Ка-ра-мель

       « — Добрый вечер, — сказал на всякий случай Маленький принц. — Добрый вечер, — ответила змея. — На какую это планету я попал? — На Землю, — сказала змея. — В Африку. — Вот как. А разве на Земле нет людей? — Это пустыня. В пустынях никто не живет. Но Земля большая. Маленький принц сел на камень и поднял глаза к небу. — Хотел бы я знать, зачем звезды светятся, — задумчиво сказал он. — Наверно, затем, чтобы рано или поздно каждый мог снова отыскать свою. Смотри, вот моя планета — прямо над нами... Но как до нее далеко! — Красивая планета, — сказала змея. — А что ты будешь делать здесь, на Земле? — Я поссорился со своим цветком, — признался Маленький принц. — А, вот оно что... И оба умолкли. — А где же люди? — вновь заговорил наконец Маленький принц. — В пустыне все-таки одиноко... — Среди людей тоже одиноко, — заметила змея. Маленький принц внимательно посмотрел на нее. — Странное ты существо, — сказал он. — Не толще пальца... — Но могущества у меня больше, чем в пальце короля, — возразила змея. »       

⋆

             Первая звëздочка с неровными лучиками вспыхнула на теле Чонвона, когда ему не было ещё и десяти. Она была маленькой и совершенно одинокой.       Через два дня рядом с заросшей коростой звездой появилась вторая. Она была ещё меньше, но любви в ней было заложено намного-намного больше. Она сияла ярче и затмевала собой даже лучики солнца.       Кап-кап.       Лучики опадали на лицо, на белую футболку, на синие джинсовые шорты... Как только-только расплавленная карамель. Еë нельзя было сдержать, поэтому Чонвон лишь задрал руку выше и подставился так, словно стоит в душе.       Вместо воды — железная карамель.       Каждая капля — счастье.       Каждая новая секунда — желание вывести на полотне кожи новую звëздочку.

⋆

             Гнить изнутри — биться в долгой всепоглощающей истерике.       Агония — это предсмертная пытка. Жизнь — еë начало.       Чонвону было десять, когда старший брат друга с площадки подарил ему цветастый квадратик. На нëм, как на частичке пазла, был милый ошмëток картинки.       — Это мордочка, а где хвостик, хëн?       Ëнджун — так звали старшего брата Субина — улыбнулся и вдруг высунул язык. На нём чуть расплылись сразу две составляющих — туловище и хвост собачки. Ëнджун продолжал улыбаться, когда Чонвон, последовав его примеру, уложил свою частичку крохотного полотна на язык.       Лизергин действовал как бомба. Неокрепшее тельце вдруг задрожало, затряслось...       Ëнджун ещё никогда не делал подобного. Ещё никогда не гладил по голове послушное податливое тело, что свалилось ему в ноги от шока и бессилия.       Чонвон был мягким. Его щеки горели детским румянцем, их пухлость пружинила от каждого касания. Ресницы дрожали. Глаза Чонвона метались под веком. Он был слишком мал, чтобы понять, что с ним происходит.       Волосы Чонвона было приятно перебирать, пока мозг не отключился следом.

⋆

      Чонвону было двенадцать, когда Ëнджун показал ему порно. Он не объяснял ему слово "любовь", не говорил об обстоятельствах. Просто включил, пока ушёл в другую комнату к подруге-клиентке. Тату было огромным. Половина спины была сделана за два сеанса — осталось ещё столько же.       Уже вернувшись он застал картину, которая казалась ему слишком... Ëнджун усмехнулся. Чонвон держал подушку у груди так, чтобы она скрывала его от всего и всех. Он спрятался в ней. Он и его возбуждение.       Ëнджун не лез, лишь закрыл экран ноутбука и уселся рядом. Сигарета мигнула метилоранжем.       — Теперь, если хочешь новую пластинку карамели — должен будешь делать так же, как девушка на экране.       Чонвон не шелохнулся. Его тело не дрожало. Оно вообще не ощущалось в пространстве. Словно Чонвона и не было. Словно он исчез, испарился. Словно...       — Тогда можно сейчас?       Дым из лëгких вырвался сплошным потоком струи. Ëнджун выдохнул еë ровно в отнятое от подушки лицо мальчишки.       — Чем раньше начнёшь — тем быстрее получишь.

⋆

      — Ты понимаешь, что это растление?       Чонвон отлип от фильтра. Его губы трескались и сохли, даже слюна не помогала, после неë кожа шелушилась лишь больше.       Рас-тле-ни-е.       Чонвон вывел слово на бумаге корявым-корявым почерком. Столь корявым, что сам же через минуту не смог прочитать.       Голова кружилась. Трава не помогала, лишь больше расслабляла и запускала потоки мыслей.       Дымом шум не перебить. Это не стена, не поток, не облако в вышине.       — Субин, твоë дело — носить товар. Моë дело — варить. Если тебя ебëт что-то помимо этого — вали и не появляйся больше на пороге.       Субин обернулся на комнату, где сидел Чонвон, когда стремительно направлялся к двери.       — Блядство.       Младший Чхве тормознул и залип. Ужас поглотил его тело, разум, суть. Пульс перекрыл первородный страх. Мурашки побежали по телу. Субин понял, что всë уже потеряно. Ничего не изменится.       Чонвон улыбнулся ему и махнул рукой без самокрутки. Ладонь не было видно, она утонула в широком рукаве белой некогда школьной рубашки Ëнджуна.       Шёпот последней попытки:       — Если тебя повяжут — что будет с ним?       Ëнджун оставил без ответа, выталкивая Субина одним лишь взглядом. Взглядом, в котором не было места для жалости.

⋆

      Красные метки на шее приходилось прятать. Хотя не от кого.       Мама не замечала, что Чонвона нет днями дома. Отец, если приходил домой, обычно не трогал сына. Они с матерью редко вспоминали о нëм.       — Она снова сказала это какой-то тёте по телефону.       — Поэтому ты здесь?       — Нет, я хочу сладкого.       Ëнджун единственный, кто помнил, когда у Чонвона день рождения.       Ëнджун единственный, кто знал о чëм эта женщина могла сказать.       Ëнджун единственный, кто мог временно спасти Чонвона от его же мыслей и памяти.       — Меф?       Мальчик даже не кивнул. Он просто шагнул в комнату глубже и, стянув с себя ветровку, опустился на колени. Бронза кожи была укрыта багровыми пятнами-укусами. Ëнджун изводил его пару ночей подряд. Вчера Чонвону захотелось домой. И вот уже утром нового дня он вновь здесь.       На что он надеется каждый раз? Зачем уходит? Зачем цепляется?       — Сегодня можно без этого.       Да. Чонвону ведь сегодня все четырнадцать. Он совсем уже большой.       «Если бы у меня были деньги тогда, Мика, я бы сделала аборт»       Словно отмахнувшись от назойливого жужжания над ухом, Чонвон проигнорировал. И слова матери, и слова Ëнджуна.

⋆

      Табак иллюзорно оседает в голове дымкой. Фантомные призраки прошлого шагают рядом, но не касаются, лишь сплетаются вокруг чужого голого тела. Чонвон стоит посреди комнаты и смотрит в побитое в паре мест зеркало. Его кожа залита чернотой. Не вся, лишь там, где одежда ещё может скрыть.       Ëнджун стекает взглядом вниз. Широкие плечи, узкая талия, выпирающие тазовые косточки. Чонвон мог бы стать кем-то другим? Он бы вообще мог стать кем-то?       — Я не помню, когда это появилось на мне, — пальцы ползут по забитому сюрреалистичными картинками бедру.       Ëнджун, признаться честно, тоже.       В тот день они сидели с компанией. Чонвону было тогда ещё десять. Он только свыкался с новой реальностью. С тем, что его мир и мир грëз — разные, но связаны.       В тот день Ëнджуну хотелось сделать что-то... Отвратительное. Столь ужасное, что самому до конца дней должно было остаться тошно. Его разум разыгрывал сцены, главным героем которых, был Чонвон.       Чон-вон.       — Ка-ра-мель.       — Хочешь ещё?       Рука тяжело улеглась на чужую макушку. Парни рядом смеялись, девушки, что ютились под боком одного из них, хихикали, прикрывая рты ладонями.       Чонвон доверчиво кивал. Он просил новую дозу. Просил и смотрел своими огромными чистыми глазами. Его зрачки расползлись ровными озерцами. Красивые. Вечно чëрные. Горящие.       Ëнджун вдруг клюнул его в лоб губами и подхватил одной рукой.       — Тогда сделаешь кое-что для меня?       — Что?       Мысль-идея-развлечение-выбор.       Дальше Ëнджун помнит отрывками. Он даже не знает, какое из тату появилось первым. Не помнит, как сам уместил на чужой язык новую дозу. Не помнит, как Чонвон лил слëзы, как его тело дрожало и просило помочь.       Мозг превратился в кашу, или Ëнджун просто не хотел видеть все те картины заново. Проживать свой пьяный угар вновь.       Одно в груди успокаивало — все, кто был свидетелем этого мрака — мертвы. И палачом каждого стал Ëнджун. Каждого, кто не остановил, каждого, кто держал конечности и голову Чонвона в тот день, пока Ëнджун, не обработав ничего, вбивал под нежную кожу чернильные кляксы.       — Хочу карамель вот здесь.       Чонвон вывел из воспоминаний, обводя свою ключицу пальцем.       Ëнджун сделал вид, что не понял.       — Хочешь снюхать с ключицы?       — Хочу чтобы ты набил мне тут ка-ра-мель.

⋆

      Ëнджун тушит сигарету, когда Чонвон всë же спускается к нему. Крики-визги его матери из квартиры не глушатся ничем. Окно в их квартире вечно нараспашку. Там некому сохранять тепло.       — Пойдём?       Словно не понимает, что это конец. Даже Ëнджун знает, что Чонвон больше не вернëтся.       Когда родные стены и двор могли стать лишь ненужной бессмысленной декорацией? Как понять, что в этом мире тебя уже ничего не держит? Почему родным так безбожно похуй на то, во что превращается их ребёнок?       Когда на Чонвона успели повестить крест?       Ëнджун точно ведёт его к смерти, а не к спасению?       Чонвон припал к груди. Прилип к боку. Обнял костлявыми руками поверх куртки. Да, он был в чем мать родила, словно на улице не зима, а лето. Чонвон не ощущал перепада температур. Он уже ходил гниющим изнутри трупом. Уже был пропитан ужасной, отвратной, разлагающей красотой.       — Выбрал, что добьём?       На рёбрах, прямо над сердцем, осталось немного пространства. Там не было воспалений и чернил. Чонвон берëг это место, чтобы оставить на нëм последний след.       Последний, потому что Ëнджун больше не знает, куда бить. Нет на теле человека чистого и пустого места больше.       — Хочу картинку из книги.       — Ты взял книгу?       — Я вырвал страницу.

⋆

      Пахнет жженой карамелью. Ëнджун прижигает зелёнкой воспаленый прокол. Чонвон даже снял септум. Он понимал, что смысла от него уже нет. Понимал, что от всего теперь смысла уже нет.       — Рисунок получится меньше...       — Мне без разницы.       Ëнджун держал отрывок страницы, примеряясь мысленно к участку ещё живой кожи.       — Уверен, что хочешь это?       Колебание. Прямо над дорожкой кокаина. Бумажная, только свëрнутая трубочка вздрогнула в пальцах. Даже она была живее. Даже у неё остались чувства. Даже она понимала, что это конец.       Кивок — плевок в собственную душу — точка — жирная клякса на слове «жизнь».       Чонвон кислый. Его губы кислые. Его кожа кислая. Его душа кислая.       Он весь мëртво-кислый. Желтизна кожи давно угасла и сменилась на мертвецкую бледность. Его череп, кажется, уже обтянулся истонченной кожей. Его тело перестало иметь хоть какой-то вес на этой планете. Его мнение утонуло в мнениях, что циркулируют по миру со скоростью ветра.       Тело Чонвона — зона отчаяния. Зона отчуждения. Зона исполненная отравы. Тихая и абсолютно недвижная зона.       Ëнджун медлит, когда Чонвон, утерев нос по привычке, залез на обтянутую дешёвой кожей-резиной кушетку. Он не смотрел доверчиво в глаза. Не искал спасение. Не ждал прощение. Не смотрел вперёд.       Чонвон лишь принимал. Наркотики. Судьбу. Смерть.       Он становился тем, кого принято называть безнадёжным. Он терял надежду с каждым разом.       Сейчас — он уже не был Чонвоном, которого Ëнджун знал. Ещё ни разу мальчик не залезал на кушетку сам.       — Субин-хëн придëт сегодня?       Язык заплетается. Ëнджун ощущает, как мышцы во всём теле напрягаются. Откуда в нëм эта жалость? Откуда жалость к существу, которое весь последний год выбирает смерть. И чем скорее — тем лучше.       — «Я не собираюсь гореть в аду рядом с тобой».       Цитата чужих слов оставила желчь на губах. Чонвон засмеялся, расплëскивая еë по всей комнате. Ëнджун вдруг осознал, что смерть сейчас не просто есть — она рядом — она в одном с ним помещении. Еë оскал кривой. Еë глаза жутко отрешённые. Еë спина сгорблена так неестественно, словно в теле сгнили все мышцы.       Скулëж неживой скульптуры слышится фантомом-отзвуком-эхом. Ëнджун задыхается, когда лëд ладони вдруг разжимается и выпускает его предплечье. Смерть потянула за собой. Попыталась поймать в свои прекрасные сети...       — Испугался. Не можешь меня отпустить, хëн?       Ëнджун выглядел так, словно его не просто обманули... У него на секунды забрали целую жизнь. Затылок покрылся сединой — Ëнджун уверен.       Грудь подростка почти не заходилась мурашками. Реакции были, но не такие яркие, как первое время. Они просто иссякли. Чонвон привык-свыкся-прикипел. Собственная ничтожность целовала его щëки, оставляя их сухими. Слëзы застряли в глотке.       Чонвон свои давным-давно выплакал.       — Мне не больно, — звучит почти обиженно. Чонвон вновь щекочет холодом пальцев. Предплечье Ëнджуна прошибает током.       — Я знаю.       — Зачем тормозишь?       Оттягивает. Ëнджун оттягивает. Душа дрожит и царапает внутренности стыдом. Ëнджун пытается еë заткнуть, но она лишь стенает голосом совести.       — Чернила ложатся криво.       Это должно было напугать?       Безусловно. Да. Да!       Чонвон лишь хмыкнул, словно в ответе чужая реплика не нуждалась.       — Может, возьмём передышку?       Отрицательный ответ перебил концовку вопроса.       — Это не твоë дело больше.       Это в самом деле больше не его дело.

⋆

« Маленький принц улыбнулся. — Ну, разве ты уж такая могущественная? У тебя даже лап нет. Ты и путешествовать не можешь... — Я могу унести тебя дальше, чем любой корабль, — сказала змея. И обвилась вокруг щиколотки Маленького принца, словно золотой браслет. — Всех, кого я коснусь, я возвращаю земле, из которой они вышли, — сказала она. — Но ты чист и явился со звезды... Маленький принц не ответил. — Мне жаль тебя, — продолжала змея. — Ты так слаб на этой Земле, жесткой, как гранит. В тот день, когда ты горько пожалеешь о своей покинутой планете, я сумею тебе помочь. Я могу... — Я прекрасно понял, — сказал Маленький принц. — Но почему ты все время говоришь загадками? — Я решаю все загадки, — сказала змея. И оба умолкли. »