love like you

I could even learn how to love like you

love like you

love me like you

велосипед скрипел спицами при каждом повороте педалей. донхёку нравился этот звук. звук пусть маленьких, но путешествий. солнце вышло из зенита несколько часов назад и теперь медленно ползло к горизонту, жёлтое и ленивое. в полях шелестели рисовые стебли, вода между ними шла мелкой рябью, тронутая послеполуденным ветром. свежий и прохладный, он взъерошивал волосы, забирался в рукава футболки. железнодорожная станция стояла в нескольких километрах от места, где жил донхёк, — тихой деревушки, которую смело можно было называть самой настоящей фермерской глубинкой. с каждым новым ухабом уходящей вдаль гравийной дороги донхёк крутил педали чуть быстрее. торопиться было некуда — он будет на станции ровно к пяти пятнадцати, в то время как пригородная электричка приходила чётко по расписанию в половину шестого. но он всё равно волновался. они не виделись с рождества. разумеется, каждый вечер они с джено созванивались по видеосвязи, но это было не то же самое. раньше джено приезжал куда чаще, чем раз в полгода. он проводил в деревне все летние и рождественские каникулы и выбирался к донхёку на выходных не реже раза в месяц. но в этом году всё было по-другому. джено мечтал стать авиаконструктором, и перспективы этой мечты стать реальностью были невероятно высоки: он был талантлив во всём, что касалось любого рода механики, его оценки всегда были идеальны, а его устремлённости хватило бы на троих. именно поэтому, как только появилась возможность устроиться на стажировку в авиаконструкторское бюро, находящееся в его родном городе, он не смог её упустить. правда, это означало, что о поездках на последнем пятничном экспрессе к донхёку придётся забыть на неопределённое время. если быть точным — до самых выпускных экзаменов. потому что сон урывками в электричке утром понедельника не способствовал нормальному функционированию его многообещающего мозга. кроме того, джено действительно был энтузиастом и иногда приходил в цеха прямо в выходные. он сдал последний экзамен вчера. и сразу после него купил билет на поезд. донхёк был рад. безумно. но не мог перестать нервничать. хотя, с чего именно, и сам понимал смутно. он знал джено лет с девяти. но за последние четыре года они никогда так надолго не расставались. могло произойти что угодно. что, если донхёк больше не нравился ему так, как раньше? звучало это даже в его голове по-идиотски. потому что джено каждый вечер повторял ему совершенно обратное и улыбался глазами точно так, как и год назад, и за год до этого. но сердце при каждой мысли о джено замирало так, что казалось, в один момент оно просто перестанет биться. может, он просто соскучился больше обычного, и всё будет как всегда? донхёк хотел бы в это верить. на часах пять двадцать восемь. далеко-далеко на западе уже видны очертания поезда, на котором ехал джено. донхёк вытирает дрожащие ладони о шорты. он прислонил велосипед к краю платформы и последние тринадцать минут пытался перевести дух. получалось скверно. поезд подползал неторопливо. как большая тёмно-зелёная гусеница, которой не суждено стать бабочкой. донхёк чувствовал себя гусеницей тоже. и бабочкой стать ему хотелось практически больше всего на свете. вот только становиться прежде куколкой было страшно. что, если у него не получится после взлететь? сильнее, чем лететь, ему хотелось только, чтобы джено летел рядом с ним. всегда. поезд останавливается со скрежетом. его двери раскрываются. из них выходят человек десять. фермеры с соседних рисовых полей, несколько пожилых женщин. джено выходит последним. помогает одной из старушек перенести её котомку из вагона на землю. донхёк невольно улыбается. джено всегда был джентльменом. в тот момент, когда уголки его губ всё ещё приподняты в слабой улыбке, джено, тряхнув чёлкой, поднимает голову и наконец встречается глазами с донхёком. они — его глаза — тут же превращаются в два узких полумесяца, а лицо озаряет самая счастливая, какую донхёк видел, улыбка. кажется, за время, что они не виделись, джено стал ещё красивее. он бросает свою сумку прямо на платформу, кидается к донхёку едва ли не бегом, подхватывает его на руки и обнимает так крепко, будто они не виделись целую вечность. в масштабе семнадцати лет донхёка пять месяцев ощущаются ничем иным, как вечностью. джено восемнадцать уже месяц, донхёку — через два дня. взросление пугает его. он чувствует себя ребёнком. и не знает, перестанет ли однажды. он впивается пальцами в плечи джено практически мёртвой хваткой, сам не знает, почему именно — потому что скучал сильнее, чем привык, или потому, что хочет удержаться, избежать падения на металлический пол платформы, если джено вдруг отпустит его. хотя донхёк почти уверен — джено не отпустит. он так и прижимает его к себе, приподняв на добрые полметра и дышит щекотно куда-то между плечом и шеей. донхёк носом утыкается в его макушку, вдыхает его запах. в первый день от джено всегда пахнет большим городом. донхёк не знает, как именно описать этот запах, он отличается от здешнего, это точно. донхёку он нравится, и пугает его одновременно. — я скучал, — первое, что донхёк слышит от джено, когда тот всё же опускает его обратно на платформу. его голос звучит хрипло от долгого молчания и до дрожи в коленках ласково. — я тоже, — всё, на что хватает донхёка. потому что джено всегда удавалось одной единственной фразой лишать его дара речи, заставлять его щёки заливаться краской от смущения и счастья, что его кто-то, он, любит. потому что до сих пор не верится, что он наконец видит его рядом с собой — не через экран телефона. глаза джено тёмные и влюблённые, он глядит на донхёка так долго и влюблённо тоже, что донхёку начинает казаться — джено поцелует его прямо здесь. поезд гудит, трогается с металлическим лязгом. они вздыхают почти одновременно. джено донхёка не целует. обратный путь занимает куда больше времени. донхёк ведёт велосипед вдоль поросшей одуванчиками обочины, джено идёт рядом со спортивной сумкой в руках. после того, как сошли со станции, они почти не говорили. донхёк украдкой поглядывал на джено. он был таким же, как и всегда. умиротворённым, кротким, красивым. донхёк знал, что джено не говорит, потому что обычно первым заговаривал именно он. джено было неважно, говорить или молчать, идти на пляж или остаться дома; главное, чтобы донхёк был доволен. и раз он молчал, значит, так было правильно, так было нужно. донхёк молчал не потому, что не хотел говорить, а оттого, что волнение от встречи с джено так и не отошло. обычно такого не бывало. он и не задумывался раньше: просто начинал болтать, не унимаясь, а джено улыбался глазами и отвечал ему коротко. — прости меня, — вдруг заговаривает джено. — за что? — донхёк вздёргивает голову, переводит взгляд с каменистой дороги на лицо джено. он всерьёз не знает, за что джено перед ним извиняется. — за стажировку. за то, что не приезжал, — серьёзно отвечает джено. он выглядит виноватым, но глаз от донхёка не отводит. он всегда был таким. готовым нести ответственность за каждый свой поступок. 'за то, что выбрал её, а не тебя' так и остаётся несказанным. донхёк слабо качает головой: — всё в порядке. я понимаю: это твоё будущее, ты не мог его упустить. он правда не обижался. ни секунды об этом не думал. он всё понимал, просто… не видеться с джено так долго оказалось тяжелее, чем он себе представлял. джено останавливается, накрывает ладонью руку донхёка, лежащую на руле велосипеда. донхёк останавливается тоже. смотрит на джено большими наивными глазами. — ты тоже моё будущее, — произносит джено твёрдо, — и не упустить тебя для меня намного важнее. донхёк не находится с ответом. отрывисто кивает и снова переводит взгляд на дорогу перед собой. джено чрезвычайно легко давалось выбить его из колеи своей искренностью. донхёк не был против. ему бы хотелось уметь выражать свои чувства так же прямо — без нескончаемых эмоциональных колебаний. они продолжают идти в сторону дома. — когда твои вступительные экзамены? — спрашивает донхёк, хотя прекрасно знает, когда. ему хочется, чтобы джено рассказал ему что-нибудь. что угодно. — в конце июля, — отвечает он, и спрашивает в ответ, — а твои? он правда не знает. донхёк сам узнал только вчера. — в начале августа. джено кивает скорее самому себе, чем донхёку, и говорит: — я поеду с тобой. — тогда и я с тобой тоже. можно? — конечно. мама будет рада увидеть тебя. джено оборачивается к донхёку. улыбается слабо, всё ещё виновато. донхёк замирает, гладя в его лицо. он не осознавал до конца, как ему этого не хватало, пока они с джено снова не встретились. возможно, если бы он испытывал такую тоску на протяжении всего того времени, что они не виделись, он бы сошёл с ума. оказывается, мозг неплохо умеет предохранять самого себя от саморазрушения. невероятно. джено подходит ближе, пока донхёк стоит поражённый способностями своего собственного сознания, смотрит на него нежно. так, будто в первый раз видит. донхёк знает этот взгляд. теперь джено наверняка поцелует его. он тянется рукой к щеке донхёка, касается её пальцами, пересчитывает ими родинки, звёздами рассыпавшиеся по смуглой коже. донхёк вздыхает прерывисто, когда дыхание джено ложится на его губы, и закрывает глаза, когда он скользит ладонью на его шею, касается губ губами. их первый за долгое время поцелуй всегда такой. торопливый, но трепетный. будто последний. до слуха донхёка дотрагивается звук глухого падения сумки на песчаную обочину. джено ощупью обнимает его за талию, и его рука ложится в её изгибе идеально; так, будто она всегда лежала именно таким образом. будто они всегда были нераздельным целым; каждый из них — частью друг друга. донхёку тоже хочется обнять джено, нестерпимо хочется, но он боится, что тогда не удержит велосипед одной рукой, и тот упадёт им под ноги. или на ноги, смотря как повезёт. поэтому ему приходится мириться с тем, что сейчас у него есть руки джено на поясе и шее, и его губы — на губах. этого оказывается вполне достаточно. жаловаться он не намерен. отстраняясь, джено снова задевает пальцами донхёкову щёку, смотрит пристально в его глаза из-под чёрных ресниц и глубоко вздыхает. донхёк спешно облизывает губы. он только теперь задумывается, что джено скучал по нему так же сильно, как он по джено. он смотрит на него так пристально и любовно, что донхёк почти теряется. неужели кто-то мог так любить его? неужели он мог заслужить это? — хочешь сендвич? — вырывается из его губ вместе со свистящим вздохом. ему то ли о джено позаботиться хочется, то ли удержать себя хоть чем-то в реальности, — я сделал перед тем, как ехать. — хочу, — отвечает джено, не отрывая взгляда от лица донхёка. его губы снова трогает та самая улыбка, какая появляется лишь в его присутствии. они сходят с дороги, отходят чуть в глубь поля. донхёк кладёт велосипед в траву, расстилает рядом одеяло, взятое из дома, и берётся доставать сендвичи, когда джено садится рядом с ним. они порезаны аккуратными треугольниками и собраны так же тщательно, чтобы начинка оставалась ровно там, где ей положено быть. джено берёт один в руку, улыбается. он догадывался, что донхёк тайком учится готовить, чтобы им не приходилось питаться в макдональдс, когда они станут жить вдвоём, но донхёку он об этом не говорил. пусть, это останется секретом, если ему так хочется. донхёк копошится дольше обычного. он вообще сегодня какой-то несвойственно молчаливый и рассеянный. джено заметил это ещё на станции, но настаивать не стал. думал, пройдёт немного времени, донхёк разговорится, но этого так и не произошло. джено решается спросить прямо. — что-то случилось? — что? — донхёк непонимающе смотрит на джено, отвлёкшись от изучения надписей на жестянке с кока-колой. — ты ведёшь себя… странно? — джено прищуривается, склоняет голову на бок и продолжает на этот раз утвердительно, — что-то случилось. — я ужасен, — выпаливает донхёк, уронив руки на колени, — у меня скверный характер. я вздорный. и слишком эмоционально на всё реагирую. я инфантильный, и… — он поджимает губы, — я так переживаю… обо всём. неужели ты хочешь прожить со мной всю жизнь? — хочу, — уверенно кивает джено. — но если бы ты мог выбирать… — протестует донхёк. — я не хочу выбирать, — джено перебивает его ровным нежным голосом, — я хочу с тобой. потому что я люблю тебя. — любишь? — почти неверяще переспрашивает донхёк. — люблю, — утверждает джено. он откладывает сендвич в сторону и подвигается к донхёку ближе, берёт его ладони в свои, смотрит вкрадчиво в глаза и говорит, — с тобой всё в порядке. ты перенервничал из-за экзаменов, только и всего. ты чудесный. добрый, весёлый. талантливый. большое счастье, что ты есть в моей жизни. и я за это благодарен сильнее всего. он сплетает пальцы их рук, и тянет ладонь донхёка к губам, целует тыльную сторону. донхёк закусывает губы, жуёт нижнюю. его лицо выглядит так, будто он собирается разреветься сию секунду, но прилагает все усилия к тому, чтобы сдержаться. джено снова улыбается, и тянет его ещё ближе за вторую руку. их ноги на одеяле соприкасаются. донхёк наконец заговаривает. — я тоже тебя люблю. очень. он знает, что для джено его любовь безусловна. ему было достаточно признаться однажды, чтобы джено ещё тогда понял — это по-настоящему, это насовсем. джено ему безоговорочно верил. донхёк был другим. конечно, он верил джено тоже, но он нуждался в подтверждении его чувств к себе. в большей степени оттого, что сомневался не в джено — в себе самом. в том, достаточно ли он для джено хорош. джено каждый раз разрушал все его сомнения. донхёк сам тянется к джено. прижимается ртом к его рту и коротко вздыхает носом, когда джено отвечает на его поцелуй. он тянет донхёка ещё ближе, так, что он оказывается почти на его коленях, и забирается руками под его футболку — бессовестно вытаскивает её из шорт. его ладони ложатся на талию и выше — под самые лопатки. они горячие. донхёку кажется, ещё секунда, и он расплавится. но этого не происходит ни через две, ни через три, ни даже через минуту. тепло джено согревает его, но не обжигает. кто бы мог подумать, что поцелуи, одной мысли о которых хватало, чтобы ввергнуть донхёка в состояние панического ужаса в его тринадцать, будут значить так много к его восемнадцати. целовать джено было всё равно, что дышать. так же естественно и жизненно необходимо. в конце концов джено ложится почти в самую траву, устраивает донхёка у себя под боком и дышит шумно, жарко ему в макушку. руками он всё ещё поглаживает его бока, сминает пальцами кожу. — ты уже выбрал, что будешь петь на экзамене? — спрашивает он вполголоса. — что-нибудь на английском. уитни хьюстон. или что-то из современного. не решил пока. донхёк колючий. уже не такой, как сразу после их встречи. джено закрывает глаза, тычется носом в его волосы. — что бы ты ни выбрал, они примут тебя. не могут не принять, — его голосом это звучит как прописная истина. — я надеюсь. потому что если нет, я не знаю, что мне делать со своей жизнью, — вздыхает донхёк, осекается и продолжает, задрав голову так, чтобы видеть лицо джено, — то есть, я имею ввиду… — я понял, — джено кивает, почти задевает нос донхёка своим. он правда понимает, что донхёк чувствовал. он чувствовал то же самое, — мне тоже страшно, — признаётся он, и глаза донхёка округляются. он ждёт, что джено скажет дальше, — я боюсь взрослеть. одно дело учиться в школе, мечтать о том, как тебя увижу, и приезжать при первой возможности, и совсем другое — оказаться в большом мире, — джено признаётся в этом абсолютно искренне и спокойно. донхёка удивляет его умиротворённость и успокаивает одновременно. знать, что ты не один испытываешь это, знать, что рядом есть он, джено, тот, кто понимает с полуслова и поддерживает во всём, оказывается очень много, очень важно. джено продолжает вопросом и тут же сам на него отвечает, — но знаешь, что меня успокаивает? одна вещь: ты будешь там со мной. мы поступим в университет, снимем квартиру где-нибудь на окраине и больше не расстанемся. — ты правда этого хочешь? — шепчет донхёк почти ему в самые губы. — правда, — соглашается джено. его взгляд светится любовью. — можешь поцеловать меня ещё? — конечно. но, по-моему, кто-то обещал мне сендвич. донхёк смеётся. искренне и ярко. впереди всё ещё было много неопределённости, но джено рядом, и с ним взросление уже не кажется таким пугающим.

май 2025