Спокойствие в грозу / The quiet between thunder

Ритмичный стук дождя по крыше успокаивал, и Гермиона почувствовала, как её захлестнула волна облегчения. Хижина Хагрида всегда оставалась уютным местом, в которое можно было пойти, чтобы осушить слезы и набраться решимости. Гермиона была совершенно уверена, что Хагрид понял бы, если бы она переночевала у него. Она задержалась в дверях, позволяя грузу воспоминаний осесть на неё, словно пыли. В её воображении вновь яйцо Норберта раскололось, Рон выплюнул несколько слизняков, Клювокрыл толкнул её руку, прежде чем исчезнуть за деревьями; бесчисленные чашки чая, смех с друзьями, подготовка к осуществлению бесчисленных планов — всё это воплотилось в жизнь в этой самой комнате. Шатенка глубоко вздохнула, пытаясь вспомнить последний момент, когда они были здесь все вместе, — и не смогла. Жаль, что тогда она не знала, что это был их последний раз. Возможно, тогда она смогла осознать происходящее. Возможно, тогда она не ощущала бы страха, поселившегося глубоко в груди. Девушка подумала о Роне и вздрогнула — не от гнева, а от чего-то более спокойного. Может быть, от стыда. Или от разочарования, она не могла точно определить. Между ними никогда не было настоящих обещаний — ни заявлений, ни клятв, только хрупкое взаимопонимание, за которое Гермиона цеплялась, как за нечто нерушимое. Возможно, это и было её ошибкой с самого начала. Поначалу то, что их связывало, горело ослепительно ярко — слишком ярко, чтобы разглядеть недостатки. Они были полны отчаяния и адреналина, погрязали в мешанине конечностей, ртов и приглушенного смеха, неуклюжие и жадные в своей потребности чувствовать что-то, кроме страха. Их зубы лязгали друг о друга, они оставляли синяки на коже друг друга от слишком крепких объятий, и они едва вспоминали о противозачаточном заклинании, прежде чем наугад наложить его. Они были погружены в эйфорию от того, что пережили грёбаную войну, и собирались быть настолько живыми, насколько это возможно. И даже если это причиняло боль, боль была блаженством — потому что, ради Мерлина, они были живы. Но затем, так же быстро, этот туман рассеялся. Жизнь пошла своим чередом, и Рон решил присоединиться к Гарри в программе ускоренной подготовки авроров. Однажды Гермиона отправилась к ним на ланч — не в таком дурмане, но всё ещё испытывая головокружение от вновь обретенного удовлетворения, — когда случайно услышала, как Рон говорит симпатичной блондинке-колдунье, работавшей в администрации департамента магического правопорядка, что он и Грейнджер — просто очень хорошие друзья и что да, он бы с удовольствием с ней поужинал. Гермиона стояла там, держа в руках чай и сэндвичи, а на её глаза наворачивались слёзы. В полной панике от звука их приближающихся шагов, она швырнула их обеды себе под ноги и трансгрессировала обратно в свою комнату над Дырявым котлом. Она убеждала себя, что не зря разбила собственное сердце. Ей не следовало позволять себе верить, что Рон может любить её так, как ей нужно. И, конечно же, она не могла сказать об этом Гарри. Из-за гордости слова застряли у неё в горле, став вязкими и кислыми. Слишком много было истории, слишком много недосказанного, и, в конце концов, он всегда — возможно, неизбежно — был рядом с Роном. Снова и снова, когда в её отношениях с Роном возникала трещина, её отношения с Гарри тоже становились хуже. Боль в груди усиливалась, заставляя Гермиону ощущать в душе зияющую пустоту. Ей нужно было выпить. Девушка высушила промокшую одежду и волосы одним плавным движением волшебной палочки и максимально осторожно, чтобы капли дождя не попали на деревянный пол, и направилась в помещение, служившее Хагриду кухней. Она снова взмахнула палочкой, на этот раз над камином, и весёлое пламя вспыхнуло с новой силой. Холод медленно отпускал её тело, сменяясь чем-то вялым и тёплым. Гермиона осторожно взяла кружку и наполнила её до краев, возможно, не таким уж и секретным запасом огневиски Хагрида, искренне веря в то, что содержимое её кружки притупит боль от предательства, которую она несла с собой, будто оно было привязано к самой её душе. Она сделала большой глоток, огневиски обжег её горло и остался низким, тяжелым гулом у неё в груди. Это не избавило от боли, но размыло границы, как иней растекался по стеклу. Тепло разлилось по её шее, расслабляя напряженные плечи, и впервые за много дней её дыхание стало менее прерывистым. Второй глоток, затем третий. Гермионе было плевать на то, что напиток был достаточно крепким: она даже не морщилась. В камине потрескивал огонь. Снаружи бушевала буря, но внутри было тихо. Изолированно. Как будто время замедлилось ровно настолько, чтобы позволить ей почувствовать всё, что она пыталась игнорировать. Гермиона откинула голову на подлокотник потертого кресла, позволяя себе погрузиться в тишину. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как она вернулась в Хогвартс, но коридоры всё ещё казались ей чужими. Она помнила каждую часть замка, которая была так или иначе разрушена или изменена во время битвы, и восстановление казалось очень косметическим, крайне поверхностным. В своих мыслях Гермиона всё ещё видела на каменной кладке кровь. А ещё… Ей мерещились люди, которых больше не было. Большинство из них были мертвы, остальные — слишком травмированы, чтобы когда-либо снова ступить на порог замка. Даже Гарри и Рон решили не возвращаться, и в их отсутствие эхо в замке стало другим. Более холодным. Хогвартс перестал быть похожим на дом. Джинни пыталась. Луна тоже. Но у них всё было по-другому. У Джинни была семья, к которой она могла вернуться, и Гарри, который любил её безоговорочно, как будто это было неотъемлемой частью его существования. Луна плыла по миру с грацией, которую Гермиона не могла ни воспроизвести, ни понять, — каким-то образом её не коснулась та тьма, что поселилась в душе девушки. Джинни и Луна исцелялись. На их щеках появился румянец, они могли легко и непринужденно смеяться. Гермиона чувствовала себя серой в сравнении с ними. Слишком хрупкой. Как будто одно неверное слово могло полностью разрушить её. Она пыталась снова погрузиться в учебу, в структуру и рутину, но все её занятия, даже нумерология, перестали быть для неё такими же манящими и прелестными. Каждая страница выглядела одинаково. Каждый разговор истощал её. А её родители — нет, она не думала о них. Она не могла. Заклинание, которое она наложила, было необратимым. Их память исчезла. Она сделала это ради их безопасности, ради любви. Но теперь пути назад не было. Ещё глоток. От огневиски у Гермионы в груди разлилось тепло, но это тепло не смогло притупить боль. Оно сделало её лишь более отдалённой, как будто девушка наблюдала за всем вокруг по ту сторону стекла. Тишина не была мирной. Она напомнила ей о том, что за весь день Гермиона не произнесла ни одного слова. Из-за тишины комната казалась слишком большой и пустой даже при горящем камине. Ведьма откинула голову назад, и кожа кресла, которое она заняла, заскрипела. Может быть, если бы девушка не двигалась достаточно долго, это прошло бы — боль, тяжесть, ощущение, что она ждет чего-то, чего никогда не произойдет. Может быть, буря за окном утихнет, и Гермиона сможет притвориться — хотя бы ненадолго, — что всё иначе. Что она не одинока. Что она не опустошена. Но мир редко удостаивал её такой милости. Мысль ещё не успела сформироваться, как дверь с грохотом распахнулась. Ветер и дождь ворвались в неё с таким воем, словно разверзлось само небо. Гермиона резко выпрямилась, её сердце заклокотало где-то в горле, кружка чуть не выскользнула из её рук. В мерцающем свете костра, промокший насквозь и тяжело дышащий, стоял Малфой. От юноши исходило напряжение, казавшееся его второй кожей. Он оглядел хижину с усталым презрением, как будто даже укрытие доставляло ему неудобства. Выражение его лица было напряженным — губы сжаты в линию, в глазах застыло что-то острое и невысказанное, как будто он держал себя в руках одной лишь силой воли. Гермиона медленно выдохнула и уставилась в огонь, наблюдая, как пламя расплывается по краям её поля зрения. Конечно. Конечно, в тот момент, когда она наконец сдастся — наконец позволит себе обрести частичку покоя, — её прервут. И прервёт её самобичевание не учитель, не друг и даже не призрак, а именно он. Потому что именно так всё теперь и происходило. Каждый раз, когда она думала, что может дышать, мир напоминал ей, что это не так. — Малфой… — его имя вырвалось из её горла с таким напряжением, словно она собирала последние силы для терпения, которого у неё не было. — Что, чёрт возьми, ты здесь делаешь? — Грейнджер, — его голос был таким же усталым, как и у неё. — Не смотри на меня так. Я попал в грозу на обратном пути в замок. Я тоже не планировал промокнуть насквозь, но это всё же случилось.  Он оглядел помещение так, словно комната оскорбила его.  — Мерлин не снизошёл дать мне хоть одну спокойную ночь.  — Кажется, это нас объединяет, — пробормотала Гермиона в ответ. Она ещё мгновение смотрела на огонь, сделав очередной, но чуть более длинный глоток из своей кружки. Ведьма подумала о том, чтобы отбросить Малфоя назад своей волшебной палочкой и запечатать дверь более сложным заклинанием, оставив его наедине с опасностями ветра, молнии и дождя. Она знала, что у неё хватит на это сил — не в первый раз гнев брал верх над состраданием. Но потом она взглянула на него, посмотрела на парня по-настоящему. Он всё ещё стоял в дверях, и с него капало на пол в комнате Хагрида, крепко скрестив руки на груди, словно он готовился к чему-то худшему, чем гроза снаружи. Его челюсть была сжата, вода стекала по острой линии скулы. В отблесках огня он был меньше похож на мальчика, которого она помнила, и больше походил на скульптуру — всё такой же резкий, всё так же приводящий в бешенство, но поражающий так, как она не ожидала. Гермиона протяжно и тихо вздохнула.   — Ладно. Оставайся, — пробормотала она, скорее себе, чем ему. — Но если ты все испортишь, я прокляну тебя. Малфой не сказал ни слова, просто захлопнул дверь с такой силой, что дерево заскрипело, и сбросил с плеч промокшую мантию. Вода брызнула на пол, когда он небрежно бросил его на спинку стула, и Гермиона с лёгким негодованием наблюдала, как с подола медленно стекают капли дождя. Он продолжал смотреть прямо на неё. Юноша двинулся к камину, каждый шаг оставлял мокрые отпечатки на истёртых половицах. Гермиона осторожно следила за его продвижением, подперев подбородок рукой. Огонь потрескивал между ними, словно хрупкое перемирие. Малфой не сел. Просто стоял, молчал и кипел, от плеч рубашки поднимался слабый пар, когда тепло стало догонять холод. В Малфое было что-то раздражающе сдержанное. Не в том чопорном, показушном стиле, в котором держались многие чистокровные, а в чём-то более спокойном, почти естественном. Его пальто отяжелело от дождя, но он стоял так, словно не чувствовал его тяжести. Царственно, как неохотно подумала Гермиона. Такая осанка не должна выглядеть неуместной во время шторма. Девушка не смогла себя остановить, и её взгляд пробежался по мельчайшим деталям. Она смотрела, как вода стекала по его ресницам, превращая их в черную бахрому. Она взглянула на мягкий изгиб его рта, контрастирующий с резкой челюстью и складывающийся в нейтральную маску, граничащую с презрением. Даже то, как он моргал, казалось нарочитым, как будто он постоянно что-то оценивал и находил, что чего-то не хватает. Гермиона не хотела ничего этого замечать. И всё же она это замечала. — С тебя капает на пол, — ровным голосом сказала ведьма, отводя взгляд и притворяясь, что не разглядывала его. — Хагрид подумает, что крыша обвалилась. Малфой не пошевелился.  — Тогда я оставлю ему свои извинения прямо в луже. Его голос звучал всё так же низко и протяжно, но с тех пор, как Гермиона слышала его в последний раз, он стал грубее. Как будто что-то царапнуло его до крови. Она поморщилась, откидывая со лба влажный локон, и облокотилась обратно на спинку стула, подальше от огня.  — Если ты будешь пачкать пол грязью, я заставлю твою обувь исчезнуть. Блондин взглянул на лужу, образовавшуюся вокруг него.  — Кажется, ущерб уже не исправить. Полагаю, тебе лучше меня проклясть. Гермиона бросила через плечо острый взгляд.  — Это всё ещё можно воплотить в жизнь. Выражение его лица не изменилось, но одна бровь слегка приподнялась, как будто ему, несмотря ни на что, было смешно. — Ну, разумеется. Она сделала ещё один большой глоток из своей кружки. Звук капающей воды стих, но тишина, которую он оставил после себя, была только тяжелее. Гермиона старалась не думать о том, что узнала. О том лете, которое Малфой провел в Азкабане. О том, что его отец никогда не покинет это место. О его матери, запертой в позолоченной клетке поместья, находящегося под надзором Министерства, — всё ещё держащейся с тем же царственным самообладанием, всё ещё разливающей чай, как будто мир не перевернулся у неё под ногами, отказывающейся замечать охранные знаки на дверях, держащих её взаперти. И о том, что у Малфоя никого не осталось. Большинство его друзей либо гнили в камерах, либо были закопаны в землю, либо скрылись за границей с новыми именами и поддельными документами. Даже те, кто не участвовал в войне лично, поплатились за свою близость. Одно дело, когда тяжело было ей — героине войны, выжившей; все окружающие с готовностью закрывали глаза на трещины в её броне. Но другое дело — когда было тяжело ему.  Гермиона медленно выдохнула. Это была не жалость. Она бы этого не допустила. Но было что-то в том, как он стоял там, промокший насквозь и притворявшийся, что ему всё равно, если она скажет ему уйти, что заставило ведьму почувствовать себя так, словно она проглотила камень. Девушка вновь вздохнула, на этот раз резче, и привычным движением направила на него свою палочку.  — Сиккатус. Высушивающие чары окутали его мягкой, шуршащей волной. Его влажная одежда слегка приподнялась, и капли дождя испарились, превратившись в завитки пара. Гермиона не смотрела на Малфоя во время использования заклинания, — она не сводила глаз с камина, словно тот задал ей вопрос, на который она не была готова ответить. Малфой не поблагодарил её. Гермиона и не ждала благодарности. Однако когда она рискнула взглянуть на него, то заметила, как его взгляд метнулся к ней, острый и оценивающий. Затем юноша раздражающе легко заговорил.  — Итак, — сказал он лёгким, но язвительным тоном. — Как поживают святой Поттер и Уизли, живущие цивилизованной жизнью? Всё ещё спасают мир в перерывах между бранчами (приём пищи поздним утром, между завтраком и обедом, в выходные дни. Как правило, с бранчем ассоциируется приятное времяпрепровождение в компании друзей за столом в ресторане или домашней обстановке)? Гермиона моргнула. Слова были произнесены достаточно небрежно, но прозвучали точно — как заклинание, замаскированное под комплимент. Во время ответа она не смотрела ему в глаза. — Твоё предположение будет таким же верным, как и моё, — её голос был ровным, но в нем чувствовалось что-то более тонкое. Не совсем горечь. Не совсем печаль. Просто тихая, слегка сдавленная покорность судьбе. Малфой хмыкнул. Это прозвучало резко и пренебрежительно.  — Неудивительно, — пробормотал он. — Они никогда не знали, чем с тобой заняться, когда ты не решала их проблемы. Гермиона слегка напряглась. Он не смотрел на неё, только на огонь, словно тот был ему чем-то обязан. Как будто пламя могло отвлечь юношу от мыслей, которые крутились у него перед глазами — слишком острых, слишком близких к тому, что он не был готов почувствовать. Малфой не верил в жалость. Но, наблюдая за тем, как она сидит там, одинокая, и всё ещё пытается нести бремя людей, которые не удосужились поинтересоваться её состоянием, у него во рту появился привкус, которому он не мог подобрать названия. Поэтому, вместо того, чтобы замолчать, он добавил сухим, как кость, тоном:  — По крайней мере, теперь тебе не нужно бороться за возможность говорить.  Она ответила не сразу. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая подвижные тени на её лицо, и ведьма позволила молчанию затянуться — возможно, дольше, чем следовало, — прежде чем заговорить. — Они… они сделали всё, что могли, — наконец произнесла Гермиона, запинаясь на каждом слове. — Мы все что-то теряли. Это сложно. Это была своего рода защита, которую она мысленно придумывала сотни раз, автоматическая и наполовину сформировавшаяся. Но произнесённая вслух эта защита превратилась в истончившийся и истёртый на сгибах пергамент. Гермиона не поднимала взгляда. Она просто сидела, обхватив колено пальцами и не отрывая взгляда от пламени. — Им нужно было больше пространства и свободы, — добавила шатенка тише. — Может быть, мне тоже. Признание вырвалось у неё прежде, чем она смогла сдержаться, и Гермиона возненавидела себя за то, как тихо оно прозвучало. Малфой пошевелился, совсем чуть-чуть, и когда он заговорил, его голос был тихим, но в нём слышалась горечь. — Верно, — сказал он. — Им нужна была свобода. Свобода и пространство подальше от человека, пролившего за них кровь. Его взгляд упал — всего на секунду — на её руку. Ту, что была спрятана под рукавом её джемпера. Ту, которую Беллатриса изрезала, пока Малфой стоял в нескольких футах от неё и ничего не предпринимал. Призрачный укол пробежал по её коже. Гермиона замерла. Только на мгновение. Воспоминание вспыхнуло перед её глазами всего на краткий миг; это было слишком быстро, слишком кратко, чтобы он успел заметить. Однако она чувствовала: блондин заметил. Холодный мраморный пол. Запах крови, страха и горелой плоти. Звон тишины после прекращения её криков. Малфой не вздрогнул. Он не выглядел виноватым. Просто посмотрел на неё с тем же непроницаемым спокойствием. Контролируемым. Измеренным. Но теперь она чувствовала это — давление под поверхностью. Она чувствовала, что, если надавить слишком сильно, что-то, туго натянутое внутри него, может лопнуть.  — Они позволили тебе сделать все самое сложное, — сказал он, понизив голос. — Собрали все лавры и сливки. А потом свалили. Гермиона приоткрыла рот, но не смогла произнести ни слова. В его тоне не было ни грамма жестокости. От этого было только хуже. Малфой опять повернулся к огню, и тени скользнули по резкой линии его подбородка. — Знаешь, ты не обязана их защищать, — добавил он. — Их здесь нет. Слова, словно пыль, осели между ними — безмятежные, тихие. Она старательно сохраняла нейтральное выражение лица, устремив взгляд куда-то за его плечо, будто не слышала его, будто произошло не то, что произошло. В груди Гермионы что-то дрогнуло — маленькое, острое и быстро исчезнувшее. — Я не уверена, что всё так просто, — наконец произнесла она ровным, почти бесстрастным голосом. — Всё было... сложно. Малфой не стал спорить. Даже не взглянул на неё. Но его молчание не было знаком согласия, оно было знаком отрицания. Оно значило, что он давно уже принял решение.  Она не сопротивлялась. Потому что, возможно, слизеринец был прав.  Но признать это было бы равносильно раскрытию тайны, а Гермиона не собиралась доставлять Малфою — или кому-либо ещё — такого удовольствия. Какое-то мгновение она наблюдала за ним, за тем, как он стоял с привычным безразличием, как будто всё это не имело значения. — Ты ужасно быстро указываешь на недостатки других людей, — сказала она ровным голосом. — Довольно удобно, не так ли? Выражение его лица не изменилось, но изменилось что-то в позе, и изменилось ровно настолько, чтобы это было заметно.  — Дело не в удобстве, — тихо сказал Малфой. — Дело в ясности. Это приходит, когда теряешь все. Гермиона откинулась на спинку кресла, наблюдая за его реакцией. В его голосе не было торжества. Не было и удовлетворения. Просто что-то грубое и потёртое, как правда, которую он перестал пытаться сделать более приятной. Гермиона медленно вздохнула. — Это не значит, что ты всегда прав в отношении людей, — её голос звучал не резко, а ровно. Устало. Гермиона говорила как человек, который слишком долго пытался искать в людях лучшее, но у которого закончились веские на то причины. Ведьма потянулась к стоявшей рядом с ней кружке с отбитым краем, обхватив пальцами потёртую керамику, словно это было чем-то, что могло бы удержать её в сознании. Огневиски мягко плескался внутри, отражая слабый свет камина. Гермиона не смотрела на Малфоя, когда протягивала его — просто протянула через пространство, как неохотное предложение мира, как будто само это действие чего-то ей стоило. — Держи, — пробормотала она. — Пока ты не обвинил меня в негостеприимстве. Её голос был сух, но в нем слышалось нечто тяжёлое — возможно, смирение. Не прощение. Просто тихая боль человека, который слишком устал, чтобы продолжать отталкивать всех подряд. Девушка указала на кресло напротив себя, не отрывая взгляда от камина.  — Садись, Малфой. Сначала он не двинулся с места. Просто посмотрел на неё — на кружку в её руке, потом на её лицо, — как будто пытаясь сопоставить это с чем-то, что не подходило ситуации. Гермиона заметила, как в нем промелькнуло: возможно, замешательство, возможно — недоверие. Она всё равно предложила. Молча. Её рука в уверенном жесте зависла между ними. Через секунду Драко взял посудинку в руки. Его холодные от уличного воздуха пальцы коснулись её пальцев. Прикосновение было кратким, едва уловимым, но от этого у неё что-то сжалось в животе. — Никаких нотаций? — пробормотал он, усаживаясь в кресло напротив неё. Его тон был сухим, скептическим, но более спокойным, чем раньше. Обычная язвительность в его словах притупилась, сменившись чем-то, почти напоминающим любопытство. Она не сразу взглянула на него. Она смотрела на пламя, жар которого лизал тени между ними. — Я устала быть человеком, который всегда знает лучше, — отозвалась Гермиона. — На самом деле я не знаю. Уже нет.  Драко долго молчал, и ведьма чувствовала на себе его испытующий взгляд. Огонь в камине мягко потрескивал между ними, бросая свет на его лицо, заостряя черты, отражаясь на ресницах. — В этом трудно признаться, — сказал он наконец, понизив голос. — Особенно тебе. Её пальцы крепче сжали кружку, тепло не только успокаивало, но и придавало сил. Слова, которые она произнесла, всё ещё витали в пространстве между ними, хрупкие и не приукрашенные. Какое-то время они молчали. В наступившей тишине её мысли невольно обратились к людям, оставшимся в руинах войны, к тем, кто выжил, но не совсем понимал, как жить после этого. Таким людям, как его мать. Таким людям, как она сама. Она задавалась вопросом, чувствовала ли Нарцисса Малфой то же самое — эту странную, сдавливающую приток воздуха тесноту нахождения в обществе, в котором тебе больше нет места. Гермионе казалось, будто она пыталась проскользнуть в жизни, сжавшийся вокруг, а швы неподходящего лекала растягиваются в гробовой тишине. Это была не совсем боль, не совсем то, но это всё равно давило. Вопрос вырвался прежде, чем шатенка успела передумать, мягкий и почти неуверенный. — Как поживает твоя мать? — Гермиона не смотрела на Малфоя, когда спрашивала. В её голосе не было резкости, только тихая искренность, которая ничего не требовала взамен. Драко вскинул голову. — Что? Это слово хлёстко разрезало воздух между ними — резкий, неосторожный вопрос. Гермиона не вздрогнула, но его горячность застала её врасплох. Она выдержала его пристальный взгляд, несмотря на напряжение, возникшее между ними, наблюдая за тем, как сжались его губы, как нечто неуверенное — грубое — промелькнуло в его глазах, прежде чем он отвел взгляд. Когда Малфой заговорил снова, его голос стал тише и сдержаннее. — Она... выживает, — резко, хлёстко сказал он. — Это всё, что я могу сказать. Гермиона выдохнула через нос, и у неё перехватило дыхание. Она знала, каково это — терпеть такое, каждый день дышать и жить, чувствуя, что эти дни тебе не принадлежат. В этом не было утешения, только признание. Малфой откинулся на спинку кресла, и расстояние между ними внезапно увеличилось, словно захлопнулась дверь. — Ты не обязана этого говорить, — пробормотал он. — Я знаю, что люди думают о ней. Что они думают обо мне. Гермиона ответила не сразу. У неё возникло желание успокоить его, но девушка знала, что это прозвучит неубедительно, если она зайдёт слишком далеко. Вместо этого её голос прозвучал тихо и обдуманно. — Я ничего не оправдываю, — сказала она. — Но я не забываю, что она помогла нам. Что она солгала… ему. Чтобы спасти тебя. Это имело значение. Малфой не смотрел на неё, его выражение лица слегка изменилось. Оно едва заметно смягчилось, как будто напряжение оставалось, но больше не было на поверхности.  Гермиона не давила. Просто встретилась с ним взглядом и твердо выдержала его, ни о чем не спрашивая. Она просто предлагала правду такой, какая она есть. Молчание затягивалось, но оно было не пустое, а скорее наполненное — как пауза между молнией и раскатом грома, слишком затянувшаяся и сдерживающе гудящая. Оно повисло между ними, наполненное тяжестью непроизнесённых фраз. Буря, будущующая снаружи, усилилась, раскаты грома разносились в темноте, как будто кость раскалывалась под давлением. Дождь хлестал по окнам сильнее, неистовее и настойчивее. Взгляд Гермионы скользил по комнате, но на этот раз медленнее. Когда ведьма заговорила, её голос был тихим и размеренным, как будто она боялась нарушить хрупкую тишину, установившуюся между ними. — Наверное, возвращаться сегодня ночью... небезопасно, — пробормотала она. — Только не сейчас, когда буря усиливается.   Поколебавшись, она добавила ещё более мягким тоном:  — Здесь только одна кровать. Я не возражаю против того, чтобы спать на полу, — спокойно продолжила Гермиона, поправляя край рукава. На мгновение слова повисли в воздухе, и, когда Драко не возразил, она посмотрела на кровать, а затем — вновь на каменный пол. — В прошлом году я провела достаточно ночей в палатке, и это мне знакомо. Она помолчала, её тон был непринуждённым, но в нём чувствовалось что-то искреннее.  — Ты, наверное, больше привык к настоящим кроватям. Эти слова не должны были ранить, но тишина, которая последовала за ними, стала острой, как лезвие. Драко замер, выражение его лица в колышущемся, покачивающемся свете камина было нечитаемым. На мгновение Гермиона подумала, что он пропустит это сказанное ею мимо ушей, но затем он усмехнулся, тихо и резко. — Ты думаешь, я позволил бы тебе спать на полу? — спросил Малфой, чётко выговаривая каждое слово. Гермиона, нахмурившись, повернулась к нему.  — Я не имела в виду...  Он прервал её взмахом руки, жестом почти пренебрежительным, хотя его голос был совсем не таким. — Меня воспитывали не для того, чтобы я позволял женщине мёрзнуть, пока сам растягиваюсь в постели. Что бы ты обо мне ни думала, Грейнджер, я не такой. Её фамилия слетела с его губ как предупреждение, — слишком официальное, слишком хрупкое, — и всё же в ней не было злобы. Просто тепло. Гордость, может быть. Или что-то более тяжелое. Она долго смотрела на него, затаив дыхание, слушала бурю, что-то бормочущую за окнами, и ветер, перебирающий ветви деревьев за окном. Затем Гермиона тихо предложила:  — Тогда мы оба будем спать на кровати.  Драко не пошевелился. Не произнес ни слова. Дистанция между ними увеличилась, но повисшая между ними тишина была мягче, чем пару мгновений назад. — Это кровать Хагрида, — добавила девушка почти нежно. — На ней достаточно места.  Драко прочистил горло, не сводя глаз с окна.  — Полагаю, тебе не понравится спать в одной постели с кем-то вроде меня. — Он помолчал, а затем добавил, как-то слишком легкомысленно: — Это может подорвать твой героический имидж. Гермиона раздраженно фыркнула.  — Мне наплевать на мой имидж, — шатенка взглянула на него, в ее глазах было что-то усталое и проницательное. — Меня он никогда не волновал. Когда ведьма встретилась с ним взглядом, то заметила, что он уже какое-то время глядел на неё. И продолжал это делать. Будто проверял. Не было и следа обычной настороженности, в уголках его рта не было ухмылки. Просто промелькнуло что-то неожиданное — может быть, удивление. Может быть, некая избыточная осторожность. Восхищение, но не той версией её, которую Малфой, возможно, себе представлял, а той, которая сидела здесь сейчас, вся в острых углах и мягких гранях, потрескавшаяся, но всё ещё функционирующая. Он смотрел на неё так, словно впервые видел её по-настоящему. И по причинам, которые Гермиона не могла понять, это доставляло ей удовольствие. Какое-то время они почти не разговаривали. Послышалось тихое шуршание — Драко стащил одеяло со спинки кресла Хагрида. Гермиона зажгла масляную лампу, пробормотав заклинание, и тёплый свет замерцал на каменных стенах помещения. Тишина, повисшая между ними, была непрочной, но не вызывала дискомфорта, наполненная обычными звуками обустройства: негромким стуком сапог, шуршанием шерсти, тихим завыванием ветра за окном. Это всё было странно по-домашнему, словно Гермиона окунулась в тишину чужой жизни. Она с нарочитой осторожностью сложила мантию, на мгновение задержавшись на месте, прежде чем взглянуть на кровать. Простыни были смяты, наполовину стянуты с матраса, как будто её застигли во сне. Она не смотрела на Драко, когда подошла к кровати. Просто прижала ладонь к деревянному столбцу и выдохнула. Сначала Гермиона не шевелилась. Она стояла у края кровати, касаясь пальцами потертого деревянного столбика, и тихо, едва заметно дышала. Воздух и расстояние между ними всегда несколько искрилось — оно было пронизано воспоминаниями и подозрениями, разделено невысказанными вещами. Но сейчас все казалось по-другому. Тише. Тяжелее. Как будто буря снаружи придавила комнату какой-то невидимой тяжестью, пригвоздив их к собственным местам. Это была просто кровать. Гермиона повторяла эту мысль как заклинание, стараясь успокоиться, когда откидывала одеяло с одной стороны — с левой, самой дальней от него. Она не подняла головы, чтобы посмотреть, где стоит Малфой. Мгновение спустя матрас прогнулся, за её спиной произошло едва заметное движение. Они продолжали молчать. Каждое движение было медленным, обдуманным, пронизанным той осторожностью, с которой волшебники притворялись, что не замечают, как близко они внезапно оказались. Гермиона лежала на боку, выпрямив спину и уставившись в каменную стену. Она слышала его дыхание — ровное, но всё же не совсем. Слишком контролируемое. Они не касались друг друга. Даже ткань не касалась ткани. Их, кажется, разделяли целые мили. Но Гермиона чувствовала его присутствие. Она ощущала исходящий от юноши жар, то, как матрас прогнулся под его весом, напряжение, возникшее между их спинами, натянутыми, словно нити. Несмотря на то, что в спальне было тепло, её кожу покалывало, нервы напряглись, словно в ожидании телесного контакта, которого так и не произошло. Гермиона закрыла глаза и позволила тишине затянуться. Они не касались друг друга. Они лежали далеко друг от друга. Но пространство между ними казалось невероятно громким. Словно они затаили дыхание, которое ни один из них не осмеливался выпустить. Девушка продолжала лежать с закрытыми глазами, желая усмирить участившийся пульс. Это была просто кровать. Просто буря.  Просто изнеможение. И всё же Гермиона не спала. Они лежали на некотором расстоянии, повернувшись друг к другу спинами, и буря билась в окна, словно беспокойный пульс. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим поскрипыванием дерева, слабым потрескиванием остывающих углей и отдаленными раскатами грома. В какой-то момент Гермиона распахнула глаза; она смотрела в темноту, не отрываясь от зубчатого силуэта камина Хагрида. Её тело застыло в напряжении, которое выдавало себя за неподвижность. Её мысли никак не могли успокоиться. Каждый вдох казался слишком громким, каждый выдох отдавался в тишине, воцарившейся между ними. Гермиона ощущала — слишком остро ощущала — присутствие юноши, лежащего всего в нескольких дюймах от неё. Он дышал ровно. Медленнее, чем она, ровнее, но всё же блондин не совсем спал. Это осознание глубоко и горячо засело у неё в животе, похожее на тихую пульсацию, от которой по коже бежали мурашки. Гермиона не ожидала этого — странной интимности тишины, разделенной в темноте, осознания того, что он рядом, но не касается её. Не осмеливается. Гермиона не двигалась. Её спина напряглась под тяжестью тишины, она отодвинулась от Малфоя, как будто увеличение расстояния могло притупить осознание, терзавшее её изнутри. Буря грохотала за окнами, ветер дребезжал по стеклам, но комнату наполняло тепло, центр которого был где-то за ней — невысказанное, настойчивое. Она чувствовала его, не прикасаясь к нему: так пламя даёт о себе знать ещё до того, как разгорится. И медленно что-то начало разгораться внутри неё. Не паника. Не стыд. Что-то более странное. Шатенка хотела его. Осознание поразило Гермиону, как тишина поражает перед раскатом грома, — острое, отстраненное, которое невозможно игнорировать. Она хотела его так, что это казалось предательством логики, памяти. Предательством самой себя. Девушка вспомнила, кем он был. Вспомнила все насмешки и оскорбления. Долгие годы Малфой кривил губы, глядя на неё так, словно она была чем-то, что он соскребал с подошвы своего ботинка. И всё же… И всё же она это чувствовала. По её коже пробежали мурашки, а всё из-за осознания. Дыхание стало прерывистым, а пульс — неровным, и всё потому, что Малфой был так близко. Всё потому, что сейчас он не насмехался на ней. Потому что Гермиона видела, как он смотрел на неё недавно — удивленно, да, но не недобро. Как будто, возможно, он изучал её заново. Это должно было вызвать у неё отвращение. Вместо этого, это причинило ей ноющую боль. Ведьма закрыла глаза, отгоняя эту мысль, как дым от угасающего пламени. Нет. Что бы это ни было — эта тяга, этот жар, растущий внизу живота и нежеланный, — это не имело значения. Этого не могло быть. Гермиона не станет на это реагировать. Не потому, что она боялась его. Она не боялась. А потому, что это было абсурдно. Опасно. Её желание, если это было именно оно, ощущалось как предательство по отношению ко всем частям себя, которые когда-либо клялись, что знают её лучше. Она не хотела желать кого-то, когда-либо поселившего в ней чувство собственного ничтожества. Кого-то, олицетворявшего многое из того, против чего она боролась. Это было нереально. Этого не могло быть. Малфой был просто тёплым телом в холодной комнате. Всё было лишь эхом слишком многих одиноких ночей и странной, ноющей тишины выживания. Это всё. Вот и всё, что это было. Гермиона сказала это себе один раз. И потом — ещё один.  И ещё раз. Но её всё учащавшийся пульс отказывался верить в это. Малфой, лежавший так близко, пошевелился. Движение было едва заметным, но определённым — длинные конечности вытянулись под толстым пуховым одеялом. Он тихо выдохнул, устроившись поудобнее. Гермиона скорее почувствовала шелест ткани, чем услышала, как под его весом слегка прогнулся матрас. И всё же, ни одна часть его тела не касалась её, и это сводило Гермиону с ума. Он был прямо здесь, всего в нескольких дюймах от неё, и в то же время так намеренно отстранялся. Воздух между ними был насыщен сдержанностью, напряжение было таким острым, что его можно было натянуть, как струну. Гермиона не отрывала взгляда от потолка, заставляя себя оставаться спокойной. Но её пульс предательски участился, громко отдаваясь в ушах. Девушка ощущала его присутствие каждой клеточкой своего тела, и это внезапно заставило её почувствовать себя глупо. Она не должна была так себя чувствовать, этого не должно было быть, — в её горле встал ком. Разумеется, Малфой держался на расстоянии. Конечно, он не хотел рисковать и прикасаться к ней, даже случайно. От осознания этого по шее Гермионы пробежал жар, а щёки залил румянец стыда. Вероятно, он считал её отталкивающей. Или, что ещё хуже, он всё ещё считал, что она хуже его. Ведьма слегка сдвинулась, чуть отдаляя своё тело от него, пытаясь создать пространство там, где его и так было в избытке. И всё равно её тело продолжало гореть. Малфой снова сместился. На этот раз медленнее, менее практично. Матрас прогнулся чуть глубже, и шуршание пухового одеяла теперь было громче — всё это казалось нарочитым. Гермиона чувствовала это: легкое прикосновение ткани к ноге, движение воздуха между ними, словно кто-то выпустил задержанный вдох. Гермиона метнула на него взгляд, прежде чем смогла себя остановить, всего лишь один взгляд — быстрый и осторожный. Малфой не прикасался к ней, определённо нет. Но он придвинулся ближе. Ближе, чем раньше. У неё внутри все сжалось от чего-то, чему она не могла дать названия. Может быть, от смущения. Или от надежды. А потом он снова замер, его поза была напряжённой, но не враждебной, руки свободно скрещены на груди над одеялом, глаза устремлены в тёмный потолок. Значит, не отвращение. Не отторжение. Осторожность. Та же осторожность, которую проявляла она сама.  Драко снова пошевелился, матрас едва прогнулся под его весом. Долгое мгновение Гермиона думала, что он вообще ничего не скажет. Но затем… затем в темноте послышался низкий и сдавленный мужской голос:  — Сейчас крайне неподходящий момент для пробуждения совести, не так ли? Слова были тихими, с той же сардонической ноткой, которую он всегда носил как броню. Но за ними скрывалось что-то более грубое. Нечто новое и другое, но не насмешливое, а сдержанное.  Гермиона уставилась в темноту. Её сердце трепетало, как крылья в клетке. Какое-то мгновение она не решалась заговорить. Сухость его тона вызывала зубной скрежет, но скрытый в нем подтекст был безошибочным — напряженный, сдержанный, почти болезненный. Она сглотнула. — Так вот в чём дело? — слова вырвались прежде, чем она успела подобрать более безопасную формулировку. — Твоя совесть? Это было не совсем поддразнивание. И уж точно не серьёзное. Гермиона не знала, что это было — вот только звучало это слишком похоже на желание. Малфой  ответил не сразу. Тишина затянулась, насыщенная тем, что ни один из них не готов был озвучить. Она чувствовала его рядом с собой — неподвижного, но не спящего. Никогда не засыпающего. Осознание его присутствия отдалось у неё под кожей нежеланным электрическим разрядом. Затем, наконец, его голос раздался вновь. На этот раз более сухой, но и более тихий. — Нет, — сказал он. — Я думаю, это что-то похуже.  Это вызвало у Гермионы в груди что-то странное — некую заминку, вспышку жара, которую она тут же подавила. Девушка засунула руки под подушку, крепко сжав пальцы. Шатенка не спросила, что он имел в виду. Не осмелилась. Гермиона моргнула в темноте, сердце её колотилось громче, чем во время шторма. Что-то похуже? Она нахмурилась и слегка приоткрыла рот, пытаясь разобрать интонацию и скрытый за ней смысл. Он шутил? Пытался оскорбить? Признавался в чем-то? Гермиона не могла сказать наверняка, и эта двусмысленность царапала её, как наждачная бумага. Девушка повернула к нему голову, хотя и не могла видеть его лица.  — Хуже, чем совесть? — спросила она тихим и неуверенным голосом. — Что ты имеешь в виду? — Это значит, что… я годами жил без малейших угрызений совести, и это решило проявиться сейчас. Когда я лежу рядом с кем-то, о ком не должен думать. В постели, которая слишком теплая, слишком тесная и, чёрт возьми, недостаточно большая. У Гермионы перехватило дыхание. Она уставилась в потолок, сердце клокотало так, словно хотело вырваться наружу. На секунду она засомневалась, правильно ли расслышала его слова — не была уверена, что хочет в это верить. Но тишина, которая последовала за этим, была слишком хрупкой, слишком напряженной, и она чувствовала, как его слова звенят между ними, словно незаконченное заклинание. Её голос прозвучал тише, чем она хотела.  — Ты не единственный человек, который так думает. Мерлин, ты не единственный человек в этой постели, который испытывает подобные чувства. Слова повисли в воздухе между ними, тяжелые, как заклинание, потрескивающие от магии, которую невозможно отменить. За стенами бушевала буря, ветер бился о каменные стены, но здесь, в этой затаившей дыхание, ноющей тишине, Гермиона чувствовала только его. Почувствовала, как пространство между ними стремительно сокращается, а воздух дрожит от движения. Малфой двигался медленно и обдуманно, как хищник, подкрадывающийся к краю чего-то запретного. Матрас прогнулся под его весом ещё сильнее. У неё перехватило дыхание. А затем его рука поднялась и коснулась её щеки, словно она была чем-то хрупким. Священным. Гермиона не отстранилась. Она не смогла. Его губы нашли её губы, словно давая обещание, и, о боги, она сломалась. Её губы приоткрылись в судорожном вздохе, который нельзя было назвать капитуляцией. В том, как он целовал её сейчас, не было ничего робкого. Никакого притворства, никакого расчета — только жар, голод и нечто более глубокое, скрытое в том, как его пальцы обхватили её подбородок. Это было заявление. И Гермиона поцеловала юношу в ответ, потому что уже принадлежала ему. Его имя прозвучало у неё в голове шепотом, тихим и отчаянным, как только она сжала в кулаки ткань его рубашки. Поцелуй обжигал губы и язык, как будто они могли проглотить боль, поселившуюся в костях. Как будто это был единственный способ выжить. Снаружи бушевала буря, но всё, что чувствовала Гермиона, — это прикосновение его тела к своему, нарастающий прилив желания, нарастающий с каждым прикосновением его рук к её талии. Она хотела утонуть в этом. Драко застонал, когда она выгнулась навстречу ему, — отрывистый звук, говоривший о потере контроля. Его руки скользнули под её рубашку, костяшки пальцев скользнули по коже, словно он не знал, поклоняться ей или рассыпаться перед ней в прах. Возможно, и то, и другое. — Скажи мне остановиться, — прошептал он, обдавая её губы теплым дыханием, и его голос был таким хриплым, что шатенка едва не лишилась чувств. — Только одно слово. Но Гермиона этого не сказала. Она не смогла. Вместо этого она снова прильнула к губам Драко, на этот раз медленнее, и позволила своим рукам блуждать по его телу, знакомясь с исходящим от него жаром, с его силой. Отчаяние туго сжалось под его кожей. Девушка не успела опомниться, как мужские губы скользнули вниз по её шее, словно она была чем-то священным. Его зубы нежно коснулись того места, где бился её пульс, и она ахнула, в ответ подавшись к нему бедрами. — Ты даже не представляешь, — прошептал юноша, и голос его дрожал. — Ты даже не представляешь, что ты делаешь со мной. Гермиона представляла. Потому что и он делал с ней то же самое.  Дрожащими руками она стянула с него рубашку, обнажив кожу, которая преследовала её в мечтах, в которых она никогда не признавалась. Её ладони скользнули по его груди, и когда шатенка наклонилась, чтобы прижаться губами к его ключице, она почувствовала, как Драко вздрогнул. — Чёрт, — пробормотал он едва слышно. — Гермиона... — Когда он произнёс её имя, то разрушил последнюю стену. Он уже затвердел, и от его прикосновения по девичьей спине пробегали искры. И всё же этого было недостаточно. Гермиона нуждалась в большем — нуждалась в нём, как магия нуждалась в волшебной палочке, как дыхание нуждалось в легких. Гермиона толкнула блондина обратно на матрас, оседлав с каким-то странным благоговением, и выражение его лица — дикое, неприкрытое — пробудило в ней нечто первобытное. Его руки сжали её бедра, словно парень пытался запомнить их форму, вес, жар. Как будто он не мог поверить, что она настоящая. Девушка наклонилась, её волосы рассыпались вокруг них дикими локонами, и снова поцеловала его — медленно, по-собственнически. И когда она прижалась к Драко бедрами, он подавился звуком, который был наполовину стоном, наполовину мольбой. Мужские руки блуждали, словно он не мог решить, к чему прикоснуться в первую очередь. Её талия, бедра, изгиб спины. Каждый дюйм её тела словно горел под его ладонями. — Я думал об этом, — выдохнул Малфой, и глаза его потемнели от того, что он ещё не озвучил. — Больше, чем следовало. Больше, чем я мог, чёрт возьми, удержать в себе. — Тогда перестань думать, — ответила Гермиона низким и глубоко эмоциональным тоном. — И чувствуй. — Это разрушило остатки его самообладания. Его рот прошёлся по её коже — по груди, по рёбрам, по животу, — словно Драко отчаянно хотел попробовать на вкус каждый дюйм девушки. Она не могла сдержать стонов, срывавшихся с её губ, не могла удержаться от того, чтобы не прижаться к затвердевшему члену, напрягшемуся под ней. Он с рычанием подхватил её ритм, просунув руку между ними, дразня её, преодолевая последние барьеры. Гермиона намокла. Драко выругался себе под нос гортанно и благоговейно одновременно, и поцеловал ведьму так, словно сгорал заживо. А она... она поприветствовала этот огонь. Юноша скользнул пальцами под пояс её брюк, достаточно медленно, чтобы заставить её задрожать, и достаточно обдуманно, чтобы Гермиона осознала, что Драко дает ей шанс остановить его. Она этого не сделала. Вместо этого она приподняла бедра, позволяя ему стянуть ткань, и у неё перехватило дыхание, когда прохладный воздух коснулся её обнаженной кожи. Драко не отрывал от неё взгляда, и, Мерлин, в его глазах было что-то… Что-то откровенное. Неприкрытое. Не просто желание. Поклонение. Драко смотрел на Гермиону так, словно она была чем-то, к чему, как он думал, ему никогда не разрешат прикоснуться. И теперь, когда это случилось, он не был уверен, что заслуживает этого. Девушка наклонилась вперед, касаясь губами его щеки, затем подбородка, с каждым нежным поцелуем всё сильнее пригвождая его к кровати. Блондин осторожно перевернул её на спину, устроившись между её бедер с благоговением, от которого у Гермионы перехватило дыхание. Его губы скользили вниз по её телу, словно благословляя, пробуя на вкус мягкую выпуклость груди, впадинку пупка, пока не достигли того места, которое пульсировало от желания. Его имя с придыханием сорвалось с её языка. Шатенка даже не поняла, что сказала это, пока он не застонал, зарываясь лицом между её ног, словно умирал с голоду, а она была единственным, что могло его удовлетворить. Её бедра приподнялись над матрасом при первом же прикосновении его языка. Одной рукой он прижимал её к кровати, а другой сжимал девичье бедро, как спасательный круг, пока целовал её, увлекая всё выше и выше с каждым медленным, опустошающим движением. Драко бормотал её имя, как клятву, словно не мог удержать её ничем, кроме этого звука. Гермиона содрогнулась — молча, яростно, — её руки сжали простыни, когда наслаждение пронзило её, разрывая на части. Она плыла на волне, а его имя вновь слетело с её губ. Когда ведьма, наконец, открыла глаза, он уже наблюдал за ней. Глаза потемнели. Волосы были взъерошены. Губы — влажные. Поклоняющийся её. Красивый. А потом Драко снова поцеловал её, глубоко и мучительно, позволяя ей ощутить отголосок себя на его языке. Девушка возилась с его брюками, слишком отчаявшись, чтобы заботиться о грациозности, и когда она, наконец, освободила его, юноша прерывисто выдохнул. Её руки сомкнулись вокруг него, и его голова упала ей на плечо, Драко практически задыхался. — Гермиона... — выдавил он дрожащим голосом. — Если я не... если мы... — Я хочу тебя, — сказала она, притягивая его ближе и обхватывая ногами его бедра. — Сейчас. Вот так. Без притворства. Без масок. Просто они. Драко вошел в неё одним медленным, восхитительным толчком, и это было похоже на возвращение домой. Похоже на судьбу, на вызов, на приятное исцеление. Гермиона ахнула, проводя ногтями по его спине, когда он заполнил её, и их тела, наконец, соединились так, как уже соединились их души. Это не было нежно. Это не было медленно. Это было искренне. Грубо. Священно. Его бедра встретились с женскими в ритме, который возбуждал её, заставлял забыть, что они когда-либо были созданы для чего-то, кроме желания. Каждый толчок был признанием, каждый вздох — капитуляцией. И в промежутках между ними — там, где кожа соприкасалась с кожей, а губы находили друг друга в слепых, отчаянных поцелуях, — они чувствовали друг друга. Всё их горе. Вся их ярость. Вся тоска, для которой невозможно было подобрать слова. Однако здесь они были не нужны. Гермиона цеплялась за него так, словно юноша был единственной цельной вещью в этом разрушенном мире, а Драко обнимал её так, словно наконец понял, что значит быть целым. И когда она кончила снова, когда он последовал за ней через несколько мгновений, уткнувшись лицом ей в шею со звуком, похожим на прерывистую молитву, их охватило не просто удовольствие. Их охватило облегчение. Отпущение. Искупление. Они лежали, прижавшись друг к другу, задыхаясь и дрожа, а снаружи продолжала бушевать буря. Но здесь, в этом месте, созданном из разделенной боли и украденных мгновений, они были совсем другими. Живыми. Они не двигались. Буря утихла, дождь тихо барабанил по крыше — теперь в нём было меньше ярости, но больше воспоминаний. Жар между ними не рассеялся с раскатами грома. Он остался, клубясь, как дым, в тех местах, которых они ещё не коснулись. Всё вокруг казалось подвешенным, повисшим в щемящей тишине после того, как было разбито нечто святое. Гермиона лежала на боку, положив пальцы на изгиб его ребер. Она чувствовала биение его сердца под своей ладонью, слишком быстрое или, может быть, просто слишком живое. Её собственное дыхание было прерывистым, неглубоким и неровным. Не от напряжения и даже не от удовольствия, а от узнавания. Девушка знала, что это за разновидность молчания. Оно не последовало за разрушением. Оно последовало за откровением. Драко тоже не шевелился. Он уставился в потолок, словно видел там ответ. Или, может быть, вопрос, который он не осмеливался озвучить. Когда он заговорил, его голос был низким, хриплым, почти неохотным. — Что ж, — сказал он. — Это определенно не было обычным. У неё перехватило дыхание, и вовсе не от смеха. Её губы приоткрылись. Ничего не вышло. Он слегка отодвинулся, ровно настолько, чтобы взглянуть на неё. — Скажи что-нибудь, Грейнджер. Солги мне, если нужно. Девушка перевернулась на спину, взглянув на балки на потолке.   — Я думаю, мой мозг расплавился где-то в тот миг, когда ты перестал быть невыносимым. Пауза. Затем ровным голосом он отозвался:  — Это было после того, как ты впилась ногтями мне в спину. Она вздрогнула на вдохе, затем рассмеялась — настоящий звук, вырвавшийся у неё от испуга, грубый и несовершенный. Её рука взлетела ко рту, как будто она могла поймать его на лету и проглотить. И тут Драко тоже рассмеялся. Не тем резким, сардоническим смехом, который она знала. Не сдержанно и с полуулыбкой, выдаваемой за веселье. Это было нечто другое. Тихое и нежное. Нескрываемой. Это вырвалось у него из груди и выплеснулось наружу, словно не знало, как остановиться. Это звучало молодо. Пораженно. И, что главное, — реально. Гермиона снова повернулась к нему. Просто взглянула на него. Девушка никогда раньше не слышала, чтобы он так смеялся. И это новое знание что-то с ней сделало. Это уничтожило её. Потому что это было красиво. И беззаботно. И очень похоже на него. И ещё потому, что шатенка не собиралась прикасаться к нему, не совсем. Но каким-то образом она накинулась на него — босая, запыхавшаяся и без приглашения. Впервые за несколько месяцев ноющая пустота внутри неё не отдавалась таким громким эхом. Гроза, наконец, стихла, превратившись в отдаленный шум, оставив воздух густым и влажным, как будто сам мир выдохнул с облегчением. В пространстве между ними повисла тишина, которая казалась одновременно тяжелой и необходимой. Это не была неприятная тишина; скорее, она окутывала их, как слишком большое, слишком мягкое одеяло, почти удушающее своей неподвижностью. Гермиона лежала, уставившись в потолок, и не знала, что с этим делать. Её мысли всё ещё были заняты только что прошедшими моментами — уязвимостью, напряжением, тихой грубостью всего этого. Она всё ещё ощущала жжение от его прикосновений, эхо его присутствия, как будто оно проникло в её кожу. Гроза прекратилась, но что-то внутри Гермионы всё ещё было беспокойным, и она не могла определить, что именно. Драко рядом с ней застыл неподвижно, слишком неподвижно, но ведьма слышала, как медленно и ровно поднимается и опускается его грудь и, может быть, — только может быть, — впервые за долгое время его дыхание не было таким тяжелым, каким оно казалось. Гермиона слегка повернула голову к нему, чтобы бросить на Драко быстрый взгляд. Он не двигался, и всё же казалось, что его присутствие заполняет всю комнату. Юноша не смотрел на неё, но она чувствовала его притяжение. Расстояние между ними казалось слишком маленьким для того, что не было сказано. — Ты ещё не спишь? — её голос прорвался сквозь тишину, тихий, чуть громче шепота, но в воцарившейся тишине показавшийся слишком громким. Драко ответил не сразу, его взгляд задержался на потолке, как будто там были ответы, которых он ещё не знал. Но затем, наконец, раздался его голос — тихий и почти неохотный. — Пытаюсь, — пробормотал он, резкость в его тоне притупилась, как будто что-то, чего они оба до конца не понимали, смягчило его интонации. Юноша вздохнул, и этот усталый звук эхом разнесся по комнате. — Тебе нужно поспать. Эти слова предназначались ей, но и ему они показались напоминанием — как будто он пытался убедить в этом самого себя. Гермиона ответила не сразу. Желание сократить расстояние между ними нарастало, но она не двигалась с места. Спешить было некуда. Не сейчас. — Я знаю, — ответила Гермиона, слегка поворачиваясь к нему, придвигаясь всего на долю дюйма. Ей не нужно было двигаться дальше. На данный момент пространства между ними было достаточно. Ей просто нужно было знать, что они оба здесь, оба существуют в одном пространстве, оба дышат одним воздухом. А потом он пошевелился, не быстро, не внезапно, а медленно, словно прощупывая почву. Кровать скрипнула от его движения, и на мгновение Гермиона затаила дыхание. Она ожидала, что Драко отступит, застынет, как делает обычно. Но вместо этого он повернулся к ней, его тело заерзало на кровати, как будто он до сих пор не был уверен в границах дозволенного. Затем его рука медленно, осторожно отвела прядь волос с её лица. Его пальцы, мягкие и теплые, задержались на её коже, и какое-то мгновение никто из них не произносил ни слова. Тяжесть прикосновения повисла между ними, как и невысказанное признание, которому ни один из них еще не дал названия. Блондин ничего не сказал, но их взгляды встретились, и в них было оно — это самое тихое признание, которого не должно было быть, но которое всё же пробилось на свет. Драко не отстранился. И она тоже не отстранилась. — Гермиона, — тихо выдохнул он, словно не совсем понимал, как его произнести, но всё равно произносил. В его голосе звучала такая мягкость, которую девушка в нём никогда раньше не слышала. — Я не такой... Я никуда не уйду. Если ты хочешь остаться. Это не было обещанием. Это не было заявлением. Но это было уже что-то. В тот момент этого было достаточно. Гермиона закрыла глаза. Его слова оседали у неё в груди, тяжелые и успокаивающие своим тихим звучанием. Она не ожидала, что почувствует такое утешение сегодня вечером. Не от него, не после всего случившегося. Но оно было здесь, витало в воздухе между ними, невысказанное, но неоспоримое. — Я знаю, — прошептала шатенка, её голос слегка дрожал, как будто вес этих двух слов значил больше, чем она могла выразить словами. И, возможно, так оно и было. Возможно, так было всегда. Гермиона не пошевелилась. В этом не было необходимости. Она просто позволила себе погрузиться в тишину, в неподвижность его присутствия рядом с ней. Драко не потянулся к ней. Он не пытался ни к чему принуждать. Но его рука лежала рядом, достаточно близко, чтобы их пальцы могли соприкоснуться, если бы она решила немного сдвинуться. И она это сделала. Ровно настолько, чтобы её пальцы коснулись его. Одно случайное прикосновение в тишине и спокойствии показалось пожаром. Гермиона не держалась за это прикосновение, пока не стоило, но пространство между ними внезапно стало теплее, мягче. Никто из них больше не произнес ни слова, но атмосфера изменилась. Они больше не были одиноки в этой тишине. Не совсем. Буря утихла. Всё, что осталось, — это спокойствие. И этого было достаточно.