Последний Ваш приказ

Бенкендорф давно забыл, что собирался делать. Его глаза были прикованы к одному единственному человеку. При самом большом желании, да даже под угрозой пыток, он вряд ли бы смог отвести свой взгляд. Граф знал, если император прикажет, он пойдет даже на плаху, не сказав ни слова. Его преданность была сродни безумию. Казалось, он давно бы убил каждого, кто хоть на секунду смог усомниться в императоре. Но его связывала, не хуже самого прочного поводка, буква закона, которой он повиновался почти так же, как и Николаю I. Бенкендорф ни за что и никому не признается, что давно перестал верить в Бога. И на то есть свои причины. Бог покинул графа в тот момент, когда он встретился с острым, как кинжал, взглядом голубых глаз. Лезвие коснулось его души и навсегда оставило там гниющую, никак не заживающую рану. Ему ничего не осталось, как смириться с ней и продолжить существовать дальше, пасть подле причины своих несчастий и быть верным слугой до конца своих лет. Он думал о том, чтобы уйти, забыть все, как страшный сон, и никогда больше не слышать бархатный томный голос императора, от которого все внутри сжималось и рушилось. Но и этого Бенкендорф не смог сделать. Николай привязал его стальными цепями к себе и не собирался отпускать. Их невидимая связь причиняла графу физическую боль. Мигрени обрушились на него, как проклятье, за его постыдный грех перед императором. Он с мужеством переносил их, но с каждым разом ему казалось, что становится только хуже… Бенкендорф смог прийти в себя только тогда, когда уловил на себе пристальный, непонимающий взгляд императора. Граф тут же опустил голову, делая вид, что читает важные бумаги. Внезапно пронзивший его сердце стыд (его застукали, как мальчишку с рогаткой, разбившего стекло) не давал сосредоточиться, все расплывалось перед глазами. Он вцепился в собственную ногу, сжимая изо всех сил, чтобы боль наконец вернула его к прежнему состоянию. Вдох, выдох — и он снова безэмоционален и спокоен, как и всегда. Верный пес и слуга, который самолично протягивает поводок императору и складывает грозно лапы, готовясь в любой момент напасть, стоит только Николаю Павловичу приказать. Его преданная любовь к императору — самое страшное оружие государства. Она — бомба, не знающая пощады и не терпящая слабость. Она его сила и погибель. Тонкая грань отделяет одно от другого. И лишь вопрос времени, когда граф выберет второе…

***

Николай I был в бешенстве. Он расхаживал по своему кабинету с бумагой в руке, то и дело ее перечитывая. — Как это понимать, вы не можете найти Бенкендорфа?! Он, что, по-вашему, сквозь землю провалился? — отчитывал жандармов император. — Найдите мне его любой ценой. Сейчас же. — Будет сделано, Ваше Императорское Величество. — Так идите же. Что вы застыли, как вкопанные! — срывался на крик Николай Павлович. Жандармы вылетели из кабинета, не желая еще больше его злить, а император еще раз перечитал бумагу. «Ваше Величество, Николай Павлович, нижайше прощу Вас простить меня за все мои прегрешения пред Вами и государством. Я не смог оправдать Ваших ожиданий, моя рука дрогнула, я больше не справляюсь со своими обязанностями. Уверен, Вы найдете достойную замену. Теперь мне нечего терять (да и некого), и я могу наконец излить Вам свою душу. Уверен, как только Вы прочтете сие письмо, оно отправится в огонь. Только там ему и место. Мое признание — не исповедь, а лишь причина, по который Вы не будете меня искать. Я давно перестал обманывать себя. Вы стали для меня больше, чем просто императором, больше, чем господином, которому я служу из чистой преданности. А потому мои мысли греховны и неправедны. Вам бы следовало меня казнить за это, но я не хочу большого шума, не хочу бросать на Вас тень сомнения ваших подданных. Я справлюсь с этим сам. Думаю, это будет последний Ваш приказ мне, и я выполню его беспрекословно.

Ваш покорный слуга, Б.А.Х.»

Император со всей силы ударил по стене, шипя от бессилия. Ему казалось, что происходит что-то неправильное. Правду говорят, когда имеешь — не ценишь, а потеряешь… Мысли сплелись в большой ком, не желая распутываться. Еще с утра у Николая I было прекраснейшее настроение, даже пасмурная погода не могла его испортить. За дела он принялся сразу же, но когда обнаружил злосчастное письмо на своем рабочем столе, все переменилось. Цвета как будто бы потускнели и потеряли какой-либо смысл. Бумаги полетели со стола, произвольно падая на пол. Весь дворец превратился в хаос. Никто не хотел попадаться на глаза императору и злить его еще больше. Жандармы проверяли каждый уголок дворца в поисках пропавшего графа, а, не найдя, принялись и за весь город. Все было безуспешно. Может он и правда провалился сквозь землю? Может уж и нет его. Осталось лишь имя, да призрак прошлого — пустое место в кабинете, все также заваленное кипой бумаг. Император грустно смотрел на стол шефа жандармов, ища в нем хоть малейшую подсказку. Ему казалось, что это все сон. Сейчас он зажмурится, а когда снова откроет глаза, увидит знакомую фигуру, склонившуюся над очередной рукописью, подойдет к ней, заставляя поднять на себя преданные глаза и улыбнется самой искренней улыбкой, которую он позволял себе только при графе. Но вот он снова открывает глаза — а там пустота, пронзающая сердце. Пустота, которую-то и заполнить ничем не получается. Пустота, снова и снова съедающая изнутри и так потертую тяжелой судьбой душу…

***

Бенкендорф молча стоял в беседке, сжимая в руках пистолет. Он скрылся от чужих глаз, чтобы никто не посмел его потревожить. Это было его тайное место, о котором не догадывался даже император. По крайней мере граф был в этом убежден. Он не знал, сколько уже простоял здесь, но почему-то с места сдвинуться не мог. В голове звенела тишина, такая приятная и обволакивающая. Бенкендорф вдыхал свежий, мокрый воздух Петербурга, вглядываясь куда-то вдаль. Он думал о том, что сделал правильный выбор, только вот, все это теперь казалось ему до ужаса бессмысленным. Бенкендорф и правда хотел вернуться, сказать, что все это была глупая, дурацкая шутка, и он готов понести за нее наказание. Снова вытерпеть боль, снова продолжить существовать подле и нести это бремя ненужных никому чувств. Хотел… быть просто рядом. Но он то и дело всматривался в золотую гравировку на пистолете, где было выведено красивым каллиграфическим почерком «за верную службу Отечеству», и ему становилось смешно от собственных мыслей. Бенкендорф там никому не нужен. Император самолично вручил ему пистолет, чтобы, когда пришло время, граф выстрелил себе в висок по его же команде. От этих размышлений скручивало в животе, безумно хотелось пить, в глазах плыло от накопившейся влаги. Что ж, он не будет дожидаться этой команды. Пистолет коснулся виска, заставляя невольно вздрогнуть от холода металла. Рука на удивление не дрожала, а была спокойна, как и всегда. Он не молился. Граф не видел в этом смысла. Он не попадет ни в рай, ни в ад, а просто исчезнет, стирая все воспоминания у людей о себе. — Прошу тебя, не делай глупостей, — прозвучал надломленный, но такой знакомый голос. Бенкендорфа коснулась теплая рука, отводя пистолет от виска. Он не поворачивался, но знал, кто стоит за его спиной, и от этого осознания дрожь пробивала до костей. — Я ни за что тебе не прощу этого, — продолжал все тот же бархатный голос. Император наплевал на все нормы и правила, перейдя черту дозволенного. Он выдернул пистолет из руки Бенкендорфа и отбросил его в сторону, а сам обвил мужчину руками, прижимаясь всем телом и чувствуя, как тот дрожит. В движениях Николая Павловича чувствовалась неуверенность. Он боялся сделать что-то не так, не угадать. Он просто на просто не знал, как выразить графу свои чувства, как доказать, что все это не пустые слова. Бенкендорф молчал. Все, что он мог, он сказал в своем письме. Ему нечего добавить. Теперь очередь императора изъясняться. — Я чуть тебя не лишился из-за собственной глупости. Прости меня. Я не знал, насколько сильно ты был мне дорог, пока не почувствовал горький вкус потери, — Николай Павлович, немного согнувшись, положил свою голову на плечо Бенкендорфа, вдыхая знакомый, приятный запах мужчины. Сильные руки императора сжимали Бенкендорфа все крепче, будто бы переживая, что тот снова сбежит. Графу казалось, что все это иллюзия, подаренная смертью, чтобы умирать было не так мучительно больно. — Ваше Величество, Вы настоящий? — еле слышно спросил граф. — Самый что ни на есть, — также тихо ответил император, улыбаясь тому, что все-таки успел вовремя. Они так и замерли, не желая отстраняться друг от друга. Где-то вдалеке раздавались крики взволнованных жандармов, потерявших, помимо шефа третьего отделения, еще и императора. Бенкендорф не знал, жил ли он до этого момента, или просто существовал. Но сейчас ему казалось, что день, который должен был стать для него последним, на самом деле оказался первым, когда он наконец-то почувствовал себя по-настоящему счастливым.