В тот день, когда мы расцветем одуванчиками и колокольчиками

Ничего странного в том, что раннее майское солнце оказалось холодным и колючим. Странным же Бомгю считал то, что на фотороботе Ёнджуна не было совсем ничего от Ёнджуна. Брови изогнуты под неправильным углом, глаза совсем не хитрые, а серые и безжизненные. Вечно кривые в наглой усмешке губы - прямые и скучные. Скука - такое скучное слово и уж точно не про Ёнджуна. Кричащая надпись: "Пропал подросток!" слегка истерлась временем и дождливыми месяцами, да еще и выцвела под тем самым холодным и колючим солнцем. Бомгю хмыкнул и легким движением оторвал от объявления часть с контактным номером. Скомкал в маленький шарик и бросил куда-то под забор. Искать исчезнувшего нет смысла, особенно когда он сам не желает быть найденым. Главное заключалось в том, что из жизни Бомгю он никогда не пропадал, а остальные пускай удавятся. "Чьи-то" длинные пальцы дернули Бомгю за капюшон, натягивая его по самый нос, а после легли на плечо. Чуть сжали и прошлись по торчащим косточкам лопаток. Только тогда в ноздри ударил терпкий цветочный аромат. Сладкий до того, что оседал на языке. - Хён... - проныл Бомгю, пока все та же рука трепала его по медвежьим ушкам, что торчали из злосчастного капюшона, который теперь на пару с отросшей челкой закрывали глаза, - Перестань подкрадываться. - Фу, глупость какая. Бомгю наконец расправился с преградой и теперь во все щенячьи радужки-бусинки смотрел на, наверняка, самого красивого человека во вселенной. Да, на фотороботе совсем не то. Черно-белое изображение не передавало алого оттенка отросших прядей, маленьких морщинок по бокам век из-за улыбки и вообще... Совсем ничего не передавало. Прошло много лет с их первой встречи, а всплеск ярких искр в кончиках пальцев так и не прошел. И всплеск этот побуждал ухватиться за куртку Ёнджуна и прижаться к нему так крепко, что законы физики в страхе начали бы переписывать сами себя. Так Бомгю и делал. Каждый раз. И каждый раз слушал сдавленный хрипотцой смех под ухом и чувствовал тот самый поцелуй в макушку. Тот, от которого легкие взрывались и дыхание пропадало на долгие секунды. И тогда все вокруг пропадало, пульверизировалось на атомы: ни людей, ни свинцовых туч. Только они. И только навечно. - Я тоже скучал, Бомгю-я, - мурлыкал Ёнджун куда-то в шею своему любимому душителю. Разорвать эти объятия сейчас было не в силах даже какой-то монструозной космической силе, поэтому весь мир просто сдавался, давая двоим утолить неутихающий тактильный голод. Холодные пальцы вдруг крепко обхватили щеки, зажали меж ногтями маленькую ранку на подбородке, от чего младший пискнул, - Быстро. Кто на этот раз? - Ким Минён, - Бомгю выпутался из хвата, ощетинился волчонком. Почему-то именно за этот вид Ёнджун был готов утопить всю землю в крови. Лишь бы он не менялся. До конца, - Разве я когда-то врал? - Умудряешься же попадать вечно в ситуации... - Не понимаю о чем ты. - То болонка за нос укусит, то в диком винограде запутаешься, - Ёнджун злорадно ухмыльнулся, - То словишь лбом падающую вазу-лягушку с гортензиями. - Хён, ты эту вазу и скинул на меня с чердака! - Разве? Мне казалось мы договорились, что это был призрак длинноногой госпожи. Бомгю скрипнул зубами, вновь услышав историю, коей его, мальчишку шести лет, пугали соседские ребята. Вообще, в детстве его многое пугало. Цикады, например. Гроза. Кан Тэхён из дома напротив. Только вот Ёнджун показательно прибил цикаду тапком, зажал ушки Гю клетчатым пледом, приказывая слушать только свое сердцебиение. А еще подправил физиономию неугомонному Кан Тэхёну. В общем, спасал малыша Бомгю в созданном вручную маленьком карманном убежище, где были только дружба, погоня за концом радуги и разведение ящериц в дворце-коробке. Не считая инцидента с вазой, конечно. Жаль, что всё рано или поздно кончается. И рассыпаются песочные замки, и разбегаются повзрослевшие ящерицы. - Ненавижу этот город, - наконец выдал Бомгю. Вяло как-то, точно в сотый раз озвучил всем известную информацию. - А я люблю. Здесь я встретил тебя. Эта часть Гымсана была, вроде как, заброшенной. По крайней мере людей здесь не водилось. Здесь вообще никого не водилось, даже бездомные собаки покинули этот забытый уголок. И только синицы напевали бесконечные песни, сидя на обвалившихся косых столбах. По совпадению, именно этот район был так облюбован двумя потеряными душами. И пока одна была потеряна номинально, то вторая - вполне реально. Вот, например, еще одно объявление с "не таким" лицом Ёнджуна. Непонятно, кто мог заметить его здесь - между покренившимся домом и бывшим ларьком мороженщика - но оно все же одиноко развевалось на морозном ветру, раздражая взор проходящего мимо Бомгю. Пропал - ушел сам, с криками и разбитой входной дверью. Подросток - когда-то в прошлом. Теперь Ёнджуну девятнадцать. Навсегда девятнадцать. Может, ему и самое место здесь. В пыли, забытии и свободе. Парни брели по витиеватым улочкам, расталкивали друг дружку, пинали камушки, ловили щеками и прядями волос ветер, укутывались в сгущающиеся закрученые облака. Каким-то образом место это, состоящее из высушенных артерий пустующих дорог, виделось им, по меньшей мере, парком развлечений. Или комедийным ситкомом без актеров. Можно собрать фигурку котенка из зеленых пластмассовых бутылок, привязать к "шее" пеструю ленту и представить себя кем-то, кем никогда не станешь. За высоким, наверняка столетним дубом, прятался непримечательный домик. Рыжая или...ржавая крыша, почерневшие окна, осыпавшийся кирпич. И буйный сад во дворе, который очень сильно пытался поглотить тот самый домик, да так сильно, что сделался практически болотом. Ступи на цветущую кочку и провались по колено. Ёнджуну однажды посчастливилось испоганить новые модные джинсы в вязкой грязи, после чего Бомгю строго запретили ходить в сад одному. И все-таки место это было волшебное. Особенно летними ночами. Поющие сверчки залазили под футболки, на дуб слетались крупные цветастые бабочки, а откуда-то из глубин болота точно булькал неведомый механизм. Бомгю, вроде, нащупал палкой шаткое дно. И очень расстроился, когда не обнаружил гигантских шестеренок, шатающихся болтов и часовых стрелок. А ведь они так часто ему снились. Ёнджун заверил, что тайна без ответа и есть магия. Гю знал, что Ёнджун не пустослов, потому легенда о шестеренках и часовых стрелках не исчезла в чертогах памяти. Они совершенно точно существовали где-то там, далеко внизу, за гранью тени. - Садись, - Ёнджун отряхнул махровое одеяло. Явно детское, сшитое из лоскутов разных полотенец. Его они кидали на изъетый молью диван, складывали вдвое, складывались сами. Сплетались конечностями, куртками, кроссовками. И мечтали о многом в тишине, - Я принес твои любимые печенья. - Буковки? - просиял Бомгю, залазя куда-то на колени Ёнджуна. Порой они сами не понимали, как умудряются сливаться воедино. Где чья рука, нога, сердце. Будто и были задуманы одним целым. - Буковки, - старший достал пакетик из рюкзака, высыпал на ладонь с десяток маленьких мучных изделий в виде латинского алфавита. Бомгю приловчился быстро создавать слова. "Кота" он отдал Ёнджуну, а "поэзию" съел сам. На вкус - как издевательство над здравым смыслом. Забавно и в тему, - А попить есть что? - Только вино, - пролепетали на выдохе. - Нет, вино на потом. - Хён, нам бы и на потом, и на сейчас хватило. Гю насупился. Внимание не обратили. Ёнджун взял фонарик, поводил по стенам. Соседняя ладонь прикрыла полоску света, оставляя только тусклое закатное солнце. Фонарик отбросили на облупившийся стол. В полутьме их лица белели, глаза же напротив мутнели и покрывались пленкой. Комната становилась прозрачной и растворялась, сливалась с пространством, крутила пируэты и вообще вела себя как что-то паранормальное, но парни привыкли. Все в этом доме было не так и так одновременно. Потому что он старый, разрушенный и неестественный. И потому что свой. Настоящий, ощущаемый, полный богов, ненужного хлама и цветастых бабочек. - Улыбнись, пожалуйста, - севшим голосом попросил Ёнджун, - Иначе чувствую себя дерьмом. - Временами в твоей прекрасности зияют пробелы. Бомгю-таки улыбнулся. На душе не полегчало, зато вокруг будто вещи налились красками. Теперь можно различить, что диван бордовый. Был когда-то. Стены пожелтевшие. Деревья снаружи в общем-то полны зелени. И вишня на другом конце сада все еще цветет. Точно паранормальщина. - Перестань расслабляться, хён. Знаю же, моя улыбка для тебя как укол адреналина прямиком в сердце. Проворные пальцы забрались под застежку ветровки, нащупали линию выступающих костей рукоятки грудины, умостились где-то там, под гулко бьющимся все еще живым органом. Он стучал в честь Бомгю, качал кровь в честь Бомгю, и вообще... Каждый нейрон в мозгу Ёнджуна воспевал Бомгю. И не было в этом чего-то удивительного. - Мне не нравится твоя самоуверенность. Напоминает мою мамашу. - Мы можем хотя бы раз не вспоминать твою мамашу, мою мамашу, и вообще ничьих мамаш и папаш? Особенно сегодня. - А я-то думал, сегодня прекрасный день, чтобы причаститься. Самое время. - Тебе настолько голову отбили, что это показалось хорошей идеей? - Бомгю-я... Оказывается, даже из самой закрученной позы младший мог выбраться за долю момента. Выбраться и вскочить на ноги с намерением деться куда-нибудь подальше от Ёнджуна, чтобы не почесать об его симпатичное лицо свои нудящие кулаки. Кто-то сказал бы, что это симптом цветущего пубертата, гормонального всплеска и прочую высокопарную, объясняющую все проблемы лабуду. На деле же, существуй на свете объяснение для любой царящей в голове эмоции, двое парней не сидели бы здесь сегодня. Не с таким настроем. Ёнджун знал: его прелестному щеночку требуется примерно три с половиной минуты, чтобы переварить собственные царапающиеся нервы, после чего тот преспокойно вернется в ласковые объятия. Это время он провел за посекундным пересчитыванием флуоресцентных крапинок на потолке, которых они принимали за звезды. Банально, но в фильмах, кажется, романтично. Бомгю появился примерно через три минуты и двадцать шесть секунд. Шмыгнул носом и вновь залез на диван, под тяжелую руку Ёнджуна. - Я прогулялся до кухни, выглянул на улицу, и... кажется, снег пошел. В мае-то. - Это будет самое стильное самоубийство. Они тихо засмеялись друг другу в губы. Со стороны - чистый парный психоз. Диагноз, мягкие стены, прием лекарств под присмотром врача. Внутри, в их истинной вселенной, идеальный намек от мира, что сегодня - тот самый день. У госпожи Ким, что присматривала за Бомгю в отсутствии родителей, было бесчисленное количество минусов и лишь один плюс. Во-первых, изо рта у нее несло чесноком и прокисшим молоком. А ведь старушка так любила наклоняться прямо к лицу подопечного, чтобы проверить правильность написанного домашнего задания. Хотелось сунуть искупанный в мыле пенный платок в эту раскрытую пасть, чтобы хоть как-то спасти ситуацию, но Бомгю так и не дошел до черты. Во-вторых, она считала себя достойной того, чтобы мочь выбивать телефон прямо из рук Гю. Пару раз даже экран треснул. А у госпожи Ким по швам треснула сумка, треснула помада внутри, и какой-то выпавший на пол бульварный роман тоже треснул. Вот это был скандал. Не так давно госпожа, втихую именуемая дряблой вешалкой, перенесла инфаркт. И вечно таскалась с огромным пузырьком забавных таблеток в форме смайликов. Возможно, это было низко. И злорадно. И вообще, смеяться над болезнью - грех, разве не так? Бомгю было плевать. Таблетки покоились в кармане его толстовки. Пусть помучается, бегая по аптекам, старая карга. Да, таблетки в форме смайликов были ее единственным плюсом. - Тебе не кажется, что мы герои какой-то дешевой мелодрамы? - Нет. В дешевых мелодрамах все доживают до бриллиантовой свадьбы. Рейтинги и законы жанра... Мы же скорее из какой-то дебильной пародии. Ну серьезно, - Бомгю помахал таблетками где-то перед старшим, - Это дерьмо в форме улыбчивых рожиц. Ёнджун гляднул на Бомгю внимательно и понял, что тот абсолютно точно не персонаж пародии. Бомгю это... Малиновый чай в дождливый день. Это ночник, прогоняющий кошмары. Это плеер с любимой музыкой из реклам, что крутили перед мультиками. Это эскимо с орешками, которое стучит морозом по вискам. Это полоска лунного свечения в постели. Это запах новых книг из типографии. Это то, к чему никогда по-настоящему не сможет притронуться кто-то вроде Ёнджуна. Потому что Ёнджун это паника от внезапно застрявшего между этажами лифта. Это разбитые в кровь колени и локти, к которым прилипла горсть грязи. Это тошнота от утренней тревоги. Это запертая в магазинном аквариуме рыба, ожидающая разделки. Это сбитый внедорожником и оставленный на обочине енот. В общем тот, кто хотел бы прямо сейчас вскрыться от запястья до плеча, слить всю безвкусную кровь в баночку и подарить Бомгю, как сувенир, с надписью на этикетке: "Вечно - тебе". В качестве поделки на полке он был бы более полезен. - Хватит надумывать, хён. Ах да, кроме того, Бомгю был тем, кто умел читать мысли. Или просто слишком хорошо знал Ёнджуна. Или не было ничего не очевидного в мыслях Ёнджуна, что всем вокруг становилось понятно и без слов. Или не всем. - Ты точно настоящий?... - Ёнджун медленно моргнул, сгоняя наваждение. Все осталось прежним, только солнце окончательно село и укутало комнату в спокойствие и блажь. - Нет. Я топливо для машины, которое поддерживает твои жизненные функции и развлекает твой воспаленный церебрум, пока за пределами матрицы инопланетяне проводят анальное зондирование, пытаясь смешать твои гены с генами домашнего скота. - И как же анальное зондирование связано с генной инженерией? - Извини, это конфиденциальная информация. - Понятно. Разбуди, когда на моем лице отрастет свиной пятачок. - В этой версии реальности ты останешься все тем же красивым парнем из школы Мунсон. - Ну уж нет. У меня появились планы на крученый хвостик. В кукольных глазах Бомгю сияли фальшивые звездочки с неба-потолка, а легкая улыбка уводила старшего в дрему. Ему было горько от того, что скоро все кончится. По крайней мере "в этой версии реальности". Ему хотелось верить, что где-то найдется место для них двоих. Где-то, где будет не так темно и холодно, как в развалившемся домике, в прогнившем Гымсане, на расколовшейся Земле. Время ползло вперед, постоянно обгоняя их. Ползло и издевалось. Все, к чему они стремились - замереть в моменте, в одной точке, вдвоем. - Дай еще буковок. На этот раз Бомгю составил целых три слова. Чудо, шоколад, встреча. Бессмысленный "шоколад" отправился в рот Ёнджуну. У того наверняка рецепторы заиграли мятой. "Чудо" смаковалось долго. Гю тоже пытался выцепить что-то рецепторами, но получался только вкус песочного печенья и горечи. Он потянулся к щеке старшего, легонько лизнул ее языком. Тот в недоумении вскинул бровь. Кожа Ёнджуна была на вкус как чудо. Точно он и вправду закусил букет свежих полевых цветов. Странно. Бомгю приложил ладонь ко лбу - не горячий. Значит, все по-настоящему. Ёнджун состоял из проклюнувшейся в росе травы, из одуванчиков и колокольчиков. Бомгю не помнил, откуда знает этот вкус, но он определенно описал бы его так. - Сегодня я оставил Субину записку. Написал что-то до ужаса затасканное и шаблонное, что даже удержать в памяти не могу. - Я ничего не писал Каю. Он же, дурёха, расплачется. Всех на уши поднимет, - Бомгю доедал "встречу" и кривил красивое лицо. Вновь вкус без вкуса. Ёнджун приглаживал его чуть растрепавшиеся в прошедшем гневе волосы. На солнце - как топленое золото. Светят так ярко, что глаза щурятся. Сейчас, в темноте, почти черные, сжирающие последние лучи, но такие мягкие, родные, что пальцы сами в них зарывались. Терялись в густых прядях, оттягивали их от корня, вновь прижимали обратно. Закручивали в кудряшки, а они неизменно водопадом касались воротника. "Сердце человека - к человеку" - так написано в Библии. "Сердце - орган конусовидной формы, состоящий из мышечной ткани" - так написано в детском справочнике по анатомии. Сердце Ёнджуна - гниль и обломки увядшей мечты. Бомгю - красная нить, до поры до времени связывающая разлагающиеся куски. Есть тонкая грань между влюбленным и безумцем. Бомгю балансировал на ней из последних усилий, планируя сегодня наконец упасть. Если сердце кровоточит, значит это кому-нибудь нужно? - Хён. Пообещай, что... Пообещай. Где бы мы не оказались, ты будешь искать меня. - Где бы мы не оказались, Бомгю-я. В аду, на космических задворках, под трехметровым слоем влажной земли. Я найду тебя. Клянусь. Сегодня их слезы должны были стать хрусталём. И когда-нибудь, спустя тысячи лет, кто-то найдет их. И спустя тысячи лет кто-то поймет, что здесь, в крошечном домике, в крошечном Гымсане, существовало что-то. Больше, чем привязанность, дружба, любовь. И хрусталь этот будет сильнее любого металла, и резать будет острее любого ножа, и говорить будет больше любых слов. И пронесется по темному небу, и распадется на миллионы драгоценных звёзд. И навсегда останется предрассветным заревом, эхом в грозу, пением хрупких цикад. А пока они поддавились безумству. Сливались ребрами, проникали под кожу, оставляя поцелуи-загары. Ценили друг друга так же сильно, как ненавидили мир. Кусали оголенные провода, бились в истерике, прятались в тельцах цветастых бабочек, летели над городом, обжигались грёзами, и ждали полуночи. А когда растущая луна поднялась достаточно высоко, поняли - сегодня они вместе, как никогда раньше. Сегодня они так крепко безумны, что способны утонуть, не расцепляя объятий. - Что же. Всё создано без нас. И не для нас. Мир верен себе. И мы себе верны тоже. Значит, кому-то просто не повезло. Я не думаю о правильности наших действий, потому что мы ничего не потеряем. И мир не потеряет никого. Бомгю улыбнулся, глядя в окно. Майский снег тонким слоем укладывался в саду. В наступивших сумерках он был светлее и чище любых намерений. Люди, оказывается, знают много чего интересного. Как радиация оседает на собачьей шерсти. Как подарить слепым возможность ходить по улицам. Как лгать родным. Как притворно плакать. Никто из ныне живущих не знал, что двое парней под протекающей крышей старого дома сжимали в ладонях все свои силы и слабости. Как один из них откупоривал деревянную пробку из винной бутылки, а второй делил горсть смеющихся таблеток ровно на половины. Иногда кто-то решает остаться вместе. И это не так радужно, как в сказке. Потому как по-настоящему вместе - тихо и спокойно. Может, больно. Бомгю надеялся, что нет. Он молча молился, чтобы Ёнджуну больше никогда не было больно. Вселенная и так была щедра на боль и предательства. Только не сегодня. - Скоро, - Ёнджун принял таблетки. Рожицы глядели на него уже не с злорадными, а сочувствующими улыбками. Он оскалился в ответ. Ему не нужна жалость, - Когда сойдет снег... Мы расцветем одуванчиками и колокольчиками, покроемся влажным мхом, а птицы совьют гнезда в наших суставах, - Он поднес свою ладонь ко рту Бомгю. Младший отзеркалил, - И тогда мы станем домом для новой жизни. Комната превратилась в расплывчатую картину, будто смотришь на все через запотевшее стекло. Бомгю дернулся к протянутой руке, крупным глотком спустил все таблетки. Ударила мелкая дрожь, острые края рожиц царапнули глотку. Ёнджун тут же всучил младшему бутылку. Дешевое вино противными нотками прокатилось вниз и теплотой утекло в желудок. Бомгю усилием воли выдавил улыбку. Оперся кулаками в колени. Кристальная капля потекла по щеке и упала прямиком в горлышко. Терпимо. Ёнджун перенес все более гладко. Разом выпил большую часть того, что, по-хорошему, вином называть было бы притворством. И смелой лестью. - А вдруг после нашей смерти произойдет что-то интресное? Ёнджун поглаживал скрутившегося клубочком на своей груди Гю. Послышался слабый смешок. - Например? - Например... Мухи подружатся с пауками. - И люди начнут богатеть на лоторейных купонах, ага. Мне без разницы. Пусть хоть планету из Солнечной системы выкинет и унесет в другую галактику. - О, в таком случае действительно лучше умереть сейчас. - Поздно думать о том, что лучше, хён. И пускай. Я не жалею, - Бомгю дернулся, вытянул голову и глупо хлопнул глазищами, - Смотри! На оконной раме сидел...попугай. Зеленый такой, крупный. Вертел клювом, почему-то совершенно не пугаясь двух зашевелившихся в углу темных пятен. Бомгю бы вылез поглядеть поближе, если бы не прокатившаяся по телу ломота. Его это не потревожило, не удивило, скорее заинтересовало. Он попытался сосредоточиться на собственных ощущениях, почувствовать тошноту или потерю ориентации, но все сводилось к ноющим костям и подступающей сонливости. Ёнджун утянул его обратно. Уложил, как раненного зверька, переплел руками-паутинами. Попугай невозмутимо спрыгнул на пол, аккуратными шажками подобрался ближе. Изучающим взглядом прошелся по сломанному шкафу и застыл, услышав шуршание в стене. Крысы тоже забредали сюда. - На тебя похож. Инстинкт самосохранения отсутствует. - Хён... Он просто домашний. Потерялся, бедолажка. - Я тоже потерялся. - Или нашелся? - От тебя попробуй сбежать, ага. - Не пробуй. - Не буду. Снег вдруг повалил еще более пушистыми хлопьями. Аномальный циклон, не иначе. Конец света, армагеддон. Последняя битва жизни со смертью. Двоих на бордовом диване все устраивало. Даже холодно не было, разве что капельку зябко. Они подтянули края одеяла к поясницам, лучше не стало. Может, это побочный эффект от наступающего умирания. Или просто игры плохой погоды. Или заигрывания. - Теперь я думаю, что мне хватило счастья, хён. Ты очень большое счастье. Оказывается, я любимчик Фортуны. - Когда это ты начал верить в удачу? - Вот прямо сейчас, - кивнул сам себе Бомгю, - Время теперь кажется тягучим. "Перед смертью проносится вся жизнь", так говорят? Думал, это чушь. Но, кажется, сейчас я впервые смог рассмотреть свое существование с позиции наблюдателя. И да, я был очень счастлив. С тобой. - Бомгю-я, я счастлив, что ты был счастлив... - Странно... Весь день я думал, что многое скажу тебе. Самое важное, чтобы ты не посмел никогда забыть. А сейчас и сам забыл, что хотел поведать. Думаю только о том, вернется ли попугай домой. Холодно и серо здесь для такой яркой птицы. Как бельмо на глазу. Хён?... - в ответ что-то слабо промычали. Как бы оповещая: "Я все еще здесь и все еще слушаю всю ту чушь, что льется из твоего рта". Бомгю крепче прижался к тихому сердцу. Удары - размеренные, медленные, потухающие. Каждый, как черточка в коде Морзе. И только один человек мог его разгадать, - И я...люблю тебя. Сейчас и до конца.