Медленно

      Жар. Он пронзает всё его естество изнутри. Такой лихорадочный, обжигающий, будто всё нутро облили расплавленным свинцом. Пальцы дрожат, волосы прилипают ко лбу, и он молчит. Не может произнести и слова, смотря на него как на божество. Не смеет. Он ведь всегда был хорошим мальчиком для других, забывая про себя. Мягкий, удобный — идеальный предмет, которым можно пользоваться, не думая о цене.       Впервые встречает взгляд этого мужчины — этого чудовища — и падает на колени молча, без команд. Добродушно дарит ему контроль. Полный, беспросветный. Жаждет прикосновений, даже если те хуже пыток. Вожделеет темноту Реддла, когда ладонь скользит по его голове, безмолвно поощряя. Желает быть ведомым до конца дней своих, провожаемый тенью того, кто приговорил его к молчаливому, покорному сосуществованию вместе.       Он не хочет думать. Не хочет знать, что будет потом, в будущем. Будет ли завтра… Наступит ли оно вообще? Или ядерная бомба разразится сверхновой в небе над миллионами голов, погребая их всех под пеплом засушливого второго солнца? Пусть. Он не чувствует себя живым, не чувствует, что достоин молчаливого поощрения, застоявшейся воды в стакане перед кроватью. Он не человек более — лишь тень, лишь мясо того, кто раньше притворялся кем-то значимым для самого себя. Он хочет подчиняться, быть вместе с тупым стадом, как и миллиарды голов помимо него. Без желаний. Без мечты. В нём нет стремлений, нет кислорода. Он не может дышать ночами, задыхаясь в остром приступе одиночества и гнева на самого себя. Других он понимал — он не мог их ненавидеть.       Он бы и сам сбежал, да вот только оболочка телесная спутывает мысли страхом. Душа гниёт, мозг изобретает десятки способов исчезнуть, освободиться, но тело… Тело… Почему же ты такое глупое, тело? Работает на рефлексах, держит цепко: излучает инстинкты и не даёт дёрнуть столовым ножом на пару сантиметров глубже. Была бы у него палочка — стало бы легче. Секо решает множество проблем, даже такие невыносимые, как эта.       В его голове Реддл пронзает его живот снова и снова. Лезвие, такое изящное, словно семейная реликвия семейства Мраксов, входит под рёбра — сперва с правой стороны, цепляя печень, потом скользит влево, где глубже, за желудком, разрывает селезёнку. Снова и снова. Липко, горячо. И так по кругу. В фантазиях он умирает быстро. В реальности же — один-единственный сантиметр, оставивший после себя сбившееся дыхание, холодный пот и дрожащие руки. Отчаянное: «Почти!..» — так и не было никем озвучено. Даже в мыслях звучит фальшиво. Отчаянная, горькая ласка волшебника.       Он не может жить. Не может мыслить ясно, притворяясь живым, пока на самом деле является пульсирующим трупом. Лицо его бледно от бессонницы, голос срывается от крика, что некогда был скрыт молчаливой плиткой ванной комнаты. Второй голос — тот, что внутри — мерзкий, шепчущий насмешки, всё повторяет одно и то же:       «Ты лишний. Никому дела нет до тебя. Хорошо, что они ушли, сбежали!.. Хорошо, что они не видят тебя таким».       Гарри не имеет права жаловаться тому, кто протянул руку спасения, новой жизни. Но он сдавленно признаётся в своих мыслях, надеясь обнаружить среди них крошечный, пропитанный ядом крестраж. Том разводит руками — крестраж в глубокой спячке, реагирует только на внешнюю опасность, но никак не защищает от внутренней.       Поэтому он комкает и так помятый листочек с номером телефона Гермионы в памяти. Почтовый индекс Рона. Всех друзей. Закрывает за многотонной дверью, стирает, изгоняет, словно лживый экзорцист, пытающийся уничтожить дьявола из больного человека. Оставляет только пульсацию боли, тусклый свет луны, льющийся из окна, и зуд воспоминаний. Горечь ложится на душу мозолью, что томно ноет в груди. Тяжёлая, с горьким привкусом железа. Он не видит смысла её лечить, ведь это лишь вопрос времени — когда он надоест Тому и тот, наконец, пустит в него Аваду, лишая подозрительного блеска на дне вялой зелени.       Он знает, что поступает правильно. Он знает, что это его судьба — быть в одиночестве, дышать одним воздухом с психами и убийцами, потому что заслужил. Он рождён для Тома Реддла — для Лорда Судеб, что является ему во сне воплощением конца. Гарри тянется к нему, как мотылёк к огню, грозясь спалить порванное крыло. Даже если обратится в пепел.       Он — мальчик-который-устал. В котором со временем не осталось сил решать чужие вопросы, брать на себя чью-то ответственность. Он просто хочет исчезнуть. Не делать другим больно своим существованием.

***

      И снова жар. Горячая кровь стекает по бёдрам медленно, потому что по рукам, по животу — ни-ни! Почти лето, почти 30 градусов каждый день, а пугать остальных глубокими шрамами и ранами не хочется. Несмотря на то, что он живёт в одном доме с ещё большими психами, чем он сам.       Дрожащие пальцы сдавливают перо, выводя неровную чёрточку, потому что опять рецидив. Который за месяц? Второй? С завистью смотрит на сто шестьдесят восемь дней передышки, небрежно начерченных на обороте пергамента, которые тщательно считал в этом году. С гневом понимает, что очередной приступ, очередные спокойные полгода несутся в пустоту. Он снова не жилец. Труп с почему-то бьющимся в грудине сердцем.       Он откидывается на уютном стуле, закидывая голову на высокую спинку. Болит голова, и нет сил. Едва шевелит губами, произнося заклинание сушки чернил, но оно не выходит. Магия не слушается, потому что он сам этого не желает. Покорно сидит на месте, пока ткань пижамных штанов пропитывается багровым. Медленно передвигается по дому призраком, пугая Беллатрикс своим безумием и ржавым запахом за завтраком. — Ммм… Значит, ты снова начал?       Мужчина рядом едва ли узнаваем, едва ли любим. На самом деле — это самый любимый человек на свете, потому что никогда не смотрит на него сверху вниз, хотя должен. Смотрит с научным интересом, считает шрамы, выдавливая из них гниющую магию. Обскуры редко рождаются на глазах магов, так почему бы не изучить? Тем более что о взрослых не известно почти ничего.       Гарри радуется, что полезен. — Не нравится? — сердце падает так же быстро, как и наполняется жаром.       Рядом. Терпелив. Целует. Обнимает. Том дарит магические безделушки и сладости. Последнее — это именно то, что делает Гарри шлюхой. — Да как-то плевать, — мужчина затягивается сигариллой. Выдыхает грязный, магловский дым в воздух. Пытается заполнить его лёгкие дымом вместо кислорода. Пытается научить дышать собой вместо ненужных лёгких.       Поттеру не обидно… Нет. Он злится на себя, за то, что позволяет ранам раскрываться. За то, что не красив, этот шрамированный герой. Он злится на себя за то, что умеет ломать, но не созидать, даже если огромные полотна покрывал покрыты кровавыми пейзажами, нарисованными по памяти, а металлический запах добавляет картинам пару-тройку десятков галеонов ценности. — Скажи, что ты любишь меня… умоляю. Только сейчас. Больше ничего не нужно.       Он ненавидит, как жалко дрожит голос, как безрадостно сверкают глаза напротив. Скучный. Конечно. Он, готовый встать на колени за лживое признание своей нужности, унижается перед человеком, которого полюбил за несколько часов приятного разговора, где он ощущался нужным. Не обычным дополнением, героем без меча, а человеком с интересным мышлением.       Сердце трепещет. — Ты перестанешь заниматься хренью, если скажу?       Том ругается редко, вытягивая из обрывков души грязные словечки, услышанные в приюте. Ругается так, что щёки покрываются румянцем, и он зажимает уши, ненавидя себя за действие. За вопрос.       Для него это удар под дых. Конечно! Если его будут любить, то он перестанет! Он до дрожи в коленках полюбит поцелуи-бабочки на своих шрамах, забудет навечно о друзьях, потому что планета нашла своё солнце и готова изменить наклон орбиты ради него. — Если только твоя любовь — настоящая.       Лукавит. Ведь знает — стоит прошептать, как примчится быстрее гоночного болида из передач дяди Вернона, встанет покорно на колени и преклонит голову. Как в их первую, настоящую встречу. Он рождён для Тома Реддла — для Лорда Судеб, что является ему во сне воплощением конца. Гарри тянется к нему, как мотылёк к огню, грозясь спалить порванное крыло. Даже если обратится пеплом. — Хочу поцеловать тебя.       Реддл всегда ловко уходит от правды. Тянет его на себя, вырывая счастливую улыбку и смех. Гарри обнимается, улыбается во все двадцать восемь, потому что зубов мудрости ещё нет и вряд ли будут. Он врёт, что забыл о невозможности любить, о необходимости притворяться.       Ему льстит, что его обкусанные, сухие губы кому-то нужны. Да, он мало что видит из-за плохого зрения, но своего мужчину он разглядывает часами, чтобы разузнать каждый его секрет, скрытый под спокойной, бледной кожей.       Они целуются. Медленно. Ленивое движение губ, и он готов. Его руки дрожат, он испытывает самый настоящий оргазм. Его сердце пронзают медленно. Достают из всё ещё живого тела пульсирующий орган, истекающий кровью, и кладут на поднос, как самое важное блюдо сегодняшнего ужина.       Том… жалеет его, да? Потому что его любить невозможно.       Поцелуй превращается в солёные сгустки крови и слёз. Не вкусно, не любовно. Никак.       Мужчина уходит, забирая с собой поднос, оставляя рваную дыру в груди.       Он дышит. Вдыхает сквозь спазмирующие лёгкие дым, ощущает лёгкий аромат одеколона. Медленно…       Медленно, потому что умирать — это про «больно» и «медленно».       Гарри на дрожащих ногах подходит к столу, касается потными пальцами пергамента. На его губах — кривая усмешка. Он коротко вздыхает. Считает первый день.       Пора начать считать заново?