гордом одиночестве.        одна партия сменяла другую. о чем-то глубоко задумавшись, сынмин медленно пьянел. он хмуро смотрел на стену, пока девушка за барной стойкой (к глубокому сожалению хенджина) заинтересованно смотрела на сынмина, пока хенджин смотрел на нее. полный тухляк. этим непоэтичным словосочетанием можно было охарактеризовать не только этот вечер, но и всю жизнь хенджина. в момент, когда он об этом подумал, в таверну кто-то ворвался. тяжело дыша, этот кто-то, избавившись от капюшона и нескольких литров воды, хрипло воскликнул: — всем на улицу, я кого-то увидел! только тогда они распознали в пришедшем гванхи. разомлевший минсу поднялся с насиженного места и спросил: — кого ты увидел? — в его голосе не слышалось ни грамма желания что-либо делать сейчас. хенджин же, завидев лихорадочный блеск в глазах гванхи (так они обычно блестят только, когда на горизонте мелькает возможность получить неимоверное количество денег), достаточно оживился. — принца? хенджин и гванхи произнесли это одновременно. с одинаковой интонацией. — я думал, это я задаю вопрос, — лениво вздернул бровь хван. — ну я не знаю ответ, чтобы ты спрашивал. поди сам хотя бы свои пять пальцев под таким ливнем разгляди! — а зачем покинул свой наблюдательный пост тогда, если не уверен, что это принц? — этот вопрос задал уже сынмин, — мы от твоих неясных догадок должны теперь идти все мокнуть? гванхи, казалось, уже даже в своем существовании сомневался. опустив глаза в пол, он глубоко задумался. однако гора золота есть гора золота. минсу напустил на себя важный вид начальника: — пойдемте все на всякий случай проверим, он это или нет, — хмельным взглядом он окинул всех собравшихся и, оценив обстановку, скомандовал, — все выходят, кроме хенджина! остаешься тут на страже. хенджин чуть не подавился воображаемой едой от возмущения: — почему я??? я тут, значит, остаюсь, а вы потом золото делите уже на четверых, а не на пятерых? так получается? ну уж нет! — произнес и первый выскочил под завесу дождя, при этом недовольно краем глаза заметив, что девушка за стойкой оглядела сынмина таким взглядом, будто он не на улицу под дождь выходит, а она его на смертельное сражение отправляет. привык к ледяному потоку воды с неба хенджин не сразу. влага тотчас слепила ресницы, и только натянув капюшон на лоб по сильнее, он смог приоткрыть глаза. в отдалении в центре пустой улицы и правда виднелась одинокая фигура. человек стоял всего в каких-то десяти метрах от таверны, однако из-за дождя его очертаний было почти не разобрать. — вот он, — произнес подоспевший вместе с остальными наемниками гванхи, — принц? — с чего ты взял? — громко воскликнув, джихо так широко раскрыл рот, что тотчас хлебнул дождя и разразился громким кашлем. — на самом деле непонятно, но проверить все равно стоит, — минсу тоже иногда был способен на мудрые изречения. не успели парни двинуться вперед, как фигура сама неторопливо поплыла в их сторону. ступая почти невесомо, незнакомец почти не оставлял после себя брызг, несмотря на то, что брусчатку уже заполонили лужи, которые местами были почти по щиколотку. настолько внимательно, насколько позволяли нынешние погодные условия, вглядываясь в приближавшегося парня, хенджин не мог понять одного. почему, даже если это принц, ни в его походке, ни в осанке не было ни крупицы страха? при виде пяти вооруженных мужчин на окутанной тенями улице любой, даже самый смелый парень, бы насторожился, стал выглядеть собраннее. так, чтобы в любой момент быть готовым дать отпор. фигура же незнакомца была пропитана смиренностью. он был похож на овцу, запрыгивающую в пасть волку. ассоциация возникла в голове хенджина мгновенно. овца остановилась в паре шагов. он поднял руки вверх, чтобы слегка стянуть капюшон. и когда поднял на хенджина глаза, его лицо окутал свет уличного фонаря. все перемазанное сажей, оно так напугало наемников, что двое из них даже отступили назад. однако следующие слова заставили их прийти в себя. тихие, почти шелестящие, но ужасно смиренные, они вырвались из его черного рта: — я принц, которого вы ищите, — он вытянул вперед руки, чтобы наемники их связали, однако те вдруг почему-то растерялись. неуспевший отойти от хмеля минсу, удивленно крякнул; глаза гванхи расширились, грозясь вывалиться из орбит; джихо принялся рыться в кармане в поиске листовки, которая размякла и развалилась из-за дождя уже несколько часов назади; сынмин недоверчиво прищурился. все они молчали. лишь один хенджин нашелся, что ему сказать: — и почему же ты решил сдаться? парень, от чьего лица осталась одна чернота, кивнул куда-то вниз: — ты когда-нибудь бежал так долго, что стирал свои ноги? хенджин, озадаченно почесав уже мокрый затылок, покачал головой: — я езжу на лошади. минсу наконец отмер: — хенджин, вяжи ублюдка, пока не удрал. остальные же все еще сомневались: — а что, если это не принц? — да какая разница! повяжем, а потом уже разберемся. по его грязной роже едва определишь, человек ли вообще это или черт какой. однако хенджин не торопился, он продолжал смотреть принцу в глаза. что-то в них было знакомое. почему-то он вдруг вспомнил о матери. «обязательно помолюсь за нее, как со всем закончим». устав терпеть его нерешительность, сынмин забрал из его рук веревку и самолично повязал на запястьях юноши узлы. без какого-либо сопротивления он подтолкнул его в лапы остальных наемников. еле слышно, чтобы услышал один лишь хенджин, сынмин прошептал: — ты чего вдруг разнежился? из-за стихов твоих? почему-то, когда хенджин перевел взгляд на сгорбившуюся связанную фигуру, по его щеке начала бежать слеза. однако никто ее не заметил, соленая вода смешалась с пресной с неба. принц стер ноги, а хенджин стер тоской грудную клетку. тоской еще из прошлых жизней. каждый день с момента, как первый раз открыл глаза, он чувствовал рану, которую носил внутри еще до своего рождения. слова и мысли из его стихов прожигали голени. они возникали в голове в непонятном порядке. написанные или невысказанные, застрявшие где-то внутри скелета. снова мутный день. их снова трое. почему их трое, если сейчас их шесть? наверное, ему уже снился когда-то такой сон. или же это его воспоминание? но тогда почему он в нем старше? почему принц для них незнакомец, если его глаза такие знакомые? когда он их видел? сегодня? или сто лет назад? а может быть тысячу? смерть. кровь. рана. в животе или в сердце? их много. он бесконечно кого-то ранит. снова и снова. снова и снова. снова и снова и снова. когда он остановится? почему ранит он, но нескончаемую боль носит именно его сердце? кто-то умер. не он. кто-то остался. он остался с этим человеком. и остался с болью. с его болью, и с болью умершего. а значит ее в два раза больше, чем у второго оставшегося. когда эта боль прекратится? нужно сходить помолиться за маму. нужно остановиться. остановиться делать что?.. хочется кричать, но почему так тихо? почему ему кажется, что даже если он закричит, его никто не услышит? любовь. кроме смерти, крови и раны тогда была еще любовь. она была рядом, прикоснись — сожжет. для тех двоих она благословение, а для него кровоточащая рана. его наказание. вот она снова поблизости. но где? хенджин переводит мокрые от слез глаза в сторону принца, встречается с ним взглядом и все понимает: — я приду помолиться за маму, обещаю, — зачем-то шепчет он. принц моргает, осознавая, и из его глаз что-то сыпется. хенджин ловит это, понимает — любовь. именно поэтому ничего не говорит. один из трех снова делает это из-за любви. а хенджин снова должен убить одного, а второго оставить. оставить его вместе с болью, а еще себя с умноженной болью на два. он понимает — снова должен отнять жизнь, однако борется из последних сил. а что если в этот раз он ничего не сделает? дождь внезапно стихает, словно подает знак. и хенджин вдруг решается — достает клинок и вместо того, чтобы вонзить его в плоть, как делал до этого сотню тысяч раз. во всех своих жизнях. он отбрасывает его в сторону. наемники что-то кричат, но хенджин их не слушает. они ведь не понимают, что он сейчас своими собственными руками разрубил стальные цепи судьбы. связывающие их друг с другом во всех их жизнях. что-то от этого действия рушится. внутри него или вокруг. может быть, даже рушится в каждом из них троих? он поднимает с брусчатки глаза и слышит неимоверный шум. почему-то вдруг осознает: «принц немой». он не понимает откуда это знает, ведь они с наемниками никогда об этом не говорили. однако шум не дает успокоится, он залезает в голову и словно червь проникает все глубже. немые не издают так много звуков. наемники оборачиваются и видят — с горы бежит юноша. во всей его фигуре — ни страха, ни сожаления, лишь одно сплошное отчаяние. он настигает их стремительно. не останавливаясь, на бегу указывает ладонями на связанного человека. когда он уже в метре от него, с его рта срывается крик: — отпустите его, принц — это я… не успевает он закончить фразу, как удивленно опускает взгляд вниз, видя стрелу воткнутую прямо в сердце. «нет», — успевает подумать хенджин, замечая, что вторая такая стрела торчит из груди связанного парня. принц и священник умерли почти мгновенно, одновременно, глядя друг другу в глаза и держась за руки, с именами друг друга на губах. наемники не успели толком ничего сообразить, а их уже не стало. вот они связывали предполагаемому принцу руки, а теперь он — лишь бездыханное тело, лежащее рядом с таким же телом. в сердцах обоих — стрелы волков. королевские волки крадутся из углов, и свободные наемники понимают — они тоже добыча. возможно, для них теперь все кончено. один хенджин осознает — для него и двух тел рядом это только начало. ведь кровь не пролилась от его рук. никто из них не остался, а значит боль больше не умножится на два. они похоронят ее вместе со своими телами, которые рано или поздно сожрут черви. один хенджин осознает — наконец-то каждый из них троих станет свободен. он закрывает им глаза своими мокрыми пальцами и шепчет: — надеюсь, мы больше с вами никогда не встретимся. ни в одной жизни. будьте уже наконец счастливы и дайте быть счастливым мне. и добавляет, поднимая глаза на волков: — я обязательно помолюсь о моей матушке, ведь следующая жизнь — моя первая жизнь, в которой мне будет нечего стыдиться. он разорвал стальные цепи, сковывающие все их жизни. однако так и не понял одного — человеку с оружием становится не о чем стыдиться именно в тот момент, когда он его опускает. ведь главная смелость любого заключается не в том, чтобы перешагнуть через себя и убить, а в решении больше никогда не убивать.