Everyone gather around for a show

      Четвертая лампочка ярко замигала, прежде чем погаснуть навсегда.       Ее свет так резал веки, что невольно разбудил его. Он накрыл лицо рукой, поморщившись, попытался отвернуться от света и случайно задел ногой что-то тяжелое, издавшее противно громкое звяканье. Остатки сна тут же улетучились; он тихо вздохнул, досадуя на это, и еще некоторое время лежал на боку, пытаясь вернуться в блаженное забытье. Однако свет оставшихся трех лампочек все так же бил в ресницы, а правое плечо, на которое пришелся вес тела, стало затекать. В конце концов он разочарованно тяжело выдохнул, перевернулся назад на спину и убрал руку от лица.       Разомкнув веки, он сощурился, пытаясь привыкнуть к бьющему в глаза электрическому свету, и кулаком протер глаза. Размытое со сна зрение сфокусировалось, и он наконец смог увидеть голый каменный потолок примерно в полутора метрах над собой. Потолок, стены, да и пол тоже были одинакового, светлого, пыльно-серого цвета, местами — где струйками натекла вода — чуть темнее. Неприятный холодный свет, не гаснувший ни на секунду, теперь испускали лишь три лампочки из четырех, в ряд висевших под самым потолком. Нечеткие тени, возникавшие из-за их равнодушного света, расплылись по висящей на цепях койке, где сейчас лежал он.       Сцепив руки в замок за головой, он потянулся, со хрустом распрямляя кости после ночи на жесткой койке, и от души зевнул. За ночь камера остыла, в ней было по-утреннему прохладно, и вся его одежда там, где не касалась тела, была холодная и жесткая.       Полежав так с минуту, пытаясь прийти в себя и собрать мысли в кучу, он наконец с сожалением признал, что дольше валяться не выйдет — холод заставил кожу покрыться мурашками, а шея неприятно ныла после очередной ночи на жестком и тонком матрасе. Немного поворочавшись и каждый раз морщась от тихого хруста, который издавали затвердевшие от холода и грязи толстовка и штаны, он наконец собрался с силами и сел на койке. В глазах на секунду потемнело, слегка закружилась голова, но почти сразу же все это прошло. Спустив ноги с постели, он осторожно наклонился, натянул поочередно на обе ступни старые запыленные военные ботинки и стал их шнуровать. Пальцы дрожали от холода и вчерашних побоев, он сердился и дергал шнурки сильнее нужного, затягивая их по максимуму. Наконец обувшись, он выпрямился, оттолкнулся обеими руками от койки и, пошатнувшись, поднялся с нее. Осторожно поразмявшись, стараясь не кривиться от боли из-за синяков и порезов, он наконец почувствовал, что способен ходить.       Сделав несколько осторожных шагов вперед, он повернулся на пятках, чтобы меньше двигать всем телом, и подошел к вделанному в стену металлическому умывальнику. В тусклой выпуклой поверхности отразилось едва различимое, темное изображение его лица. Он криво улыбнулся ему и тотчас же нахмурился — улыбка больше походила на гримасу. Плеснув на руки водой — как и все в камере, за ночь она стала почти что ледяной — он умыл лицо и попытался натянуть маску снова — если не счастья, то хотя бы спокойствия. В этот раз получилось лучше — насколько можно было судить по еле видному отражению на металле.       - Мигель? Неужто ты уже встал?       Очевидно, заслышав звуки шагов и плещущей воды, сквозь крохотное вентиляционное отверстие в стене над койкой до него постарался докричаться сосед. Они общались так с самого первого его дня здесь, иногда болтая по несколько часов кряду, чтобы не сойти с ума от скуки и тишины. Вот только вряд ли сосед покривил душой и назвался ему чужим именем — с нижних этажей никто не выходил живым, так что причин таиться не было. Будь у "Мигеля" свое настоящее имя, он бы тоже им поделился с товарищем по несчастью. Но имени у него не было.       Приходилось довольствоваться тем, что есть. "Мигель Родригез" — банальная банальщина, тем не менее, встретившаяся ему однажды на одном кладбищенском надгробии. Давным-давно, еще в прошлой жизни. Или в позапрошлой. Жизней у него было столько, что он и сам уже порой забывал, какая была первой, оригинальной.       - Ага, и тебе утра, Никс, - отозвался он, отойдя от раковины и принявшись махать руками, чтобы согреться. - У тебя со светом нормально? У меня тут, похоже, лампочка перегорела.       - Ну, это однозначно знамение, - с легкой усмешкой в голосе ответил Никс. - Жить тебе, видать, осталось недолго.       - Да что ты говоришь, - пробормотал в ответ он.       Через вентиляцию донеслось шуршание и скрежет — по всей видимости, сосед забрался с ногами на свою койку и встал там во весь рост, стараясь приблизиться к маленькому отверстию в стене.       - Как ты? - Его голос прозвучал громче и гульче, в нем слышалось сочувствие и обеспокоенность. - После вчерашнего, имею в виду. Я… Кажется, я слышал твои крики.       Он на секунду замер. Затем медленно опустил руки и сунул их в карманы толстовки, склонил голову и тихо вздохнул. У Никса был единственный минус — по крайней мере, из известных ему — чрезмерная эмпатичность. Уже не в первый раз он вскакивал на своей постели, пытаясь дотянуться до вентиляции и докричаться до "Мигеля", стонущего от боли или кричащего от страха.       Они даже не виделись ни разу, лишь знали голоса друг друга. Он искренне не понимал, почему Никсу не наплевать. С ним ведь обращались не лучше, и оба они знали, что их дни сочтены — так почему же этот неудачливый Бандито продолжал беспокоиться о его самочувствии?       - Все нормально, - наконец откликнулся после продолжительной паузы он. - Не хуже, чем в прошлые разы. Живой пока и ладно.       - Все кости целы? - стараясь не выдавать тревоги в голосе, осведомился сосед.       - Да, говорю же, все нормально. - Он пересек камеру двумя шагами, развернулся и плюхнулся обратно на койку. - Не переживай, Никс, боль не так страшна.       - Хорошо тебе, раз так, - завистливо вздохнул Никс. - Ну, зато хоть поспать относительно нормально можно. Привыкнешь к свету — и пойдет. Даже удивительно, что они не пользуются таким удобным вариантом пытки, как принуждение к бодрствованию.       Он откинулся назад, опершись спиной о стену, поднял ноги и обхватил себя руками за колени. Не пользуются? Тогда что это за кошмары, приходящие каждую ночь точно по расписанию? Что это за бессмысленные видения, оставляющие в холодном поту, без воздуха в легких, с широко распахнутыми глазами и стиснутыми до боли пальцами? Что это за невнятные образы, заставляющие сердце стремиться разбить изнутри грудную клетку, желать выдавить пальцами глаза, разбить голову о стену, лишь бы перестать их видеть?       Кошмары заставляли его каждую ночь просыпаться с воплем, застывшим на губах, ледяной кожей, по которой словно бегало электричество, диким, первобытным ужасом в груди. Он пытался не спать как можно дольше, держался, бывало, по несколько суток — до галлюцинаций, до кратких обмороков — но все равно не выдерживал и рано или поздно валился с ног. Иногда его выдергивали из камеры как раз в процессе таких бессонных периодов, мучали на верхних этажах, доводя до потери сознания — и вот он вновь оказывался в своих кошмарах. Не закрывать глаза, только не закрывать глаза — он жил с этим требованием к себе с самого первого дня здесь. Сколько времени прошло? Сложно было сказать. Солнце в зарешеченных окнах коридора наверху показалось лишь дважды за все его заключение — остальное время снаружи был густой серый туман, плотный и приводящий в отчаяние одним своим видом, прямо как бетонные стены Демы. Однако в отличие от стен, тайного способа избежать его и выбраться к солнцу для тумана не было.       - Мигель, - снова позвал из-за стенки товарищ по несчастью, - как думаешь, у нас еще осталось время?       - До чего? - устало спросил он, хотя и так знал ответ.       - До… Казни, - чуть замешкавшись, произнес страшное слово Никс. - Сколько мы с тобой уже здесь? Сколько нам отвели?       - Ты который день подряд задаешь одни и те же вопросы, Никс, - он страдальчески поморщился и уткнулся лбом в колени, - тошно уже. Я не знаю, ты не знаешь — да, неизвестность пугает, но черт возьми, я думал, мы выбрали жить в неизвестности еще когда решили бежать в Тренч!       - Ты, кстати, так и не рассказал мне, с кем и как ты собрался бежать, - несколько укоризненно, и в то же время виновато заметил Никс. - Когда тебя поймали, почему до сих пор не измазали и не убили. Я поделился с тобой всем, о чем ты спросил - памятью о сестре, о цветах Тренча, о компасе... Ты же почти ничего мне не рассказал. А времени прошло немало… Что-то между неделей и половиной вечности.       Он промолчал.       А что было сказать? Начать рассказывать про скитания за пределами Демы, про страх перед лагерем Бандито, про попытку уплыть за Волдсой — провальную, как и все его попытки изменить свою судьбу? Или начать задавать встречные вопросы, про то, где жил в Деме Никс до тюрьмы, про то, как он узнал про план бунта в Праздник Избранных, про то, как ему удалось сбежать в числе немногих и пробраться в Тренч, про то, наконец, зачем он вернулся сюда и как попался? Смысла не было ни в том, ни в другом.       - Меня не измазали по той же причине, что и тебя, - наконец подобрал ответ он, - по той же причине, по которой в аду невыносимо жарко. Эта причина абсолютно реальна и логична, но нам, к сожалению, неизвестна.       - Ты избегаешь моих вопросов. - Даже не видя лица Никса, он понял, что Бандито хмурится. - Я рассказал тебе всю правду в первый же день - а ты, в лучшем случае, выдаешь мне какую-то смесь выдумок и намеков. Чего ты так боишься, Мигель? Откровенность не страшнее смерти.       - А смерть не избавит нас от этой дряни, - сухо отрезал он. - Она будет выгодна им вдвойне, втройне. Только поэтому я все еще здесь торчу. Не хочу доставлять им лишнего удовольствия, убивая себя самостоятельно.       За стеной послышался шорох - Никс медленно сполз по стене вниз на свою койку, встревоженный и обиженный резким ответом соседа. В камере снова воцарилось молчание. Никс пытался подобрать слова, а "Мигель" отчаянно боролся с желанием лечь обратно и попытаться поспать хоть еще немного. Было очевидно, что лучше от этого не станет. За сегодняшнюю ночь он просыпался... Сколько? Больше дюжины раз, наверное. Кошмары и вспышки фантомной боли не давали спать дольше тридцати минут. От такого дерганного сна совсем не работала голова, тело ломило, а в глазах то и дело темнело. Никогда прежде ему не доводилось пребывать в таком состоянии - ни в стенах Демы, ни за ее пределами.       Силясь не закрывать глаза, он опустил подбородок на колени и уставился в одну точку на исцарапанной железной двери напротив. Чтобы не отключиться, он принялся вновь прогонять в голове воспоминания - единственное доступное утешение за все эти годы.       Мама. Самое первое, что вспоминается, это всегда она. Светлые волосы, темные глаза. Улыбка, которая в следующий же миг сменяется гримасой боли и страха. Грохот, крик - чье-то имя. Его ли? Он не был уверен. Это было так давно, что даже комнату, где все произошло, он не может больше вызвать в памяти.       Потом был "дядя". Грубые от постоянной тяжелой работы руки, тихий голос, лишь в момент опасности становящийся громогласным. То, что он ему не родственник, стало ясно лишь через пару лет бесконечных пряток по темным туннелям, развалинам, лесам. Ярче всего вспоминается суп в походном котелке - густой, горячий и острый, лучший на свете. Один из "дядиных" друзей хранил банку перца в своем рюкзаке - все ругались, что она занимает много места, но смиренно умолкали, стоило закипеть воде для супа.       Сколько ему было, когда жизнь с "дядей" кончилась? Лет семь? Больше? Вспомнить не получалось, хотя закрыв глаза, до сих пор можно было представить вкус того супа. Этих он не знал, они были странными, говорили на каком-то непонятном, еле разборчивом наречии. Налетели из ниоткуда, подняли шум. "Дядя" с друзьями подняли огонь и... В итоге пришедшие взяли его с собой, когда никого не осталось. Яркие красные перья, странные грязно-серые балахоны. Он не понимал ни слова, что ему говорили, но старался улыбаться и не сердить этих странных... Кто это были? Не люди ведь, очевидно. Увели с собой, домой, где было много земли и камня, веток и лоз - словно гнезда, но не совсем для птиц. Там он увидел и других найденышей. Никто ничего от них не требовал; за ними приглядывали всей стаей, лопоча что-то на своем языке, который за несколько лет так и не стал понятным. Одна девочка с черными волосами и большими серыми глазами знала их язык: она стала его подругой, подругой многих. Там были другие имена, тоже ненастоящие - их назначали красноперые, переводила черноволосая.       Рядом с гнездом было кладбище, определенно человеческое - красноперые своих не хоронили. Найденыши часто туда ходили, играли среди осыпавшихся надгробий и разбитых статуй. Именно там, на кладбище, он и та девочка стали выбирать себе другие имена. Они сменяли, бывало, по пять на дню - многие он использовал позже в жизни; тогда это было смешно и весело, ничего более. Потом в один день она ушла на кладбище с другим мальчиком и больше они не вернулись. Красноперые не стали его удерживать, когда он ушел. Он лишь хотел отыскать подругу, уверял себя, что они, видимо, просто ушли за холм, в лес, к реке - все дальше и дальше...       Вот там его и нашел Лисден. На берегу каменистой речки, текущей между холмов, на которых росли рощицы абсолютно белых деревьев. Епископ был не один - он вел с собой человека с черной грязной шеей и отсутствующим взглядом. Этот человек, юноша с курчавыми светло-каштановыми волосами, был одет в рваную зеленую куртку, на которой еще оставались ошметки желтого скотча.       Лисден забрал их обоих в Дему. Заставил его поверить, что этот пойманный Бандито - его старший брат, дав новое имя взамен тех, что были до этого. Со дня возвращения они с "братом" стали жить вместе, в квартале Лисдена. Эти семь лет запомнились хуже всего, потому что за их время практически ничего не происходило. Даже сейчас он чувствовал эти годы как один длинный, скучный день. Виализм стал настораживать и раздражать его где-то с тринадцати - тогда же иллюзия идеальности происходящего начала потихоньку рассыпаться. Но осознание того, что нужно бежать, заняло у него еще почти три года. Наконец решившись, он активно занялся поисками выхода из города, сбегать откуда считалось бессмысленным и бесполезным. Дважды его ловили при попытках побега, подавляли волю и память, и все начиналось заново. Удача наконец улыбнулась ему только на восьмой год заточения под колпаком епископов.       Наивный амбициозный бунтарь, он ринулся искать тех, кто, как и его "брат", носил на одежде желтый цвет. Поиски не заняли много времени: на него снова наткнулся мужчина из патруля, но на сей раз это был Бандито. Его проводили в лагерь, легко приняли, рассказали и обучили всему, что успели узнать о Тренче к тому моменту. Лагерь тогда был куда как меньше, и каждый человек ценился на вес золота.       - Мигель, - вдруг вновь раздалось из-за стены, - слушай, я...       - А? - Он встрепенулся, вырвавшись из воспоминаний, невольно вскинул голову и тут же охнул от боли: мало того, что закружилась голова, так еще и засаднил синяк на шее. - С-с-с-с-с... Ох. Тьфу. Прости, что ты сказал?       - О, нет-нет, это я хотел извиниться, - "Мигель" буквально чувствовал, как неловко улыбается Никс. - Вижу, ты не очень любишь рассказывать хоть что-то о себе... А о себе я уже все рассказал... Выгляжу треплом. Наверное, ты правда ведешь себя лучше, чем я. Бандитос не должны трепаться каждому встречному о таких важных вещах...       - Кто тебе сказал, что я Бандито? - резко перебил его он.       Никс за стенкой издал такой звук, словно поперхнулся воздухом.       - Ну а что тогда ты здесь делаешь?! - шокировано воскликнул он. - За одну попытку побега епископы не убивают! Значит, ты уже сбежал, и, очевидно, успел хорошо так им насолить - кем еще ты можешь быть, как не отличным Бандито?       Он чуть усмехнулся.       - Черно-белое мышление до добра не доведет. Собственно, то, что ты здесь, уже подтверждает мои слова.       - И ты снова избегаешь вопросов! - Никс начинал сердиться. - Кто ты такой, раз так тщательно скрываешь всю информацию о себе? Да и зачем тебе это сейчас - веришь, что нас еще могут спасти? Но кто, если не наши?       - Твои, - поправил он. - Я не верю, что нас кто-либо или что-либо спасет. Что толку взывать к этим "судьям" с мольбой освободить? Апелляционный суд определенно не нашей стороне, а организовывать побег из этой тюрьмы чересчур ресурсозатратно.       Никс коротко хохотнул, явно балансируя на грани истерики.       - Ресурсозатратно? Мигель, мы спасаем людей, выводя их из Демы, рискуя в каждой миссии не просто жизнями, а самыми судьбами! Но мы продолжаем это делать, хотя ставки так высоки, а риски так огромны, ведь иначе зачем все это? Какой смысл от осознания, если ты не предпринимаешь никаких действий?       Ему стало немного жаль молодого Бандито. Наивное, но чистосердечное желание помочь, какой бы глупой ни была помощь… Никс определенно хороший человек. Глуповатый, но хороший.       - Ты думаешь, что уже все осознал? - иронически поинтересовался он; вслух вышло чуть грубее, чем он ожидал. - Что все знаешь про "своих" и "чужих"?       Никс на несколько мгновений задержался с ответом, а затем медленно, как-то полувопросительно отозвался:       - А что тут еще осознавать? "Чужие" - те, кто пытаются удержать нас здесь, те, кто хотят убить нас тем или иным способом. "Свои" - те, кто хотят, чтобы мы выжили. Хочешь сказать, это плохой критерий оценивания?       Он тяжело вздохнул, вновь опустил голову на колени и чуть тише проговорил:       - Критерий действительно дельный, вот только проблема в том, что среди "своих" всегда есть "чужие" - а среди "чужих" могут затесаться и наполовину "свои".       Перед глазами вновь замелькали обрывки расплывчатых воспоминаний - больше цвета, запахи, чувства, чем слова и картинки.       Когда он впервые прибыл в лагерь Бандито, их было совсем немного - меньше двух десятков человек. Почти все держались несколько обособленно, пребывали будто в какой-то прострации, лишний раз не повышали голос и находились в постоянном напряжении, словно ожидали атаки в любой момент. Их свобода по сути заключалась лишь в том, что они были по другую сторону стен и отреклись от всех ритуалов виализма. Но они все так же чувствовали дикий страх перед епископами и особого единства не ощущали - да, они все оказались достаточно умны и смелы, чтобы найти свой путь на волю, но у них не было определенных планов на счет того, что делать дальше. Они походили на "дядю" и его друзей - отказывались жить по чужим правилам, но при этом не могли установить свои, и потому лишь вечно прятались. Тогда у них даже не было их знаменитого клича, и одежду все носили разрозненную, сходясь лишь в одном - поменьше красного. Ни целей, ни боевого духа, ни особой сплоченности - просто полтора с небольшим десятка человек, отчаянно не желающих вновь попасть под чужой контроль.       Должно быть, именно эта нерешительность и напряжение повлияло на чьи-то колебания, страх и фрустрацию, и этот Бандито решился на отчаянный шаг: предательство. "Мигель" так никогда и не узнал - а быть может, просто не вспомнил - о том, кто это был, но факт оставался фактом: в один день, всего через пару недель его жизни в лагере, кто-то решил за всех Бандитос, что контроль над их жизнями должен вернуться Девяти епископам.       В ту ночь в лагерь, беспрепятственно минуя все - впрочем, немногочисленные - сторожевые посты, не обманувшись редкими всплесками желтого среди разноцветной, разрозненной толпы, нагрянули трое епископов. Рейсдро уже вел за своим конем нескольких Бандитос - синий, коричневый, розовый, все вперемешку, желтые полосы сорваны, желтые платки спали с лиц еще давно - видимо, именно тех, кто стоял на постах. Лисден держал в одной руке неоново-голубую лампу, свет которой ярко выделял красный цвет его мантии, но лишь сильнее затемнял лицо под капюшоном. Нико же был страшнее и величественнее, чем они оба, и его глаза светились желтым - с ним пришли мертвецы.       Схватка была короткой и тихой; большинство Бандитос даже толком не сопротивлялось - епископы застали их врасплох, нахлынув из ночи подобно кошмарным видениям. Несколько человек успели вовремя убежать, скрыться среди холмов, пещер и рощиц - поймали ли их потом, сам он не знал. Разгоряченный, подпитываемый вспыхнувшим в крови адреналином, он один из немногих бросился защищать лагерь: попытался раскидать горящие поленья костра, затруднить проход лошадям епископов, выиграть время для того, чтобы остальные пришли в себя и подтянулись на помощь, вступили в бой. Все было зря. Лошадь Лисдена перемахнула через огонь и сшибла его на землю; епископ спешился и склонился над ним, осветив лампой свое лицо. Это было последним воспоминанием о той ночи, что удавалось вытянуть из памяти.       Почему же он был уверен в том, что епископов привел предатель? Долгое время уже там, снова в Деме, ему снились странные сны, причину которых он никаких не мог вспомнить: пламя вокруг, черные силуэты с красными глазами, ярко-голубой холодный свет лампы, покрытый черным желтый цвет - а посреди всего этого чья-то еле различимая фигура, единственная в толпе краснооких, у которой не светились глаза. И смотреть на эту фигуру было страшнее всего - потому что где-то в глубине души он знал, что этот человек улыбается, глядя на хаос вокруг. Но сколько бы лет этих кошмаров ни прошло, он все никак не мог вспомнить лицо того человека; должно быть, именно поэтому он стал так нелюдим и недоверчив.       После возвращения в Дему с его разумом стало твориться неладное: хоть Лисден и постарался аккуратно очистить его воспоминания от всех "опасных" фрагментов и подстроить в образовавшиеся провалы ложную историю, идеального лоскутного одеяла памяти все равно не получилось. То там, то здесь расползались скреплявшие ткань воспоминаний нити, обрывки лжи и правды наползали друг на друга, в голове то всплывали какие-то имена, лица, места, про которые он никак не должен был помнить, то, наоборот, исчезали целые пласты необходимых убеждений и знаний. "Брат", к которому его вернул епископ, глядя на его состояние тоже начинал заподазривать что-то о своей жизни - именно поэтому он не пытался привлечь к его поведению чье-либо еще внимание. Однако им пришлось прожить почти целый год под одной крышей, мучаясь каждый в своей голове, чтобы вспомнить то, как все было на самом деле.       - Постой, - ах да, Никс все еще был здесь, за стенкой, - "среди "чужих" могут затесаться "свои" - что ты имеешь в виду? Хочешь сказать, кто-то из Девяти на самом деле... На нашей стороне?       Он досадливо поморщился - голова разболелась лишь сильнее от постоянного метания между бессмысленным разговором и бестолковыми воспоминаниями.       - Это очевидно, - несколько раздраженно ответил он. - Вы бы не смогли проворачивать свои операции по спасению людей из Демы, если бы вам не помогал кто-то отсюда. Пассивно или активно - не так важно, важно лишь то, что его вмешательства колоссально много значат. Следовательно, это не простой горожанин, а кто-то из епископов.       - Но кто? - почти вскричал Никс, подскочив на койке так, что заскрипели покачнувшиеся цепи. - Ты знаешь, кто, Мигель?!       Он раздумывал почти четверть минуты, стоит ли говорить соседу правду. Затем, когда Никс, наверное, уже совсем отчаялся услышать ответ, "Мигель" решился.       - Кандидатов всего семь, - небрежно пожал плечами он, решив вновь ускользнуть от ответа. - Нико и Лисден точно бы этим не занялись.       - Почему ты так уверен насчет Лисдена? - с некоторым разочарованием в голосе поинтересовался Никс. - Ты жил в его квартале?       - А ты? - моментально напрягшись, вопросом на вопрос ответил "Мигель".       - Рейсдро, - коротко отозвался Бандито. - Наверное, из всех Девяти он самый жестокий. В лагере я спрашивал у наших - кроме меня, там была всего пара человек из его района. Он не могущественнее Нико, но при этом побегов из его владений почти не случается.       "Ну же, свяжи эти два клочка информации! - мысленно призвал он. - Сообрази, кто, должно быть, помогающий людям епископ!"       В камере снова повисла тишина, нарушаемая лишь его дыханием и звуком текущей воды где-то сверху. Памятуя о боли в шее, голову он поднимать не стал, а поскольку взгляд его все еще упирался в исцарапанную железную дверь, мысли сами собой утекли обратно - к воспоминаниям, которые было так сложно сохранить и восстановить.       Намерение бежать из Демы вновь появилось у него после одной очень необычной виалистской мессы. На ней было немного людей, собранных из всех районов, и все Девять епископов - но главная роль в церемонии, разумеется, принадлежала Нико. Лишь намного позже "Мигель" понял, что, по всей видимости, все собранные там горожане носили клеймо проваленной попытки побега.       Месса была необычной не только поэтому: на ней он, да, наверное, и все остальные, услышали пение Нико - казалось бы, чистой воды сумасшествие, учитывая звучание его голоса в обычной речи, но на деле все оказалось далеко не так ужасно, как можно было ожидать. Хотя, возможно, он был более снисходителен к вокальному мастерству Нико, потому что примерно на середине длинной то ли молитвы, то ли баллады, имевшей, несомненно, гипнотический эффект, он различил странное эхо, будто бы раздававшееся из длинного коридора, выложенного камнем. Когда отзвучали последние звуки мощного, нечеловеческого голоса епископа, "Мигель" задержался, будто бы желая обратиться к своему покровителю, а сам смог подглядеть, какую секретную, почти незаметную из зала дверь в стене закрывает Нико. С этого момента стал зреть его план побега, через несколько недель приведенный в исполнение.       После воспоминания о мессе, почти не тронутого епископами за все измазывания и чистки, память снова становилась зыбкой и ненадежной. Почему "брат" бежал вместе с ним? Он рассказал ему о своем плане или возвращенный Бандито сам обо всем догадался? Он согласился провести его через подземные туннели или товарищ пробрался туда сам и столкнулся с ним, заплутав? Он был уверен, что они шли на юг, но, выбравшись за стены города, он точно видел встававшее прямо перед ними солнце... Как они добрались до лагеря? Была ли вправду на его коричневой куртке кровь "брата" - или это наложился обрывок другого воспоминания, кошмара, видения?       Сколько он пробыл в лагере во второй раз, вспомнить не удавалось совершенно - с равной степенью вероятности это мог быть день, месяц или год. Единственное - а, вернее, единственный - кого он запомнил максимально четко и кого не хотел выдавать епископам, это новый, да и, пожалуй что, первый полноценный лидер лагеря Бандитос, Факелоносец. Спокойный, рассудительный и весьма сообразительный парень немногим старше его самого. Как всякий хороший лидер, Факелоносец мог найти идеальный подход к каждому и, хотя был не особо говорлив в обычных ситуациях, своими редкими уверенными речами вдохновлял и сплачивал всех Бандитос как никто иной.       "Брат" сразу же стал одним из его ретивейших сторонников и помощников, и после этого их пути с "Мигелем", которого тогда звали еще как-то иначе, окончательно разошлись. "Мигель" был готов доверять Факелоносцу и на самом деле был рад тому, что у новых Бандитос наконец появился тот, кто был готов взять на себя ответственность за весь лагерь - но что-то его при этом неуловимо беспокоило. Вряд ли то, что лидер Бандитос предпочитал настоящему имени кличку - не он один так делал. Тогда что же?..       В поле зрения неожиданно попалось мельтешение в дальнем правом углу камеры. Сердце екнуло, стоило "Мигелю" за долю секунды распознать причину мельтешения: десятки, если не сотни, отвратительно крохотных черных пауков копошились в тени, клубясь словно дым или пыль. Он вздрогнул, резко повернул голову в ту сторону, поморщившись от хруста шеи, и на мгновение замер в растерянности: в углу было пусто. Сморгнув, он на короткий миг вновь увидел мелких тварей, рассыпавшихся уже по всему полу, а широко распахнув глаза не нашел ни одного паука. С запозданием до него дошло, что никаких пауков не было вовсе - воспаленное сознание лишь одаривало его очередными галлюцинациями.       - Мигель, - вдруг вновь позвал из-за стены Никс.       - Да? - обрадовавшись причине отвлечься от от пугающих видений, вскинул голову он.       - Но если ты не Бандито... - немного замявшись, начал парень. - Где ты вообще был за пределами Демы?       - О... - "Мигель" немного смешался от такого вопроса, но все же, чуть помедлив, ответил. - Я вышел к морю... И пытался уплыть отсюда. Слышал про Волдсой?       - Слышал, - Никс несколько оживился. - Говорят, там живут удивительные рогатые существа, умом не уступающие человеку! Ты видел их там?       - Я... Не добрался до острова, - с некоторым смущением ответил он. - Честно говоря, я вообще не планировал ступать на него. Но никакие мои планы не исполнились, потому что мой самодельный плот разбило о камни.       - А куда же ты планировал отправиться, если не на Волдсой?       - Я хотел бы отправиться... Дальше.       - Дальше?       - Увидеть, что находится дальше острова. Я думал, что, может быть, исследуя те места, что мы пока не знаем, я смогу добраться до другой большой земли. Найти другой город. Может быть, найти другой континент.       На пару секунд Никс замолчал, а затем спросил - недоверчиво и отчасти оскорбленно:       - Но почему ты не предложил эту идею нам? Вместе у нас было бы больше шансов на успех!       - Разве ваша основная миссия - не спасение людей из Демы?       - Да, но знай мы больше о том, что лежит за пределами Тренча, мы были бы способны продумать запасной план. Укрывать людей в лагере и воспитывать из них бойцов - одно дело, а узнавать, куда можно двигаться после - совсем другое.       - Бойцов? - выцепив слово, насторожился "Мигель".       - А кого еще? - искренне удивился Никс. - Бандитос сражаются за свободу каждый день, и однажды - уже совсем скоро! - мы дадим Девяти решающий бой. За себя и за всех.       - Думаешь, вы сможете их одолеть? - недоверчиво приподнял бровь он.       - Факелоносец так думает, - убежденно ответил парень. - Он верит в Клэнси.       - Клэнси? - имя казалось смутно знакомым, хотя он и не мог припомнить, где его слышал. - Кто это такой, раз ему готов довериться сам Факелоносец?       Никс за стеной с присвистом втянул воздух.       - Ну ты даешь! - частью с укором, частью просто шокированно воскликнул он. - Сколько же ты тут сидишь, если не знаешь про Клэнси?!       - Спроси чего полегче, - вяло огрызнулся он.       Нестерпимо защипало в глазах, и только сейчас он понял, что не моргал последние пару минут, боясь вновь увидеть паучье месиво на каменном полу. Закрыв лицо ладонями, он позволил себе сомкнуть веки, и тут же в черноте под ними проступили красные, желтые, зеленые и синие круги и пятна - словно в жутковатом калейдоскопе.       Калейдоскоп... Преломление света в цветных обломках стекла и зеркалах. Беспрестанное движение, складывающаяся на миг статичная картинка - и вновь хаос. Таким перед ним впервые предстал Пролив Паладина.       Он давно думал отправиться на морской берег, о котором иногда судачили Бандитос. После того, как "брат" окончательно позабыл о нем, дни в лагере превратились в рутину - да, по сравнению с Демой, они все равно были насыщены событиями, общением, планами, эмоциями, самой жизнью, но все же второе пребывание в лагере запомнилось ему настолько смутно, что задерживаться на тех днях, вспоминая все произошедшее с ним, было вовсе не обязательно. Большую часть времени люди были заняты делами насущными - заботились о еде, одежде, жилище, медпомощи для пострадавших во время рейдов или простых похождений по Тренчу. Факелоносец был озабочен состоянием лагеря, организацией вылазок в город, охраной периметра и еще тремя десятками вещей, поэтому приставать к нему еще и с просьбой собрать отряд для осмотра побережья "Мигель" не стал - просто отправился туда сам в первый же свободный день.       Изначально он не планировал задерживаться на берегу, не планировал строить плот и куда-то плыть. Честно говоря, впервые взглянув с крутого склона на переливчатую водную гладь, он чуть было не решил вернуться обратно в лагерь - настолько внушительным выглядело море. Но в конце концов прагматический интерес победил, и он спустился на холодный галечный берег, вдоль которого были разбросаны задубевшие от времени и сырости коряги, стволы деревьев и толстые ветви.       Вот тогда-то и объявилась она - одна из девушек лагеря с густыми черными волосами и ярко-желтой жилеткой поверх черного свитера. Кажется, она даже не назвалась - просто увидела его попытки связать тяжелые деревяшки одолженной в лагере веревкой и подошла помочь. Он ничего не спрашивал, она ничего не говорила; так и работали в тишине, создавая плот. Он немного опасался, что тяжелое старое дерево попросту потонет, но, столкнув плот на воду, они смогли поздравить себя с победой. Смастерив пару длинных весел, они решили на пробу проплыть вдоль берега, а затем вернуться в лагерь и сообщить о проделанном; разумеется, принесенные рюкзаки стоило оставить на суше, чтобы, в случае чего, не испортить вещи.       То смутное ощущение опасности и подвоха, которое не покидало его в лагере, наконец оправдало себя, когда девушка в желтой жилетке резко столкнула его с плота.       Он плохо запомнил последующие минуты: серая ледяная вода, вмиг ставшая угрозой одежда и обувь, тяжелое дерево над головой, удары по рукам, чужие пальцы, легкие, горящие огнем - все смешалось в дикой борьбе за жизнь. Перед падением он едва успел заметить, что плот отошел слишком далеко от берега, и даже сейчас, столько времени спустя, он помнил тот нечеловеческий ужас, одновременно сковавший его и придавший сил из-за осознания того, что он может не доплыть до суши.       Во время борьбы в воде и под водой ему удалось стащить с плота и предавшую его девушку. Сражаясь за глотки воздуха, они и не заметили, как течение оттащило их в сторону, к торчащим из воды острым камням. Плот сперва застрял между ними, а затем накатывающие волны и его борьба с девушкой начали разламывать старое дерево. В хаосе воды, камня и острых щепок они расцепились и, пытаясь высунуться из воды, он налетел спиной на один из камней. От удара головой он потерял сознание - и очнулся лишь ночью, на незнакомом берегу, окруженный обломками разбитого плота.       Как он взобрался по склону наверх, где брел, спотыкаясь и валясь в грязь, как нашел ту пещеру, где снова отключился - он не помнил. Его лихорадило еще несколько дней, проведенных в той пещере, и лишь каким-то чудом он смог выжить. Удалось ли это той девушке, "Мигель" так никогда и не узнал.       После того, как ему чуть полегчало, он нашел в себе силы выбраться наружу и отыскать еду. Окрестности были ему незнакомы, но он не думал, что мог оказаться где-то помимо Тренча - растения и пейзажи в принципе были теми же. Он провел рядом с той пещерой еще, должно быть, несколько недель, приходя в себя и понемногу осматриваясь, а затем двинулся в путь. Он больше не хотел возвращаться к Бандитос, туда, где его предали уже дважды. Он не хотел возвращаться и в Дему, зная теперь о том, что лежит за ее пределами, и о том, что творится внутри нее. Он мечтал найти такое место, где никто больше не будет его тревожить. Место, где он никому не будет нужен, место, где ему больше не придется полагаться на других людей или нелюдей. Место, где он сможет просто жить.       И он нашел его. Спустя долгие месяцы скитаний, недели, проведенные то здесь, то там, в попытках прижиться, дни, проведенные в убежищах от то и дело появлявшихся на горизонте епископов, он нашел его.       Луг желтых цветов. Тихое, спокойное, пустое место, в котором было безмятежно и безопасно. Он прятался там от рыскавших тогда по Тренчу епископов: Ветомо и Андре. Просто лечь в траву, укрыться в море желтых лепестков, в тени прочных стеблей и мягких листьев — ничего больше не требовалось, чтобы быть в безопасности от них. А лежать так он мог часами: неподвижно, молчаливо разглядывая плывущие по небу облака, зная, что в бездействии — спасение. Он хотел построить себе дом там, посреди этого луга в небольшой ложбине. Навсегда спрятаться от кошмаров и принуждений Демы в ярко-желтом цвете.       Но они пришли и на этот луг. Новые, иные, более преданные делу и организованные обитатели лагеря Бандитос. Шумные, торопливые, целеустремленные Бандитос, не желавшие оставить его в покое. Никого из них он не узнал - и они не узнали его. Они собирали цветы и радостно звали его с собой, будто не видя, с каким ужасом и отвращением от смотрит на то, как они срывают желтые соцветия и бутоны. Он понял, что у него вновь отобрали право выбора. Он пошел с ними, снова назвался каким-то иным именем, прикидывался, что рад встрече с ними, что с трепетом внимает рассказам про Дему, и с восторгом — про свершения Бандитос. Ни Факелоносца, ни "брата" в тот раз в лагере не было - а знакомое чувство угрозы было. Прожив в лагере несколько дней и чуть свыкнувшись с обстановкой, он вызвался пойти в дозор — и ушел.       Он не предавал их, не менял своих убеждений, не поддавался влиянию Демы или каких-то иных сил, нет. Он просто хотел наконец остаться один, в тишине и покое. Без необходимости выбирать сторону, сражаться со своими страхами, спасать других и разделять общий груз ответственности. Без страха снова оказаться преданным. Он не хотел впутываться во все это снова.       У него не было ничего - ни четкой памяти, ни планов, ни дома. Бандитос хотели и могли это дать. Но самого важного они бы не дали ему ни за что: они бы не дали ему спокойствия. Повстанцы и покой - вещи несовместимые, он это понимал. Гнусно ли не желать помогать другим, хотя тебе уже стремятся помочь? Наверное. Но он не был обязан этим Бандито ничем - не они открыли ему тайный проход под Башней, не они помогли ему найти тот луг, не они рассказали про Волдсой. Они лишь были второй стороной противостояния, в котором он не желал участвовать вовсе.       Как давно это было? Он не мог вспомнить. После ухода из лагеря он вновь отправился скитаться по Тренчу, надеясь отыскать ту самую третью сторону, не вовлеченную в противостояние епископов и Бандитос. Возможно, где-то на подкорке еще сохранились теплые воспоминания о гнезде красноперых и, сам того не понимая, он надеялся найти его. К морю больше он не хотел возвращаться: от одной мысли о новом плавании бросало в дрожь. Потому он бродил по скалистым ущельям, редким рощицам и развалинам неизвестных каменных строений, не задерживаясь нигде подолгу и почти все время проводя в тишине.       Гнезда или того древнего кладбища он так и не нашел, но вместо этого в конце концов выбрел обратно к Деме. Скорее всего, его заметили кружащие над стенами стервятники, потому что всего через несколько дней после того, как он развернулся к городу спиной и отправился блуждать дальше, его настиг Лисден. Это случилось поздним вечером, на вершине древнего осыпающегося утеса, почти наполовину заросшего мхами и травами. Бежать оттуда было некуда, а прыгать вниз - в высшей степени неразумно. Поэтому он позволил Лисдену приблизиться к нему и возложить руки на шею, а затем, несмотря на то, что сердце, казалось, вот-вот разорвется от ужаса, прежде чем тьма захватила его сознание, повел себя столь же отчаянно и дерзко, как Бандитос: плюнул епископу в лицо.       Сколько времени прошло с того момента, он не знал. Дни в заключении были весьма неразнообразны, полны боли и ужаса. Он даже не мог уже вспомнить всего, что с ним делали, но изуродованное тело могло рассказать все само. Он был уверен, что минимум трижды его топили во время допросов, но была ли эта пытка настоящей или вызванной из воспоминаний - сказать он не мог. Своевольное перекраивание его памяти обернулось неудобством для самих епископов: они не могли выудить нужную им информацию из его воспоминаний, поскольку не знали достоверно, что происходило с ним по-настоящему, а что было творением искалеченного разума. Почему они считали, что он это знает, он так и не понял.       Почти все время заключения он провел в одиночестве: лишь дважды в соседней камере появлялся кто-то другой, видимо, столь же опасный и важный для Девяти. В первый раз это была девушка, к которой ее епископ - кажется, Сакарвер - обратился "Энн". Она провела в камере всего пару дней, и за все время не сказала ни слова; "Мигель" сперва предположил, что у нее повреждены голосовые связки, но однажды услышал ее громкую ругань на одном из верхних этажей, и решил, что она просто не хотела говорить с ним через стену. Насколько он смог понять, ее повесили вскоре после поимки. Затем последовал еще один период одиночества, и вот, наверное, пару недель назад, в соседней камере оказался Никс.       Это не радовало ни капли.       Потерев глаза, он убрал руки от лица. Что-то тут же снова отвлекло его, мелькнув на самом краю поля зрения, выдернув из воспоминаний и вернув в настоящее. Повернув голову и вновь скривившись от противного ощущения в шее, он убедился, что промелькнувшее видение было очередной галлюцинацией. Кажется, это было что-то крупнее паука, но конкретнее он сказать не мог - не успел разглядеть.       - Мигель, - позвал Никс, чем-то зашуршав со своей стороны.       - Что? - мрачно отозвался он, вернувшись к прежней позе и продолжив буравить взглядом исцарапанную дверь.       - Неужели в тебе совсем не осталось надежды? - спросил неожиданное парень. - Не осталось воли к жизни, желания все изменить? Веры в себя? Хоть во что-нибудь? Он тяжело и шумно вздохнул, а затем откинулся на койке, уперевшись спиной в стену, и закрыл глаза.       - Я слишком устал, Никс. Ответь на свои вопросы сам.       - Я совсем ничего о тебе не знаю, как мне ответить? - Никс явно покачал головой с неодобрением. - Мы говорили столько раз, не зная, сколько времени нам отведено, и все равно ни разу мне не удалось вывести тебя на откровенность. Разве тебе не хочется поделиться хоть чем-то?       - Зачем? - пожал плечами он, поморщившись от этого телодвижения. - К тому же, нас могут подслушивать. Тебе не приходило это в голову?       Последовала короткая пауза, затем Никс неуверенно спросил:       - И все же я не понимаю: как с таким нигилистическим отношением к миру ты умудрился натворить чего-то настолько ужасного для Девяти, что они готовы на все, лишь бы вырвать у тебя информацию, которую ты так тщательно скрываешь?       Он хмыкнул и иронически ответил:       - Ну, нигилисту ведь терять нечего, верно? Хотя... Я бы не сказал, что причисляю себя к нигилистам - кое-что важное для меня в этом мире еще существует.       - И что же это? - живо поинтересовался Никс.       Он задумался, открыл глаза и взглянул на холодный серый потолок. По камню давно пробежали тонкие трещины, по которым предпочитали протекать ручейки воды. Где-то в углу еле слышно падали капли холодной мутной воды. Все в этой камере дышало отчуждением - все, включая и его самого.       Наконец он решился ответить.       - Скажи, Никс, - прикрыв глаза, издалека начал он, - ты ведь знаешь, что Дема — не наш дом?       - Разумеется! - даже немного возмущенно откликнулся парень за стеной. - Дема — ничей дом. Поэтому мы и бежим отсюда. Поэтому хотим помочь выбраться остальным.       - Это понятно, - кивнул он, - но я не совсем о том говорю. Я хотел сказать — ты ведь знаешь, что никто из нас не был рожден здесь?       Наступила короткая пауза.       - Что ты имеешь в виду? - наконец недоумевающе проговорил Никс.       - Ты ведь никогда не видел здесь детей.       - Что за бред, видел, конечно!       Он терпеливо вздохнул. От жуткой мигрени не получалось правильно подобрать слова.       - Я не так выразился. Да, дети здесь есть — но нет младенцев. Вспомни, ты ведь никогда не видел ни одного малыша, который даже говорить толком не умеет. Ни в одном из районов нет родильных домов. В Деме не рождаются дети.       Снова повисла пауза — Никс пытался свыкнуться с очевидной информацией, которой раньше не уделял внимания, и из-за этого сейчас чувствовал себя ошарашено. Наконец он с присвистом выдохнул и чуть тише, надтреснутым голосом спросил:       - Но… Как? Откуда тогда мы все здесь взялись?!       - Хотел бы я знать, - невольно пожал плечами он. - Но это я знаю точно: ни мы, ни кто-либо еще не были рождены в Деме. Здесь не рождаются, а только умирают. Дема — город-призрак, кормящийся душами тех, кого медленно убивают епископы, не позволяющие никому вспоминать об этом.       Снова наступила тишина. Он прекрасно понимал шок Никса: в нем сейчас смешались не только удивление, страх и злость, но, в том числе, обида и некоторое разочарование. Знать, что Бандито бунтуют против Демы, которая до сей поры была и олицетворением власти Девяти, и старым, привычным с самого начала домом, означало ощущать некую потаенную гордость и в то же время скрытую печаль: бунт против чего-то родного, но при этом прогнившего насквозь, хоть и печалил, но и приводил в восторг. Теперь же Никсу предстояло свыкнуться с мыслью, что в Деме в принципе не было ничего для него родного. "А бунтовать против того, кто в свое время просто похитил тебя, гораздо менее круто, чем бунтовать против того, кто действительно все это время был тебе родным," — с неприятным злорадством подумал он.       - Но я помню рождение сестры, - неожиданно вновь нарушил тишину Никс. - Ты ошибаешься, Мигель. Я помню ее! Орла, моя сестренка - я помню ее во младенчестве!       Он буквально чувствовал через стену, как парня трясет от смеси шока, отрицания и страха. Никс цеплялся за последний аргумент, который у него оставался - и до смерти не хотел замечать, что этот аргумент легко опровержим.       - А еще ты помнишь годы покорности виализму, который до определенного момента казался единственным, ради чего стоит жить. Еще ты помнишь сотни счастливых и приятных моментов, связанных с жизнью в Деме. Помнишь вдохновение и чувство безопасности, которые дарили встречи с Девятью. Помнишь десятки других людей, с которыми объединяло одно это - покорное служение и почитание, никогда не казавшееся проблемой. Если все это - ну или, по крайней мере, большая часть - было ложью, то почему ты так уверен, что воспоминания о детстве Орлы правдивы?       - ...Если рассуждать так, то вообще ничему нельзя верить. - В голосе Никса зазвучали истерические нотки. - Все эти... Манипуляции с памятью... Петли и циклы... Как знать, что было на самом деле, а что тебе внушили?! Может, у меня и сестры-то никогда не было?!       - Не сходи с ума, - осадил юношу "Мигель". - Воспоминания о людях изменить сложнее, чем воспоминания о событиях, через которые вы друг друга узнали. Если тебе в память впихивали несуществующего или несвязанного с тобой человека, он зачатую вызывает иррациональное раздражение или страх. А если тебя пытались заставить забыть определенного человека, ты нередко видишь его во снах... Или в галлюцинациях.       - ...Как? - спустя несколько минут ошеломленной натянутой тишины просипел Никс - "Мигель" едва смог расслышать вопрос. - Как это возможно - жить, зная... Зная такое?       - Понятия не имею, - честно признался он. - За свою жизнь я узнал столько странных и жутких истин, что уже не верю, что в моем существовании есть какой-либо смысл. Правда освобождает - но она же может тебя уничтожить. Я попусту трачу свое время, особенно сидя тут. Будь мы в Тренче, я бы умолял тебя меня убить. Но мы здесь, и предоставлять такого удовольствия епископам у меня нет никакого желания.       Никс пораженно молчал. Его колотила нервная дрожь, из-за чего "Мигель" слышал тихий звон подрагивающих цепей и шуршание койки.       - Можешь ли ты теперь ответить на собственный вопрос? - выждав пару секунд, произнес он. - Что еще важно для меня? Что держит на плаву?       - ... Желание сохранить свои познания в тайне от Девяти? - предположил Никс тихим голосом.       - Почти, - наклонил голову он. - Желание доказать им, что они бессильны перед такими как я - живущими лишь в пику их восхваления смерти. У Бандитос есть планы на будущее, на спасение и на битву - у меня есть только наглость и принципиальность. Они не спасут меня от казни, но, по крайней мере, я не позволю Девяти узнать ничего из того, что они хотят. А им нужны сведения не только о тайных выходах из Демы, жителях Тренча и его географии, но и о том, что позволяло мне противостоять им так долго. Я сам все никак не мог понять, что же это - оказалось, простое желание покоя. И знаешь, хоть я не единственный с такой философией, другие такие люди гораздо лучше меня в этическом плане. Они готовы сражаться, а не просто бежать, строить будущее, а не волноваться лишь о настоящем... И мне все же любопытно: есть ли планы на будущее у вашего вдохновителя Клэнси - и знает ли он в полной мере, против чего выступает? Я очень на это надеюсь.       В тишине повисшей паузы он вдруг отчетливо услышал эхо медленных шагов в длинном коридоре за дверью. Сердце невольно забилось чаще.       - Ты весьма стар душой, - помолчав немного, с тихим вздохом проговорил Никс, - но мудрости тебе это не прибавляет.       Он лишь молча слегка улыбнулся, не снизойдя до ответа.       Шаги неторопливо приближались к двери его камеры. Через четверть минуты он различил знакомый шорох подола мантии, и застучавшее было быстрее сердце на миг замерло от ужаса. Затем оно продолжило биться размеренно, но учащенно, и каждый удар теперь отдавался в горле и висках. Живот скрутило, пальцы бесконтрольно задрожали; он стиснул кулаки и сменил позу, сев ровно и опершись руками о колени. Холод, мигрень, боль избитого тела - все отступило на второй план.       - Никс, - тяжело сглотнув, позвал он парня.       - Да?       - Ты был прав.       - Насчет чего?       - Насчет знамения. Он уже идет сюда. Я слышу его.       Из-за стены раздался странный звук - что-то среднее между рвотным позывом и судорожным вздохом. За странным звуком последовал резкий лязг цепей и шорох - видимо, Никс изо всех сил вжался спиной в стену, подняв ноги на койку. Как ни странно, от его реакции "Мигель" ощутил некоторое облегчение. Наверное, что-то приятное было в знании, что хотя бы одному человеку не плевать на его скорую смерть.       - Никс, слышишь меня? - собравшись с силами, снова позвал он.       Послышался какой-то шорох, но юный Бандито не ответил. "Мигель" догадался, что его, верно, парализовал страх, поэтому не стал повторять вопрос и лишь продолжил говорить, ускоряясь с каждой фразой:       - Слушай, буду честным: я не верю, что тебе удастся выбраться, и вряд ли у тебя осталось много времени. Я не Бандито и не люблю их - и на то у меня есть свои причины. Может быть, тем из них, кто доверятся Факелоносцу и его другу, в итоге удастся победить, я не могу знать. Но это было бы правильно, это бы наконец принесло нам всем покой... Но сейчас мы с тобой здесь, и у нас больше нет шансов. Поэтому я хочу, чтобы ты знал, что с тобой сделают. Что сейчас сделают со мной...       Он сглотнул: шаги уже почти достигли двери. Глубоко вздохнув, он заговорил еще быстрее, напряженно таращась на исцарапанный металл двери.       - Отчаявшись вытянуть сведения из тебя живого, они попытаются вытянуть их из тебя мертвого. Для таких как мы обычно предусмотрена казнь через повешение, на которой присутствуют все Девять. Они позволят выбрать измазывание перед казнью, этакий акт гуманности, который на самом деле позволит им потом проще захватить твой труп. Единственный шанс не выдать им свои тайны после смерти - повредить голосовые связки. Но от участи, так сказать, непочетного Избранного это тебя все равно не спасет.       Шаги остановились у самой двери и послышался шелест одежд: видимо, епископ доставал ключи. Понизив голос и стараясь успокоить бешено стучащее сердце, он закончил:       - Да, это страшно. Но куда важнее - это обидно. Столько времени идти против системы, искать выход из места, где единственная твоя ценность - это способность умереть, переживать взлеты и падения, и в итоге все равно проиграть... Множество раз в своей жизни я мечтал умереть - но именно сейчас как никогда мне хочется жить. Но это... Уже невозможно.       Он разжал кулаки и расправил плечи.       - Так что последнее, что я могу сделать - притвориться, что мне не страшно. Притворись и ты, Никс. У тебя еще есть возможность действительно в это поверить.       Время вышло. Он глубоко вздохнул и приказал себе не выдавать свой страх.       Дважды щелкнул замок исцарапанной металлической двери. Никс за стеной наконец отмер - испуганно охнул и хлопнул себя ладонью по губам. "Мигель" не издал ни звука - лишь чуть приподнял и наклонил голову, пронзив нарочито сардоническим взглядом подавшуюся с громким скрежетом вовнутрь дверь.       В черном прямоугольнике дверного проема стояла знакомая фигура в красной мантии. В ответ на взгляд исподлобья епископ медленно поднял руки и протянул их навстречу заключенному.       - Время, Эйнар, - глухим нечеловеческим голосом прогудел Лисден. - Идем.       Тот, кого назвали Эйнаром, медленно поднялся с жесткой койки, хрустнул шеей, сунул руки в карманы грязного худи и шагнул вперед, не сводя глаз с полускрытого вуалью лица епископа. Страха в них не было - лишь насмешливость и усталость.       - Который час? - тихо и спокойно поинтересовался он, остановившись в шаге от Лисдена.       - Утро, - ограничился размытым ответом тот, наконец опустив руки.       - Что ж, спасибо тебе, - повысив голос, чтобы его точно услышал и понял Никс, произнес "Мигель". - Идем.       Лисден отступил в сторону и приглашающим жестом указал ему на темноту сырого коридора. "Мигель" последний раз вдохнул сырой холодный воздух своей камеры и переступил порог, глядя прямо перед собой. За его спиной, в соседней камере, отделенной от этой толстым слоем камня, послышался звон и шорох - видимо, Никс все же переборол себя и встал на койке. Он на мгновение замер посреди прохода, прислушиваясь.       - Sahlo folina, - тихо и хрипло послышалось из-за стены. - Sahlo folina.       Дверь за спиной "Мигеля" захлопнулась с жутким металлическим скрежетом.