За закрытыми дверями

"Баджи..." - выдохнул Казутора, и в этом звуке было что-то грубое и отчаянное, когда он прислонился к изуродованной граффити кирпичной стене. Кирпич впился ему в кожу, отражая жгучее предвкушение, охватившее его. Горло сжалось, борясь со стоном, который грозил вырваться наружу, – звуком, который выдал бы опасную игру, в которую они играли. Его пальцы зарылись в черные волосы Баджи, резкий рывок был желанным уколом, напоминанием о том, на какой грани они танцевали. Баджи, движимый первобытным голодом и запахом возбуждения Казуторы, превратился в хищника, вырвавшегося на свободу. Он прижался губами к пульсирующей эрекции, и от этого прикосновения по его телу пробежала дрожь. Язык подростка, горячий и скользкий, прошелся вдоль головки, дразня, намеренно причиняя боль, которая вызвала у Казуторы сдавленное "Ах...". Его веки сомкнулись, защищая глаза от головокружительного прилива удовольствия. Кто бы мог подумать, что эта тайная встреча разожжет бурю вожделения, всепоглощающее пламя, которое грозило превратить их в пепел? Это было слишком долго, целая вечность невысказанных желаний, бурлящих под поверхностью. Язык Баджи превратился в кисть художника, тщательно обводя сеть вен, пульсирующих под кожей Казуторы, и каждое прикосновение оставляло блестящий след. Он смаковал солоноватый привкус, растягивая удовольствие с мучительной медлительностью. Наконец, с гортанным рычанием, горло Баджи раскрылось, заглатывая член Казуторы целиком. Ощущение было всепоглощающим, затягивающим в водоворот чистых ощущений. Тем временем пальцы черноволосого, властные и требовательные, сомкнулись вокруг тяжелых яиц Ханемии, сжимая и разминая их, подталкивая его ближе к краю. Казутора зашипел, дикий звук вырвался из его горла. Он до крови прикусил губу, чтобы сдержать прилив удовольствия, который грозил захлестнуть его. - Ш-ш-ш... - выдохнул он, и это слово прозвучало как отчаянная мольба о контроле, когда он почувствовал металлический привкус крови, смешанной со слюной. Постоянная угроза того, что мать Баджи обнаружит их, висела в воздухе, как меч, занесенный над их головами. Разоблачение означало бы унижение, стыд, а возможно, и что-то похуже. Но в этот момент, охваченном пламенем страсти, последствия казались далекими и несущественными. Тора, полуприкрыв глаза от желания, посмотрел на своего друга детства и встретил его наглый, вызывающий взгляд. Как он мог выглядеть таким самодовольным, таким полностью контролирующим себя, с членом, застрявшим у него в горле? Тора облизал пересохшие губы, в его глазах появился хищный блеск, и он притянул Баджи ближе, побуждая его взять ещё. Но острые клыки Кейске задели чувствительную кожу, что было намеренным актом неповиновения, который вызвал у Казуторы вспышку боли и удовольствия. Он вскрикнул, разочарованно зарычал, отказываясь от всякого притворства, что контролирует ситуацию. Теперь Баджи командовал. Он сосал, дразнил и лакал с неослабевающей сосредоточенностью, увлекая Казутору к пропасти забвения. И затем, без предупреждения, Баджи отпустил его. Кадзутора взорвался, и поток раскаленного добела семени извергся на лицо его друга. Ханемия задохнулся, зажав рот рукой, и, как загипнотизированный, наблюдал, как его сперма стекает по гладкой, бледной коже Баджи. Она прилипла к его щекам, спутала темные волосы, блестяще свидетельствуя об их совместном грехе. Он выглядел совершенно потрясающим, разрушенным и прекрасным. Возник первобытный порыв охватил Казутору, желание ударить Баджи о ближайшую поверхность, перегнуть его через стол и глубоко погрузиться в его упругую, вызывающую плоть. Но Тора знал с уверенностью, от которой его пробрало до костей, что ситуация вот-вот изменится. Он был готов стать тем, кого прижмут к стенке, кем воспользуются, кого оттрахают, как маленькую хорошенькую шлюшку, которой он втайне мечтал быть.