Дракон и солнце.

Я взрываюсь. — Это. Полная. Хуйня, Уизли. Палец врезается ему в грудь — резко, без предупреждения. Он отшатывается, будто я приложил его заклинанием. — Ты вообще думал? Хоть раз? Или у тебя всё по старой схеме — сначала орёшь, потом пытаешься понять, что, блядь, сказал? Рона срывает мгновенно — злость в нём рвёт с места. Он толкает меня в плечо, грубо, без магии. Я не успеваю договорить. Он и не собирался слушать. — Я думал?! — Рона рвёт с места. Он краснеет пятнами, слова летят комьями. — Это ты должен был думать, Малфой! Ты! Тот самый, кто решил довериться девчонке, которая служит Волдеморту! — Мы все ей доверились! — орёт Гарри. Я замолкаю. Не потому, что мне нечего сказать. А потому что ярость поднимается так резко, что на секунду я боюсь — если открою рот сейчас, кто-то здесь не выйдет на своих ногах. — Повтори, — выдыхаю я. Слишком тихо. Рон не собирается останавливаться. Он уже разогнался — и назад дороги нет. — Ты поверил той, кто с ним заодно! — он орёт, захлёбываясь словами. — Кто работал на него, Малфой! На него! И из-за тебя мы— — ЗАТКНИСЬ. Я шагаю вперёд так резко, что стул на пути с визгом летит по полу. — Ты вообще понимаешь, что несёшь? Или твой мозг настолько перегрелся от страха, что ты теперь просто плюёшься обвинениями, не разбирая, куда летит слюна? За спиной Поттер выдохнул сквозь зубы: — Блядь… — О да, конечно, — Рон усмехается криво, с наслаждением. — Всё как обычно. Малфой не виноват. Малфой ни при чём. Малфой просто повёлся на смазливую морду — и теперь ждёт, что мы все это проглотим. — Так, нахрен все отошли! — орёт Фоули. — Рон, прекрати! Малфой только что едва не сдох! Поздно. Я хватаю Рона за грудки так резко, что его дёргает вперёд. Стул за спиной грохочет. Гарри вскакивает мгновенно, почти рефлекторно, втискивается между нами, выставляя руки — будто ещё можно остановить столкновение, которое уже началось. У меня дрожат руки. Не от усилия. От ярости. Но Рон, конечно, принимает это за оправдания. — Ты даже не представляешь, что произошло, — шиплю я ему прямо в лицо, почти не разжимая зубов. — Ни хрена не представляешь, Уизли. Ты не видел— Уизли хватает меня в ответ — резко, зло. Гарри наваливается плечом, хватает руками, ломая захват и буквально расталкивая нас в разные стороны. Я обрываю себя на полуслове. Глотаю остаток фразы, как яд. Потому что если продолжу — скажу лишнее. Скажу то, что не получится забрать обратно. То, за что потом приходится платить. Поттер всё ещё держит меня — ладонями в грудь, жёстко, будто страх у него быстрее слов. — Да угомонитесь вы уже… оба… — бормочет он. Рон кивает. Медленно. Почти удовлетворённо. Как человек, который думает, что нашёл трещину. — Вот именно, Малфой, — резко бросает он. — Мы не видели. Слова падают, как выстрел. Я сжимаю челюсти так крепко, что сводит виски. — Если ты продолжишь в том же тоне, — говорю я тихо, выверенно, почти спокойно, — я выбью тебе зубы. Одного раза хватит, чтобы ты понял: я не шучу. Рон ухмыляется. Криво. Зло. В глазах — всё сразу: обида, боль, усталость. И тот самый лютый страх, который он отчаянно прячет за злостью. — Ты ведёшь себя так, будто она святая, — бросает он. — Будто мы не на войне. Будто она не— Он запинается на долю секунды. Не потому, что сомневается. А потому, что выбирает слова. — …загнала нас на смерть. Меня рвёт изнутри. Что-то острое, холодное поднимается в груди, расползается под рёбрами — как лезвие, которое медленно проверяют на остроту. — Рон, заткнись! — Гарри срывается наконец. Резко. Громко. Почти в отчаянии. Он всё ещё держит меня на расстоянии, не отпуская. — Ты сейчас несёшь полную хрень, ты вообще себя слышишь?! Малфой даже не договорил, что произошло! Фоули тоже ломается — голос грубый, уставший, с хрипом на срыве: — Так, всё, хватит, парни! — он делает шаг вперёд. — Мы тут не друг друга добивать собрались. Хотите подраться — идите на улицу. Но после доклада. Здесь война, если кто забыл. Я смотрю Рону прямо в лицо. Голос выходит почти ровным. Почти чужим. — Ты не знаешь, о чём говоришь. — А ты? — Рон вскидывает подбородок, упрямо, с вызовом. — Ты хоть что-нибудь знаешь, Малфой? Кроме того, как вечно бежать за теми, кто тебя использует? Это попадает точно в цель. Ровно туда, куда он и целился. Кулаки сжимаются сами собой. Желание врезать ему становится почти материальным — плотным, горячим, требующим выхода. Гарри снова лезет вперёд, сильнее упирается руками мне в грудь. Голос у него уже сорван — злой, резкий, от бессилия: — Заткнись, Рон! Это не помогает чёртову делу! — Я всё вижу, Малфой, — Рон смотрит прямо на меня. — Она несёт за собой дерьмо Реддла. А ты решил, что можешь просто закрыть на это глаза. За всех нас. Сбоку раздаётся голос Джорджа. — Я согласен с Роном, — говорит он спокойно. Без злости. Без нажима. — И, если уж на то пошло… — короткая пауза. Слишком выверенная. — Так же думает большинство в Ордене. Я закрываю глаза на мгновение — чтобы не видеть их. Всех сразу. — Её прошлое — не твоё дело, — бросаю я. Голос выходит жёстким, отрезанным, без эмоций. — И не твоё право это обсуждать. Или осуждать. — А наше будущее? — Рон взмахивает рукой, задевая воздух, людей, войну. — Вот это — наше дело. И если она нас подставила— — Она никого не подставляла, кроме самой себя! — срываюсь я. Тишина падает мгновенно. От дверей раздается громкий выдох. Гермиона. Жёсткая. Уставшая. Только из лазарета — и всё ещё на ногах, будто отказалась упасть просто из упрямства. Она ничего не говорит. Вы двое сейчас уничтожите друг друга. А мир тем временем всё ещё горит. Это написано у неё на лице. Рон дышит тяжело. Грубо. Через сжатые зубы. Я — тоже. Воздух в груди застревает, будто не решается доходить до лёгких. Он выпрямляется медленно, словно собирает себя по кускам, стягивает остатки в кулак — и бросает последнее. Без крика. Почти устало: — Ладно. Тогда объяснись, Малфой. И это тот самый вопрос. Не громкий. Не резкий. Тот, который режет изнутри — без крови, но до кости. На секунду мне кажется, что я могу не выдержать. Но я поднимаю голову. Смотрю ему прямо в глаза. — Она спасла нас, Рон, — говорит Гермиона вместо меня. Мягко. Неуместно мягко. Эта правда ложится на грудь тяжёлым грузом — и я вдруг понимаю, что не готов её держать. Гермиона что-то добавляет. Я уже не слушаю. Слова проходят мимо, как шум. Я закрываю глаза на секунду, прижимаю пальцы к векам, до белых вспышек. И всё возвращается. Кровь. Красная. Слишком красная — не та, к которой привыкаешь на войне, а живая, тёплая, пугающе яркая. Она была повсюду. На камне — в трещинах, в выбоинах. На её пальцах — скользкая, липкая. На платье — тёмными, расползающимися пятнами, будто ткань медленно тонула. Я помню, как она захлёбывалась. Как дыхание рвалось, срывалось в короткие, хриплые толчки — будто лёгкие больше не знали, как дышать, будто тело забыло самый базовый навык. Каждый вдох давался с усилием. Каждый выдох — как последний. Её хрипы резали слух, цеплялись за сознание, застревали там, не отпуская. Они были неровными, влажными, слишком громкими в этой тишине. Я слышал их. И ничего не мог сделать. Её взгляд. Я запомню навсегда. Он был слишком ясным. Слишком спокойным для происходящего. В нём было сожаление — не о себе. О том, что я это запомню. И решение. Уже принятое. То, которое я не смог бы остановить — даже если бы понял все раньше. Солли протянула руку. Не ко мне. К нему. Резко. Без колебаний. Как отрезают лишнее. Пальцы дрожали, испачканные в крови. Но страха не было. Был только выбор. Моя грудь сжимается так, будто что-то внутри пытается вырваться — проломить рёбра, выдавить воздух, вдохнуть за меня. Тело не справляется. Оно отстаёт. Я чувствую не сцену — удар по собственной психике. Будто меня выдёргивают из тела и ставят рядом, лицом к происходящему. Смотри. Не моргай. Беспомощно. Без возможности отвернуться. Без права закрыть глаза. Чары держали мёртвой хваткой. Магия рвалась, трещала, крошилась — под руками, под зубами, внутри костей. Я бился в неё как мог, — и всё равно она не отпускала. Крик застрял внутри. Уперся в горло. Вышел пустым выдохом — обжёг изнутри и исчез, так и не став звуком. А потом — тьма. Не провал. Не сон. Как будто кто-то просто выключил свет прямо изнутри моего черепа. Сознание возвращается рывком. Слишком резко. Как будто меня вталкивают обратно в тело без предупреждения. Холодная земля под спиной. Влажная. Жёсткая. Запах сырости бьёт в нос раньше, чем приходит мысль. Густой, тяжёлый, с примесью гниющей травы и мокрой земли. Не замок. Не подземелья. Не та комната, где всё пошло к чёрту. Поле. Размокшая трава липнет к ладоням, тянется за пальцами, будто не хочет отпускать. Холод медленно пробирается под кожу, в мышцы, в кости. Над головой — серое небо. Рядом шевелится Гермиона. Она лежит на боку, дезориентированная, бледная, с дрожащими руками. Пытается приподняться, опираясь на локоть, морщится, будто мир вокруг плывёт и никак не хочет собраться в одно целое. Я поднимаю голову — и узнаю местность мгновенно. Линия холмов. Излом горизонта. Слишком знакомо. Мы в десяти километрах от Мэнорского леса. Точно выброшены — как мусор, как обломки после взрыва. И воздух… Воздух пропитан магией. Резкий след аппарации. Он режет ноздри, оседает на языке металлическим привкусом, будто само пространство здесь ещё не оправилось от того, кто нас выкинул. Гермиона вскакивает почти сразу, как пришла в себя. Резко, на адреналине. Бледная, как смерть. — Драко… где мы? А я… Я не могу ответить. Горло сжимает так, будто внутри застряла кость. Слова не проходят — застревают где-то между грудью и горлом, не находя выхода. Я пытаюсь вспомнить. Но после той секунды с Солли в голове всё развалено — как зеркало, разбитое на острые осколки. Ничего не складывается. Всё режет. Остаются только фрагменты. Гермиона смотрит на меня — и понимает всё. Не потому что я что-то сказал. А потому что скрывать уже нечего. — Чёрт… — выдыхает она тихо. Отводит взгляд, будто даёт мне секунду. Или себе. На мгновение прижимает ладонь к животу — жест почти незаметный, защитный. Этого хватает, чтобы понять: ей тоже плохо. Не как целителю. Как человеку. Она медленно опускается рядом со мной на землю. Потом осторожно, будто спрашивая разрешения, обнимает меня. Утыкается носом куда-то мне в плечо. Не крепко. Стараясь не задеть раны. И тихо, почти не слышно, шепчет: — Мне так жаль… Я делаю глубокий вдох. Он выходит рваным, неровным — будто лёгкие ещё не до конца помнят, как это делается. И реальность возвращается. В этот чёртов дом, переставший быть домом и давно уже ставший штабом. В стены, пропитанные усталостью, шёпотом, страхом и чужими решениями. К Рону. Он всё ещё смотрит на меня так, будто это я начал эту войну. Будто кровь, смерть и выборы — моя личная вина. Будто я впервые вижу такой взгляд. И я говорю: — Ты даже не представляешь, Рон… Пауза выходит сама. Как груз, который приходится держать обеими руками. — …что она отдала, чтобы мы были живы. Все молчат. Как будто боятся пошевелиться и уронить сказанное на пол. Гермиона, уже стоящая рядом со мной, смотрит на меня. Внимательно. Сжимает мое предплечье ладонью. Потом кивает. Без слов. Потому что она — единственная здесь, кто видел то же, что и я. И знает цену этим словам. — Я поделюсь воспоминаниями, — произносит Гермиона после короткой паузы и вытаскивает палочку. Рон открывает рот, чтобы ответить. И не может. Потому что в моём голосе больше нет злости. Нет защиты. Нет ярости. Только то, что сильнее любого крика. Потеря. И чувство, от которого не спрятаться и не оправдаться. Я снова не успел. Уизли резко втягивает воздух грудью. Слишком глубоко. Будто на секунду забывает, что именно должен чувствовать. Он молчит. Растерянно. Потерянно. Взгляд скользит по комнате, не цепляясь ни за кого. Потом челюсть дёргается. Рон собирает себя в кулак — грубо, неловко, как умеет. И его вновь накрывает. — Джинни пропала! — орёт он так отчаянно, что даже Гарри вздрагивает. — Пропала так же, как и Чарли! И знаете, что мы делаем?! Он обводит взглядом комнату — уже не растерянно. Дико. — НИ-ХУ-Я! Голос срывается, хрипит. Злость догоняет не сразу — она приходит следом за паникой, накрывает, рвёт фразы на куски, превращает слова в крик. — Мы сидим здесь и спорим! — его рвёт дальше, слова сыплются, он захлёбывается ими. — Спорим, пока наши люди исчезают один за другим! Пока их просто выдёргивают — а вы всё продолжаете слепо верить шпионке, которая, очевидно, втёрлась к нам в доверие! Он тычет пальцем в сторону стола — резко, зло, будто Солли действительно стоит там. Живая. Виноватая. Под прицелом. — Она водила нас за нос месяцами! — голос трескается. — Меся-ца-ми! А вы— Гарри уже тянется к нему, пытаясь перехватить, сбить темп, но Рон дёргается и с силой отшвыривает его руку. — А вы её защищаете! — Рон… — начинает Гермиона. — НЕ РОНКАЙ МНЕ ТУТ! — он срывается окончательно, на секунду закрывает лицо ладонью, будто пытается удержать то, что уже не держится. Гермиона моргает. Обиженно. Растерянно. Но не отступает. — Джинни не исчезла из-за Солли, — говорит она упрямо, цепляясь за логику, как за поручень. — Рон, подумай. Всё— — Ох, конечно! — Рон вскидывает руки к потолку, резко, почти истерично. — Всё не так, как выглядит! Давайте ещё раз включим чудо анализа и будем надеяться, что враг играет с нами в честную партию! Он разворачивается к Гарри — слишком резко, будто ищет, на кого ещё можно опереться. — И ты туда же?! — почти выплёвывает он. — Почему ты молчишь?! — Рон, остановись, — голос Гарри тихий, но жёсткий, натянутый, как струна. — Это не она. Рон смеётся коротко. Без радости. — А кто тогда, ГАРРИ?! — он почти кричит. — Кто?! Он делает шаг вперёд, будто слова уже не вмещаются в грудь. — Моя сестра исчезла! — Мой брат исчез! — Сколько членов семьи я должен ещё потерять?! Фразы летят обрывками, не доживая до конца. Голос уже сорван. — Большая часть Ордена погибла! — он глотает воздух, будто тот режет. — А выжившие валяются в лазарете! Слёзы выступают на глазах — внезапно, против воли. Он злится на них так же, как на всё остальное. Тишина наваливается сразу. Тяжёлая. Бетонная. Она оседает на всех — давит, глушит, не оставляет воздуха. — Он прав, — раздаётся голос Джорджа. Ровный. Без нажима. — Скольких мы ещё должны потерять? Комната будто на секунду проваливается внутрь себя. Как лифт, сорвавшийся на полметра вниз — достаточно, чтобы перехватило дыхание. Все разворачиваются к нему. Джордж сидит неподвижно. Спина прямая, будто он держит себя усилием воли. Руки сцеплены в замок так крепко, что костяшки побелели. Лицо — сплошное напряжение. Ни привычной иронии. Ни тени улыбки. Ничего, за что можно было бы уцепиться. — Скольких? — повторяет он тихо, всё так же глядя в одну точку, словно не решается встретиться взглядом ни с кем из нас. — За последнее время мы потеряли слишком многих. Слова падают медленно. Не как обвинение. Как счёт. Он поднимает глаза. И в них — пустота. Не злость. Не ненависть. Тотальное выгорание. Выжженное место, где раньше было что-то живое. — И каждый раз потери были из-за её наводок. В груди у меня что-то рычит. Глухо. Низко. Почти животно — как предупреждение, которое тело подаёт раньше разума. — Ты серьёзно? — бросаю я, не повышая голоса. — Да, — отвечает Джордж сразу. Без паузы. Без колебаний. — Я серьёзно. Мы не можем позволить себе игнорировать очевидное. И жертвовать остальными — снова. Гермиона делает шаг вперёд резко, почти рывком, будто физически не может это больше слушать. — Джордж, это нечестно! Она— — Она что, Гермиона?! — Рон перехватывает, вспыхивая снова. — Снова спасла нас? Он поворачивается ко мне. Прямо. Без обходных манёвров. Без попытки смягчить удар. — Или снова привела туда, где мы все едва не погибли? И сделала так, чтобы ты не смог получить наш сигнал? Слова падают тяжело. Прицельно. Во мне снова поднимается жар. Злость собирается под кожей, как перегретая магия, — и я чувствую, как начинаю закипать. — Хватит. И тут — стул скрежещет по полу. Неприлично громко для образовавшейся тишины. Все замолкают. Бруствер. Он поднимается медленно — так, что каждый поворот плеча ощущается как приказ. Как движение человека, к которому привыкли прислушиваться. Потому что если он встаёт — значит, что-то пошло по-настоящему не так. Не спор. Не эмоции. Предел. — Мы не суд здесь устроили, — добавляет Бруствер спокойно. — И не ищем, на ком удобнее сорваться. Он переводит взгляд по комнате — не задерживаясь ни на ком дольше нужного. Ни обвинений. Ни оправданий. — Мы ищем способ выиграть эту войну. Рон стоит с опущенными руками. Злость и отчаяние из него не ушли — просто ей больше некуда течь. Джордж всё ещё не поднимает глаз. Гермиона сжимает губы, будто проглатывает десяток слов сразу. — Продолжаем, — говорит Бруствер. — По фактам. Без истерик. Бруствер делает шаг вперёд, опираясь на трость. Движение медленное. Тяжёлое. Так идут не к спору — к точке. — У нас двое пропавших, — говорит он ровно. — И гора трупов. У нас разрушенный штаб. У нас прореха в защите — и кто-то ею воспользовался. Он не повышает голос. Ему не нужно. — Это был шпион, — продолжает он. — И это очевидно. Слова ложатся жёстко. Без эмоций. Как диагноз, который уже поставлен и не подлежит обсуждению. — И у нас есть враг, — говорит Бруствер дальше, — который знает наши слабые места лучше, чем мы сами. Который умеет ждать. И умеет бить туда, где мы начинаем грызть друг друга. Он обводит взглядом всех сразу. Не выделяя никого. Не оправдывая никого. И от этого становится хуже. — Если мы сейчас начнём жрать друг друга, — говорит он тихо, — он уже выиграл. Без боя. Тишина накрывает мгновенно. Та, в которой слышно собственное дыхание и становится ясно: следующая ошибка будет последней. Бруствер заканчивает, не повышая голоса. И от этого слова режут только сильнее. — Мы ищем Джинни. Мы ищем Чарли. Мы ищем шпиона внутри. Каждое предложение — как отметка на стене. Он делает короткую паузу. Достаточную, чтобы все успели понять: дальше будет неприятно. — Но сначала, — продолжает он, — мы перестаём рвать друг друга на части. Взгляд тяжёлый. Так смотрят не в надежде — так смотрят, когда времени больше нет. — Мы понесли серьёзные потери. И как бы вам ни было больно, — он делает едва заметный акцент, — мы не можем позволить себе проиграть эту войну из-за этого. Тишина в комнате висит густо, давяще. Её рвёт только дыхание. Слишком громкое. Моё — и всех Уизли сразу. Гарри бросает короткий взгляд на Бруствера. Тот едва заметно кивает. Уведи его. Пока он кого-нибудь не прикончил. Гарри переглядывается с Гермионой — быстро, почти рефлекторно. Как люди, которые уже приняли решение и просто проверяют: ты тоже это понял? Потом он смотрит на меня. Долго не задерживается — будто знает, что если задержится, я сорвусь. И уже вслух, почти буднично, говорит: — Пошли покурим. Я молча иду за ним. Потому что остаться там — значит врезать Рону. И, возможно, не один раз. И, возможно, Джорджу тоже — за этот ровный голос и пустоту в глазах, которая почему-то ранит сильнее крика. Коридор оказывается слишком узким. Слишком близким. Стены давят, будто дом решил напомнить, сколько всего в нём накопилось. Воздух тяжёлый. Пропитанный болью, гарью, зельями и тем особым запахом штаба после плохих новостей — когда надежда выдыхается первой, а страх остаётся. Мы идём быстро. Я чувствую, как злость всё ещё клокочет под кожей, ищет выход, цепляется за рёбра. Каждый шаг — попытка не обернуться. Мы сворачиваем в боковой проход. Балкон открыт. Холодный воздух рвётся внутрь резко, почти агрессивно — живой, колкий. Он бьёт в лицо, в грудь, в лёгкие, и это впервые за долгое время похоже на вдох. Будто сам дом тоже пытается дышать после удара. И вытолкнул нас сюда, чтобы мы не добили друг друга внутри. Гарри достаёт сигарету. Движение привычное, выверенное — будто руки знают, что делать, даже когда голова отказывается. Потом вторую. Протягивает мне — без взгляда, без слов. Я беру. Молча. Пальцы дрожат едва заметно. От того, что внутри всё ещё слишком много эмоций. Гарри поджигает сигарету — невербально. Я делаю то же самое. Искра. Короткая вспышка в сером воздухе. Огонь касается кончика сигареты — и на мгновение мир сужается до этого крошечного тепла. Настоящего. Человеческого. Не того жара, которым дышит война. Не обжигающего. Не мёртвого. Делаю первую затяжку. Дым режет горло, оседает в груди — и это почти облегчение. Почти якорь. Поттер курит рядом. Не смотрит на меня. Мы молчим. И в этом молчании нет неловкости. Только пауза, в которой можно наконец не защищаться и не объяснять. Минуту. Две. Молча прожигаем лёгкие гарью, будто пытаемся вытравить из себя всё, что осталось после штаба. Только ветер, дым, и гул крови в ушах — слишком громкий, слишком живой. Балкон скрипит где-то в глубине, металл холодит ладони. Небо над нами низкое, давящее, без звёзд. Мир снаружи кажется равнодушным. Слишком спокойным. Гарри нарушает эту вязкую тишину первым. Не сразу. Будто даёт ей дойти до дна. — Он не прав. Я закрываю глаза, сжимаю зубы. Челюсть сведена так, что начинает ныть. Боль тупая, раздражающая — якорь, чтобы не сорваться. — Рон не прав, — настойчиво повторяет Поттер. Голос становится жёстче, холоднее — будто он вырубает каждое слово из камня. — И Джордж тоже. Я выпускаю дым резко, почти со злостью. — Да они все, сука, не правы, — проговариваю. Голос хриплый. Рваный. Как будто слова продираются сквозь что-то плотное внутри. — Ни один из них не видел, что там было. Ни один. Сигарета дрожит между пальцами. Я сжимаю ее сильнее, будто это может удержать остальное. — Они вообще не понимают… Фраза обрывается сама. Пепел срывается с кончика сигареты, осыпается вниз и исчезает в темноте, не оставляя следа. Как всё остальное, что я не могу сказать вслух. Если я договорю — придётся назвать вещи своими именами. А к этому я пока не готов. Не могу. Перед глазами — не кабинет, не штаб, не балкон, не перекошенные лица Уизли. Перед глазами — Солли. Её взгляд. Последний. Чистый. Прямой. Как сломанная линия, которую невозможно продолжить. И нож. Её рука. Её чёртово решение. Её горло — Я резко вытаскиваю это изображение из головы, обрываю его, как рвут провод под напряжением. Нельзя. Если я позволю этому дойти до конца — я не соберусь обратно. Я затягиваюсь глубже. Дым жжёт. И это почти облегчение. Гарри щурится на меня сквозь дым. Взгляд прямой, цепкий. — Я знаю, — говорит он тихо. — Я не видел, что произошло… но я верю тебе. Он медленно выпускает дым — ровно, без спешки. — И я верю Гермионе. Он не давит. Просто констатирует. Гермионе, которая видела все тоже что и я. Которая собирает истину, как осколки стекла — осторожно, до крови, но не отступая. Я упираюсь лопатками в холодную стену балкона. Камень давит в кожу — жёстко, беспощадно. Возвращает в тело, когда мысли начинают расползаться. — Ты понимаешь, что они думают? — спрашиваю я глухо. Голос будто идёт не из горла, а из груди, где всё сжато в ком. Я смотрю в темноту, не на Гарри. — Они считают, что она… — пауза выходит сама. — Что Солвена… Имя царапает горло. Как будто каждый раз, произнося его, я снова плачу чертову цену. — Что она привела их прямо в мясорубку. Что она… Я замолкаю. Фраза рассыпается, не выдержав веса. — Они даже не дослушали, — выдыхаю я, но это уже почти не слова. Я не договариваю. Потому что дальше — то, что не объяснить. Только пережить. Гарри поворачивается ко мне полностью. Резко. Как человек, который больше не собирается отводить взгляд. — Драко. Одно имя — и этого хватает. Он кладёт руку мне на плечо. Не сдерживая. Не утешая. Просто — заземляя, не давая рассыпаться дальше. Тепло ладони простое. Настоящее. Здесь. Сейчас. — Она спасла нам жизнь, — говорит он. Коротко. Больно. Без «но». — Я это знаю, — добавляет он тише. — И я тебя слышу. Даже если остальные — нет. Гарри смотрит так серьёзно, что мне становится не по себе. Без сомнений. Без попытки смягчить. — И если бы она хотела нас выдать Тому — вы бы не вышли из того поместья живыми. Я моргаю. Слова доходят не сразу. Я не успел обдумать это. — Скажи это Рону, — выдавливаю я. — Он слушает только тебя. Дым между нами рассеивается. А тяжесть — нет. Гарри качает головой. — Сейчас он слушает только свою боль. Он машинально стирает пальцем пепел с мантии. Медленно. Будто счищает не грязь — след. — Ты его знаешь. Я хмыкаю. Криво. Горько. — Да, знаю. Проблема в том, что боль делает его тупым. Гарри не спорит. Просто выбрасывает окурок за перила. Тот падает вниз и гаснет где-то в темноте, беззвучно. — Они злятся, — говорит он. — Потому что потеряли Джинни. И Чарли. И пол-Ордена в очередной раз. — он смотрит в даль и задумчиво продолжает — Нас осталось слишком мало. Пауза. Тяжёлая. Та, в которой не хочется дышать. — Но злость — не доказательство. Он смотрит прямо мне в глаза. Без сомнений. Без попытки смягчить. — Я верю тебе. Горло сжимает так, что слова цепляются друг за друга, как обломки после взрыва. — Почему? — спрашиваю я тише, чем собирался. Гарри отвечает сразу. — Потому что я вижу твои глаза, когда ты говоришь о ней. Мир дёргается. Будто кто-то сжал сердце рукой и на секунду забыл отпустить. Пепел срывается с сигареты, оседает вниз, растворяется в темноте. А боль остаётся. Поттер продолжает, так же спокойно, будто говорит самую очевидную вещь на свете: — Том использует её. Короткая пауза. Достаточная, чтобы слова успели врезаться. — Как и всех нас, — добавляет он. — Ради своих целей. Он не оправдывает. Не смягчает. Просто называет вещи своими именами. И от этого становится не легче. Зато — честно. Гарри отводит взгляд к окну. В темноту. Туда, где остались остатки наших людей. — И кто бы она ни была… — добавляет он тише, — она не на его стороне. И никогда не была. Я упираюсь затылком в холодный камень. Он давит, но это даже к лучшему. — Гарри… — вырывается у меня. Имя выходит рвано, будто я не звал, а дёрнул воздух. Я сглатываю. Горло будто ободрали изнутри — живьём, до мяса. — Последнее, что я помню… — голос ломается. Приходится начать заново. С усилием. — Последнее, что я помню, — это её взгляд. Передо мной снова всё плывёт. Я — под чарами. Мир — размазанный, дрожащий, будто его держат грязными руками. Тело не слушается. Она стоит напротив. С ножом у горла. Так близко, что я вижу, как дрожит кожа под лезвием. — Она посмотрела мне прямо в глаза, — продолжаю я. Голос теперь ровнее. Холоднее. Это не спокойствие. Это злость, собранная в кулак. Пауза. — И вонзила себе нож в шею. Слова падают глухо. Гарри замирает. Медленно переводит взгляд на меня — так, будто только сейчас по-настоящему понимает, что именно я ношу внутри. И я не отвожу глаз. Потому что это — не слабость. Это то, что меня держит. Он тихо выдыхает: — Чёрт. Это не ругательство. Это признание того, что слов больше нет. — Я видел… — голос ломается, но я не позволяю ему остановиться. Давлю дальше, через боль, через сопротивление. — Я видел, как она решила умереть, чтобы он не тронул меня. Гермиону. Слова идут с трудом, будто продираются через ржавчину, через что-то старое и застрявшее внутри. — Она пригрозила ему, — продолжаю я. — Сказала, что если он не заключит с ней Непреложный обет — она убьёт себя. Прямо там. Я глотаю воздух. Он царапает горло. — Солли предложила ему полную преданность. Себя. Без условий. Взамен — защиту Малфой-мэнора. И нашу свободу. Слова наконец заканчиваются. Гарри молчит. Долго. Смотрит в пол, трет лицо ладонью — жест усталый, почти беспомощный. Как будто пытается стереть увиденное. Потом просто кладёт руку мне на плечо. Крепко. Без осторожности. Как якорь, вбитый в реальность, чтобы меня не унесло. Проходит ещё несколько секунд. — А дальше? — спрашивает он наконец. Тихо. Очень осторожно. Я закрываю глаза. И вижу. Красный свет — резкий, режущий. Не освещает. Выжигает. Рваные тени мечутся по стенам, ломаются, накладываются друг на друга. Мир дёргается, не успевает за собой. Резкое движение — слишком быстрое, чтобы понять. Тьма — сразу. Без предупреждения. — Он вырубил нас, — говорю я глухо. — Меня. Гермиону. Слова даются тяжело, будто я вытаскиваю их из глубины. Пальцы дрожат. Мелко. Непроизвольно. Я не пытаюсь это скрыть. Сейчас — не время делать вид, что всё под контролем. — Когда я очнулся… — делаю паузу, собираю воздух, — мы были в лесу. В километрах десяти от Мэнора. Картина всплывает обрывками: холодная земля под спиной, сырой запах хвои, тяжёлое небо между ветками. К горлу подступает металлический привкус. Старый. Знакомый. Тот самый, который приходит, когда тело помнит раньше головы. Гарри медленно отходит на шаг. Не резко. Будто ему нужно пространство — не от меня, а от мысли, которая только что встала на место. Его лицо меняется. Не злость. Не паника. Сосредоточенность. Та самая, узнаваемая до боли — когда он уже внутренне готов идти в ад, но сначала составит маршрут, проверит входы и выходы и убедится, что за ним не потянутся остальные. Он смотрит куда-то мимо меня. В пустоту. Туда, где факты складываются в цепочку. — Значит… — говорит он медленно, взвешивая каждое слово, будто от этого зависит, рухнет ли всё окончательно, — он отпустил вас двоих. Пауза. — А это значит, — продолжает он тише, — принял её предложение. Слова падают спокойно. Слишком спокойно для того, что за ними стоит. Ноги становятся ватными. Пол будто отходит на шаг назад, а я — остаюсь без опоры, с этим знанием, которое больше нельзя развидеть. — Гарри… Имя вырывается само. Не просьба. Не возражение. Последняя попытка остановить неизбежное. — Драко. — Он смотрит прямо. Твёрдо. Не отводя взгляда. — Мы её вернём. — Ты не понимаешь, — я сжимаю виски, будто могу удержать голову на месте, не дать ей разлететься. — Он не отдаст её. Она… — голос спотыкается, — она стоит для него слишком много. Слишком ценная. Слишком встроенная. Слишком удобная. Гарри качает головой. Медленно. Как человек, который услышал — и всё равно не согласился. — И всё же. Одно слово. Без «если». Без «вдруг». Он поднимает ворот мантии — жест почти будничный, но я вижу в нём другое: он уже собирается. — Мы. Её. Вернём, — говорит он, чётко разделяя слова. — Это вопрос нашего выживания. Не её. Нашего. Я смотрю на него — и что-то внутри, горящее, сломанное, надорванное, даёт трещину. — Почему ты так уверен? — спрашиваю я глухо. Гарри усмехается. Мрачно. Почти по-моему. — Потому что Солвена не служит ему. Он не повышает голос, щурится. Не от сомнения. От злости, сдержанной и направленной. — Она сама это доказала, — говорит он ровно. — Ножом в горло. Если ты вдруг забыл. Я выдыхаю. Воздух выходит рывками, будто тело не хочет его отпускать. В груди что-то оседает — тяжёлое, острое, живое. Гарри снова кладёт руку мне на плечо. Уверенно. Без колебаний. Не чтобы успокоить. Чтобы удержать здесь. — Мы найдём её. И Джинни. Я киваю. Почти незаметно. — И Чарли. Слова ложатся рядом. Не перекрывают друг друга. Складываются. Мы стоим так несколько секунд. Два человека, которые пережили слишком много, чтобы тратить слова впустую — и слишком много потеряли, чтобы позволить себе не идти до конца. — Известно, когда они исчезли? — спрашиваю я, и только сейчас понимаю, что голос снова мой. Не ровный. Но уже собранный. Гарри мрачно качает головой. — После взрыва их больше никто не видел. Фраза ложится тяжело. Он разворачивается, уже на ходу, и бросает через плечо: — Пошли. У нас работа. Надо рассказать всё остальным. И — да, — он на секунду замедляется, — надеюсь, Уизли уже успокоились. Я делаю шаг следом — и только тогда понимаю: страх никуда не делся. Он всё ещё здесь. Под кожей. В животе. В том месте, где раньше была уверенность. Но поверх него появляется другое. Функция. Движение. Цель. Я снова могу дышать.