Пока не рассыплемся

Сырость, пропитавшая воздух, проникает в лёгкие, оставляя после себя неприятное ощущение. Она въелась во всё: в дома, в людей, в души и их жизни. Макс идёт, не глядя по сторонам. Только ветер с примесью пыли врезается в спину. Осень — странное время года. Вроде бы начало чего-то нового, но хочется ли этого «нового»? В наушниках играет незнакомая песня: какой-то парень поёт о любви. Он не слушает — слов внутри достаточно. Макс идёт, не глядя по сторонам. Тёмные волосы выбиваются из-под капюшона. Ветер с примесью пыли врезается в спину. Осень — странное время года. Вроде бы начало чего-то нового, но хочется ли этого «нового»? Его взгляд устремился в небо, зелёные глаза — светлые, как бутылочное стекло, с отсветом стали, в которых пряталась не только усталость, но и что-то тревожно-честное. В них редко кто всматривался. Да и сам он давно не смотрел в зеркало по-настоящему. Идя по двору, где каждый куст знаком, как рубец на теле, ему хочется достать телефон, купить билет и улететь отсюда, признав это возвращение неудачной затеей. Но он отгоняет мысль и продолжает идти. Вот за этим гаражом когда-то курили. У этих качелей били Ваню Чикунова. А вот здесь, подняв глаза на крышу, Макс вспоминает, как сам однажды стоял ночью с бутылкой — думал, прыгать или нет. Он возвращается сюда спустя семь лет. Глупо. Как будто сам себя на цепи потащил обратно. Но выбора не было: жить прежней жизнью он больше не мог — да и не хотел. Работа в этой сраной школе — единственное, что согласились ему предложить с его дипломом и записями в личном деле. От остановки идти минут пять. За это время можно вспомнить всё, что хотелось бы забыть. Макс смотрит на окна — почти в каждом горит свет. Люди варят ужин, смотрят сериалы, ругаются, моют посуду. Жизнь идёт своим чередом — серая, как осенняя лужа. И никого не ебет, что он вернулся. Да и пусть. Он курит на ходу. Мать не спросила, когда он приедет. Просто прислала адрес: ул. Заводская, д. 7, кв. 46. Как будто это гостиница, а не дом, где он когда-то спал на балконе, потому что в комнате родители ссорились. Подъезд пахнет мочой и дешевым освежителем. В лифте всё ещё та самая дырка, в которую плевали жвачку. На лестничной клетке кто-то вывел маркером: «Жизнь — это боль, и у тебя нет шанса». Макс усмехается. Надпись свежая. Подойдя к двери и помедлив пару минут, он пытается вставить ключ. Не подходит — мать поменяла замок. Дверь открывается только через три минуты, изнутри. Без слов мама пропускает его внутрь — как тень квартиры, а не хозяйка. Ей, похоже, просто неинтересен гость. Разувшись, он окидывает взглядом почти чужой теперь дом. Всё как было. Даже шторы те же. В углу бубнит телевизор. Мать, не дожидаясь разговора, идёт на кухню, включает чайник — то ли из вежливости, то ли просто по привычке. — Приехал? — спрашивает она, не оборачиваясь. — Ага. — Комната та же. Пельмени в морозилке. Чайник закипит — можешь приготовить. Я пойду сериал досматривать. Значит, вот зачем был чайник. Неожиданно? Нет. Макс не удивлён. Он проходит в свою комнату, ложится прямо в одежде, смотрит в потолок. Думал: повидаться, может, что-то изменится. Но, видимо, сделал лишь лишнюю остановку перед своей конечной. Переночует — а завтра после работы поедет в свою квартиру. Он до сих пор благодарен себе за то, что не проебал деньги, а купил жильё. Маленькое, но своё. С этими мыслями Макс засыпает.

***

Утро — серое. Даже чай — серый. Мать уходит на работу. Он остаётся один. Они не обменялись больше и парой слов. Но сил на разочарование нет — оно стало базовой настройкой. Он давно ждёт именно такого исхода. По пути по знакомым дворам Макс прикуривает — просто чтобы смотреть, как поднимается дым. Хоть что-то в этой жизни стабильно. Подходя к школе, он тушит окурок о подошву ботинка и идёт дальше. Турникеты, охранник, полноценный гардероб — раньше такого не было. Тогда всем заправляла баба Тамара: охранник, сторож и техничка в одном лице. Она всегда прикрывала парней, сбегающих курить. Мировая женщина. Интересно, где она теперь. Коридоры школы пахнут так же, как и двадцать лет назад: мокрой тряпкой, резиной от сменки и кисловатыми духами. Стены облезли. На стенде — фото победителей олимпиад 2019 года, пыльные, перекошенные. Несмотря на «новшества», всё будто застыло. Кто-то нажал паузу и забыл включить обратно. Макс идёт по коридору, как по сну. Он будто снова ученик — только теперь никто не орёт и не спрашивает, где тетрадь. Теперь он — тот, кто спрашивает. Смешно. Пугающе. У кабинета стоит Серый — в том же костюме, что и раньше. Только волосы реже, а в глазах усталость. Он обнимает Макса через силу, похлопывает по спине. — Ну ты как? Вернулся, всё-таки. Не думал, что решишься. — А я думал, ты уже на пенсии… или на кладбище. Серый смеётся глухо: — Ага, смешно. Я всего на два года старше тебя. Так что тоже давай без этого. А ты выглядишь так, будто из психушки сбежал. — Почти так и есть. — Шучу, шучу, не обижайся. Рад тебя видеть. Правда. Макс кивает. Он сам не знает — рад ли. Но точно знает, что хуже, чем было, — вряд ли будет. Завуч открывает дверь в маленький кабинет с ключами и расписаниями. — Слушай, народ у нас шумный. Много новых, город растёт, а школ нет. Одиннадцатые — особенно… грызутся. У тебя Б-шники. Там особый состав. — В каком смысле? — Смышлёный класс, но не простой. Живут «по понятиям». Не знаю, как таких собрали. Только не лезь на рожон. Ты человек эмоциональный. Сейчас — время понаблюдать. Макс берёт журнал. Почти не глядя. Но фамилия «А. А. Белов» зацепляет. Интуиция? Или просто шрифт выделился. Он выходит из кабинета. Звонок звучит, как цепь, рухнувшая с шеи. Урок начинается.

***

Первые четыре урока проходят спокойно. Всё по стандарту. Дальше — 11-Б. В класс заходит тридцать два лица. Они не знают, кто он — и это приносит облегчение. Кто-то хихикает: — Новый? Макс кладёт тетрадь на стол, окидывает быстрым взглядом весь класс. Шорох стульев, все рассаживаются. — Новый. У нас литература. Я Максим Андреевич. По совместительству ваш новый классный. Давайте без показухи: кто читает сам, не по списку выданному на лето? Молчание. Девочка на третьем ряду поднимает руку: — Я… но не из программы. — Что? — Сорокина. Иногда Цветаеву. — Уже неплохо. Он делает паузу. И тогда видит его. У окна, в куртке не по сезону, сидел высокий парень — будто вытянутый временем. Светлые, пшеничного цвета волосы — едва касающиеся плеч, чуть растрёпанные, словно он только что пришёл с ветра или проснулся после тяжёлого сна. Серо-голубые глаза — тусклые, как декабрьское небо, и в них застыл взгляд, с примесью сарказма и вечной недоверчивости. Лицо — не старое, но и не юное. Скорее, лицо человека, который слишком рано привык ко всему плохому. Антон не смотрел на него. Он смотрел сквозь. Этот взгляд — знакомый, как порез детства. Там нет страха. Нет интереса. Там усталость. Настоящая. Слишком настоящая для семнадцати лет. — А ты? — спрашивает Макс. — Что читаешь? Антон сосредоточил взгляд на учителе. Медленно. Как будто в этом не было смысла. — Всё, что угодно. Но это бессмысленно. — Почему? — Потому что в книгах врут. Мол, всё можно пережить. А это — ложь. Кто-то в классе хихикает. Тихий голос: «Белов в режиме Бога». Макс чувствует, как внутри всё сжимается. Стол под рукой становится якорем. — Врут не книги, — жёстко говорит он. — Врут те, кто их не дочитал. Потому что боятся увидеть, чем закончится. Антон прищуривается: — Или потому, что уже знают. Тишина. Колючая, неловкая. Макс отворачивается к доске: — Запишите тему: «Лермонтов и одиночество». Он говорит о Лермонтове. Уверенно. Но голос — глухой, будто в бетон. Только Белов пишет. Строчки. Чёрной ручкой. Как будто знает, как быть на войне. Макс смотрит — и что-то в нём ломается. *** После урока он выходит — закурить. Привычка как броня. И видит: за спортзалом стоит Антон. Сигарета. Капюшон. Плечо прижато к кирпичной стене. — Ты всегда куришь в одиночку? — — спрашивает Макс. Его тёмные волосы слиплись от моросящего дождя. — Обычно да. Но сегодня, видимо, исключение. — У тебя характер такой или это просто защита? — А ты что, психолог? Они оба не обратили внимания на это обращение. Макс не стал поправлять мальца, хотя он был преподавателем и к нему следовало обращаться на «вы». Но на самом деле ни ему, ни Антону это было не нужно. — Был. Антон усмехается. Сухо: — Не похоже. У тебя лицо такое, будто ты сам себя не спасаешь. Макс затягивается. Дым висит между ними. Не приближает. Не отталкивает. — А ты спасён? Антон улыбнулся, похоже даже искренне и протянул: — Нет. Но умею тонуть красиво. Они молчат. Две тени. И в этом молчании — уже что-то опасное. Как будто мир затаил дыхание. Как будто кто-то уже сделал первую ошибку. И дальше — не остановить.