Один из миллиона. Один на миллион.

— Дана! Бликующие в свете десятка мигалок стеклянные двери приемного покоя медленно разъезжаются в стороны с тихим свистом прежде, чем он, в спешке больно вписавшись в них плечом, буквально вваливается в отделение неотложки, до хруста сжимая в руках пластиковый пропуск. Пятнадцать минут. От срочного выпуска новостей, случайно высветившегося на экране “бубнящего” на фоне беспокойного сна Картера телевизора, до высокого статного полицейского в форме и с подозрительно прищуренным взглядом, разглядывающего его фамилию на пластиковом бейджей. Пятнадцать минут, домашние протёртые на коленках штаны, схваченные со спинки дивана в гостиной, след от подушки на левой стороне лица и одна паническая атака на перекрестке между двухкомнатной квартирой на пятом этаже дома в центре Питтсбурга и стеклянными дверями приемного покоя. Картер опускает ладони на стойку регистрации с громким рявканьем и где-то в горле в этот же момент замирает собственное сердце. Почему этот грёбаный кошмар должен быть явью? — Джон. Она поднимает на него полные ужаса вперемешку с отчаянием и усталость глаза и Картер прекрасно знает, что через несколько секунд в них снова будет лишь спокойствие и железная уверенность, в которую так верят пациенты и коллеги. Она профессионал. Она справится. Но не сейчас… — Скажи мне, ты видела его? Он касается её едва, слегка сжимая пальцами чужое плечо, и фокусирует на себе этот снова уверенный и почти спокойный взгляд, по слогам проговаривая всё предложение. Ему нужно знать, видела ли она его в последние двадцать минут. Конечно, потому что Джон нужен им и ему, как можно быстрее, нужно узнать фронт работы. Но ещё и из-за того, что умоляющим отчаянием отражается в трясущихся руках и потерянном стеклянном взгляде. Ему нужно знать, как он. И как можно скорее. — Нет. Она испускает долгий безысходный выдох, опуская ладонь поверх его лежащей у неё на плече ладони и улыбается кривовато, но искренне, так, как может в данной ситуации. И Картеру хочется закричать. Хочется зарыться пальцами в волосы, дернуть со всей силы, заплакать в голос, взвыть от вселенской несправедливости, упасть на колени и долго биться головой о прорезиненный нескользящий пол, заливая кровью глаза и линолеум. Ему хочется отключиться. Хочется проснуться. Хочется уехать и вздохнуть полной грудью, не вспоминая о всех тех ужасах, что изо дня в день преследуют его в кошмарах. Просто преследуют его. На каждой больничной койке. За каждой шторкой. И в каждой палате. Но всё, что ему остаётся, это улыбнуться ей в ответ, похлопав по плечу, встряхнуть головой, собирая мысли в кучу, и удалиться в одному ему известном направлении, стягивая с плеч тонкую куртку и слегка подрагивая от напряжения. — Я найду его, Дана. И скажу, что он вам нужен. // Картер знает, где Майкл. И это знание разрывает его на куски изнутри, когда он, упираясь невидящим взглядом в полотно разноцветных сюжетов на больничных стенах, останавливается перед стеклянными дверями педиатрического отделения, задерживая дыхание. Пятая годовщина. Первая, в которую Майкл, содрогаясь в рыданиях и цепляясь за чужие плечи, не лежит у Картера на коленях, пропитывая футболку Джона нескончаемыми дорожками соленых слёз. Картер толкает дверь ногой, пряча руки в карманы домашних штанов Майкла и подтягивая плечи к ушам. Какого хрена? Подступающая к горлу истерика душит Джона тисками тревожности, заставляя беспокойное сердце изнывать, часто пульсируя в сведенных судорогой пальцах. Он делает шаг. Делает вдох. Ещё шаг. И выдох. Снова шаг. А дальше пропасть. Прохладная прозрачность стекла, крик персонала в заложенных ушах, поглощенный бегающими мыслями и шумоизоляцией дверей, и Майкл. Серое лицо с каплями засохшей крови на аляпистом фоне больничной стены с улыбающимися мультяшками. Картер вгоняет ногти в огрубевшую кожу ладоней глубже, сильнее сжимая зубы. — Майкл. Седые виски и треснувшие губы, тихо произносящие слова какой-то молитвы . Он сидит там на полу. В углу. Между койками. В одноразовом халате, целиком залитом кровью, и, обхватив себя руками за плечи, вздрагивает от рыданий, раскачиваясь из стороны в сторону. Если смерть — это прекращение работы мозга, то Картер не верит в смерть. Потому что, стоя посреди этой гребаной палаты и смотря на Майкла, задыхающегося в очередном приступе истерики, он чувствует, что умирает. Но ведь его мозг всё ещё работает. — Майкл. Чуть громче, чем в первый раз, зовёт Джон, аккуратно касаясь пальцами натянутой позвонками кожи на чужом загривке, и выдыхает рвано, сжимая руки в кулаки. — Я их не спас. Отстраняясь от чужого прикосновения, едва различимо шепчет Майкл, опуская подбородок к груди, и Джону кажется, что кто-то с размаха бьет его под дых одним точным сильным ударом. Воздух разом покидает легкие, он прислоняется к стене, чтобы тут же сползти по ней вниз, и, опуская ладони на раскладывающиеся от боли виски, жмурит глаза, стараясь унять невыносимое головокружение. Он должен быть сильным. Ради них двоих должен. Но вряд ли он может. — Они умерли. Умерли все. Всхлипывая на очередном слове, бормочет Майкл, и слезы, срываясь с его дрожащего от рыданий подбородка, разбиваются на чужих ладонях, оставляя мокрые дорожки на впалых щеках. Джон обнимает его со спины, накрывая своим худощавым телом чужое крепкое, но сейчас такое крохотное и осунувшееся. Обнимает за плечи, укладывая голову в изгиб чужой шеи, складываясь телами в идеальный пазл, и, припадая губами к чужому плечу через толстую ткань формы, прикрывает дрожащие веки, смаргивая первые выступившие на глазах слез. Если бы эту боль можно было забрать. Если бы можно было оставить себе. Опустить её на глубину своей души и запереть там, чтобы она больше никогда не поселилась в чужом сердце. Он бы так и сделал. Он бы отдал всё, если бы только это сработало. Но так не бывает. Боль не делится надвое. Она умножается в десять раз, когда разделяется между двумя. — Отец, который скончался на глазах детей. Мальчик, мозг которого умер от передозировки. Маленькая девочка, которая утонула спасая свою сестру. И Лиа. Я буду помнить их всех, даже когда остальные забудут. Я буду помнить их всю свою жизнь. Откидывая голову на чужое плечо и прикрывая глаза вместе с Джоном, шепчет Майкл, накрывая ладони Картера своими. И Картер знает об этом. О том, чего никто не сможет прочувствовать, смотря очередной медицинский сериал или читая очередную книжку. Ты теряешь их. Каждый раз. И к этому нельзя привыкнуть. Ты помнишь их поименно. Помнишь их лица и голоса. Их умоляющие взгляды и печальные позы их родственников. Ты помнишь дату и время их смерти. И они снятся тебе долгими безлунными ночами в беспокойных снах на сбитых влажных от холодного пота простынях. Потому что это часть твоей работы. Твоей гребаной жизни, которую ты зачем-то выбрал себе сам. Но… — Но десятки людей, которых ты сегодня спас, будут помнить тебя, даже когда ты забудешь о них, Робби. Они будут жить благодаря тебе. Поворачивая к себе чужое лицо и обхватывая его холодными ладонями, шепчет Джон, прислонившись лбом к чужому лбу, и, стирая шершавыми подушечками пальцев слезы Майкла, невесомо касается губами чужих губ. Боль не делится надвое, она умножается в десять раз, разделяясь между двумя. И растворяется в поцелуе, отдающем солью перемешанных слёз.